демон

Вечных изгнанников ждёт лишь гонение. К худу ль, к добру ль, — всё зависит от случая, Сблизит нас вновь ко всему отвращение, Свяжет нас дружески ненависть жгучая. Адам Мицкевич, «Оба смотрели мы в разные стороны» (1)

      Была густая ночь: в её объятиях — весь город, подхваченный лунной дымкой, льющейся с небес, будто мост, соединяющий рай и землю обетованную.       — Я сожгу эти эскизы, — раболепно шептал себе под нос Врубель, ходящий от стены к стене, рассеянно роняя из рук трубку, из которой после скорого падения сыпался весь индийский табак — хороший, терпкий, — и образовывал чёрную гущу, чем-то напоминающую стаю ворон, кружащуюся над мёртвыми. — Предать пламени, — говорил Врубель.       Было душно — летняя ночь жарким воздухом вторгалась в кабинет художника, иступлёнными волнами разгорячённого потока обхватывала горло. Жадно хотелось пить: рука несмело потянулась к гранённому стакану, наполненному охлаждённой водой; поставив стакан обратно на стол, он краем глаза заметил переливающийся, искрящийся свет, преломлённый гранями стакана. «Будто огонь от свечи в храме», — думал он.       Расхаживая по комнате, он то и дело останавливал взгляд на пустом холсте. Белоснежное пространство в искусственном освещении казалось натянутой смугловатой кожей — аккуратно срезанной. В углах — мелкая штриховка углём, прерванная резким движением вверх. Безумным порывом была прочерчена длинная, угловатая линия, обрывающаяся на другом конце холста. Врубель был в отчаянии.       Однажды во сне — кажется, недели две назад, — ему привиделся зачарованный сон, иногда пугающий художника. Он будто стоял у острых, высоких скал, на безжизненной поверхности которых удивительным образом, сплетаясь меж собой, росли никогда им невиданные цветы; и среди этого буйства, борьбы жизни и смерти, — сидел он: молчаливый юноша с обнажённым торсом, задумчивыми глазами, смотрящими в рассветную даль. Фигура его вся была несуразно огромная, но поражающая своей необычной красотой мужского тела.       И всякий раз, деля ложе со своей возлюбленной, он надеялся во сне увидеть этот образ, но, закрывая глаза, в пунцовой тьме закрытых век ему виделись лишь смутные, угловатые черты лица: огромные, светящиеся, подобно фианитам, глаза, большие, сжатые губы, углы которых редко поднимались вверх, изображая подобие усмешки, горбатый нос, кажущийся затенённым спадающей прядью чёрных кудрей, — всё это художник, закрывшись, исступлённо рисовал углём на пергаменте, не редко в порыве гнева разрывая их и разбрасывая по комнате.

Печальный демон, дух изгнанья… (2)

      Он ходил, измеряя комнатное пространство шагом, постукивая пальцем о палец, будто создавая какой-то ритм. Врубель, бормоча себе под нос эти строки, рассматривал иконы, расположенные в углу кабинета. Он пытался найти в них хоть тень своего ночного образа — но подсвеченные божественным светом, их лица, изображающие прозрение, были слишком вычурными. «И разве есть присутствие святого духа в его взгляде?» — невольно подумал художник.       Подойдя к раскрытому окну, он выглянул в ночь. «Не там ли он среди разорванных звёздной нитью облаков парит?» — думал Врубель. Художник медленно, словно каменея, отошёл от окна. Помеченный тенью безумия, он бросился к иконам и, сделав над собой усилие, рывком сорвал их со стен; ударившись об пол, дерево треснуло, а изображения святых исказилось, будто незримое пламя охватило их.       Резко обернувшись, он одной ногой опёрся на подоконник, другой — всё ещё крепко упирался в пол; набравшись смелости, он взглянул на небо, обрисованное жёстким контуром сафьяна, воздел руки вверх и крикнул в пространство:       — О падшее создание неба, чьи помысли огнём закалены, приди ко мне, приди!       Чья-то тень мелькнула в небе, а затем, блеснув, словно комета, что-то огромное, переливающееся серебром, вынырнуло из темноты, приближаясь на свет, украдкой выглядывающий из окна; художник, как обожженный, отскочил от окна, прикрыв лицо руками. Опустив их, Врубель остолбенел: древний страх сжал его тело, и холод, ворвавшийся в комнату, пронзил его тело огромными иглами.       Огромные водянистые глаза демона равнодушно смотрели на художника. В них отражалась пустота — возможно, это и был ад: представляющий из себя бездонную чёрную яму. Врубель отчаянно пытался оторвать свой взгляд от молчаливого существа, сидящего на подоконнике: большие и сильные руки свободно раскинулись вдоль атлетично сложенного тела, обтянутого упругой кожей, сверкающей, точно листва оливкового дерева: на плечах — мантия, шитая будто из павлиньих крыльев, переливающихся то золотом, то охрой, то аквамарином, то базальтом, то малахитом; чёрные вьющиеся волосы, длиной отросшие по плечи, очертили косой линией лицо — худое, озлобленное и в то же время прекрасное, выражающее страдание, и на нём — пара глаз: безжизненных, бесцветных, безразличных и неумолимо жестоких, диких; казалось, языки пламени, горящего внутри души — если и была в душа в нём — отражались янтарными всполохами, и угасали, и тлели, будто угли, и потухающий огонь ада, в последний раз всколыхнувшись алым отсветом, с новой силой загорался.       — Ты ли звал меня? — сказал демон.       Голос — будто рёв свирепого моря, — прогремел в комнате, заставляя стены содрогаться от шума, от силы каждого произнесённого им слова; и в то же мгновение голос казался Врубелю отдалённым, глухим эхом, брошенным в глубь сырого ущелья. Художник оторопел. Слова будто потеряли звучание — или голос потерял силу? «Я словно статуя перед ним, — думал Врубель. — Не Бог, не Дьявол — а спесь свободы и предсмертной муки человеческой души».       — Али немой, али глухой? Коль молчишь и слова вымолвить не можешь, так зачем же звать? — голос становился громче, разрывая тишину, повисшую в комнате.       Врубель выронил трубку, держащую в руке. Он хотел было наклониться и поднять её с холодного паркета, заляпанного краской, покрытого мелким мусором и клочками разорванной бумаги, на которых тут и там виднелись наброски губ, кистей рук, обнажённых стоп и крыльев — огромных, напоминающих собой крылья ястреба: отливающие лёгкой позолотой и белоснежной горизонталью.       — Я… — начал было художник и в тот же миг замер.       «В бреду ли я? Или нахожусь на периферии бреда?» — размышлял он. Сделав над собой усилие, Врубель сказал:       — Должно быть, я сумасшедший, ведь ты — плод моих фантазий, ты — дитя рук моих и глаз моих. Так повинуйся же мне! Подойди к ногам моим, будто раб, и целуй перстни мои, словно я царь твой!       Демон улыбнулся. Слегка откинувшись назад, растрепав чёрные кудри, он засмеялся, и смех его переливался звоном, наполняющим помещение холодом, мерцающим и звёздным.       — Коли ты — Царь мой, — вздыхая, ответил демон, — так почему же боишься меня? Коли я раб твой — отчего бичом не хлыщешь меня за моё неповиновение? — существо, издеваясь, ловко спрыгнуло и, плавно ступая голыми ступнями, вплотную подошло к художнику.       Ростом демон превосходил Врубеля. Широкоплечий, пахнущий лесом и зверьём, демон наклонил голову к лицу художника, силой схватив за подбородок длинными пальцами.       — Ты ли, — грозно шепча, сказал демон, поднося искажённое испугом лицо художника к своему, не отрывая взгляда, — смеешь называть себя моим царём, человек Адама? Ты ли, подобие Бога, рабом меня смеешь своим сделать?       — Смею, — сказал Врубель, убирая с лица своего горячие руки существа. — Я не боюсь тебя: я — царь твой и властитель твой!       Демон ошеломлённо смотрел на художника. Он отвернулся, подбирая полы мантии, и затем, резко обернувшись, обхватил сильной, мускулистой рукой шею Врубеля, приподняв его над полом. Сколько ярости и гнева видел он в его взгляде, искажённом и пылающем, сколько ненависти и призрения было в его устрашающе спокойном лице.       — Слова твои сильны, — прошипел демон, словно змей, — но сам ты предо мной — слаб.       — Отче наш, — начал было художник, — иже еси… (3)       Демон разразился гоготом; свободной рукой он прикрыл глаза, и весь, дрожа от смеха, отпустил испуганного художника.       — Ни воды святые, ни молитвы Иисуса из Назарета не спасут тебя, — лукаво улыбаясь, сказал демон. — Коли звал меня, так отчего прогонять?       — Тебя нет, — повторял Врубель, приходя в себя, — тебя вовсе нет здесь, ты — всего лишь сон во сне, не заканчивающийся кошмар.       — Уверен ли ты сам в этом, господин? — сказал демон, наклонившись к лицу художника. — Я далеко не иллюзия.       Рука демона легко скользнула по щеке ошеломлённого художника, обжигая её раскалённой кожей, будто вместо крови — жидкий огонь, растекающийся по всему телу. Он приподнял художника, проводя указательным пальцем по изогнутой линии дрожащих губ; полуприкрытые веки демона дрожали, скрывая блеск огромных глаз, внимательно изучавших угловатые контуры лица Врубеля, не двигающегося и не дышащего.       — Я вызвал тебя для написания картины — не более, — пролепетал Врубель, облизывая сухие и потрескавшиеся от жажды губы. — Ты — моё творение, что я увидел во сне!       Демон качнул головой, встряхнув непослушные чёрные волосы; он улыбнулся и медленно направился к распахнутому окну, обнимая себя за плечи.       — Меня ли хочешь писать краской? — спросил демон, стоя спиной к художнику и рассматривая ночное небо, подернутое мягким перламутровым сиянием луны. Мантия демона переливалась, искрилась и, казалось, загоралась огнём магических камней.       — Тебя, — сказал Врубель. Он зачарованно наблюдал за оттенённой фигурой создания, равнодушно спокойного, и этот покой, подумал художник, можно достичь, лишь познав саму бесконечность в вечных скитаниях среди величественных гор, укутанных туманом. — Увидев тебя во сне, я повредился рассудком: и каждую ночь, засыпая, я молился, не зная кому, чтобы вновь узреть тебя; предаваясь сну, я видел лишь твои глаза и губы — и ничего больше; я призвал тебя, чтобы ты явился мне, как в прошлый раз, той ночью, задумчивый и одинокий, среди молчаливых скал и буйства цветов, растущих, будто копья, направленные в небо!       — И ты хочешь избавиться от меня, изобразив и заключив на своём полотне? — улыбаясь, спросил демон.       — Я никогда и ни за что не потревожу твоих странствий, — залепетал Врубель, бросаясь в ноги к существу. — Я хочу избавиться от ужаса, преследующего моё стенающее сердце!       Демон обернулся к художнику, слегка наклонив голову вправо, и, словно подлетев, он приблизился к Врубелю; близость их тел одурманивала художника, и в то же мгновение — заставляла внутренне содрогаться его.       — Знавал и до тебя безумцев, — проговорил демон, склоняя голову всё ниже к лицу Врубеля, будто к поцелую. — Никогда понять не мог — ежели дар от Бога дан, то зачем взывать к нам? Мы не шестикрылые серафимы, вдыхающее прозрение божье, мы не дарим жизнь — мы сеем лишь страдание, мы вечны, как сама жизнь, и будет окончено наше странствие долгое, как сама она вся иссякнет в этом мире. Так чем не мил тот шестикрылый серафим, что правду заставит глаголить, располосовав грудь мечом? (4)       — Во сне своём кошмарном я лик твой угадал, и то был не ангел, не дух святой, сошедший с небес, а был ты: сеятель ужаса на этой бренной земле.       — Ты сам меня призвал, и я позволил встрече нашей случиться, — сказал демон.       — Нет, я не смел призывать тебя! Во сне находил я спокойствие, пока не узрел лик твой задумчивый, и с тех пор жажда заковать тебя, обездвиженного, в краску, не покидает меня!       Демон, обернувшись лицом к художнику, подошёл к нему и заключил его в объятия свои, укрыв полами мантиями. Сильные руки демона прижимали Врубеля к груди, и художник ощутил жар, исходящий от тела демона. Существо быстро подлетело к раскрытому окну и бросилось в ночь. От страха, подступившего к горлу, Врубель закрыл глаза, и затем он почувствовал, как сильный поток воздуха ударяет ему в лицо; лёгкость, невесомость и даже некая пустота наполнили его.       Раскрыв глаза, он увидел под собой город — а может, лишь какую-то малую часть? Он видел мелкие, тлеющие огоньки, аккуратные дома, убаюканные спустившимся ночным мраком — тёплым и вязким. Звёздный свет нежным отблеском ложился на зеркальную гладь озера, окружённого тёмным лесом, а луна, думалось Врубелю, была неловким мазком на вышитом из сапфировой ткани ночном небе. «Нет, не только сапфир», — говорил себе Врубель. Он внимательно изучал ночной небесный каркас, каждый переливающийся оттенок чёрного, чёрно-лилового, а где-то рядом с лунным сиянием — уместно был использован полуночно-синий, плавно и легко искрящийся. Врубель испытывал детскую радость, и его руки готовы были рисовать.       Он поднял свою голову, чтобы узреть своего демона в полёте. Не было лика у него, но был он прекрасен, словно ночь, укутанная небесами и овеянная северным светом звёзд. Не было ангельских крыльев, но были павлиньи крылья, широко раскрытые и рассекающие взмахом ветер; они горели драгоценными камнями, сверкали тёмно-зелёным, как благородная листва кипарисов, искрились бронзой и благородным горным минералом. Не было, казалось, и тела, — лишь оголённая душа, жаждущая свободы и испытывающая необъяснимую тоску.       Не было и голоса у демона, был стон, болезненный стон, срывающийся с губ умирающего. Ветер был вздохом из напряжённых уст, сжатых в тонкую линию. Он летел, равнодушно смотря вперёд, и Врубель невольно задумывался, что сам космос — или же хронос! — несли его в своих руках к краю земли, где вечное море, сливаясь с сиянием рассвета, обретало покой; и, засыпая, оно в последний раз охватывало разрушающей силой выжженную луной гальку, создавая шум, подобный грозе.       Не было и самого демона — он являлся пустотой, но имел физическую оболочку; и лишь огромные крылья напоминали художнику о его животной, дьявольской природе.

***

      Врубелю думалось, что они пролетали над всем миром — пустыни простирались под ним, и видел он древние храмы Египта, разрушенные и засыпанные раскалённым песком, освещённые лунным светом, и лишь на песчаных буграх останавливались чародеи-арабы, разводящие костры; они пролетали над великим океаном, бушующим и разбивающим своими волнами странствующие корабли, а воды, поглотив обломки, тащили на дно; пролетали они над вечными льдами арктики. Холод кольнул Врубеля, и какая-то скорбь зародилась в его сердце при взгляде на бесчувственные льды и заснеженные горы.       Вдруг демон стремительно поддался вперёд, увеличивая скорость полёта, размахивая крыльями сильнее, создавая мощный поток воздуха. Очертив ночной небосвод, демон, сделав манёвр, опустил крылья и оба рухнули вниз, подобно брошенному камню в бездну ночи.       Врубель прикрыл лицо руками: ветер хлестал щёки холодом. Приземлившись, Врубель обнаружил, что стоит на коленях. Приподнявшись, он прищурил глаза от яркого, ослепительного света. Привыкнув и протерев глаза, сердце его остановилось. Точно в том самом сне — он увидел скалы, множество острых и высоких скал, похожих на закаменевшие тела первых людей; бескрайнее море молчало, оно не двигалось, словно застыло; сама жизнь здесь застыла, не было не птиц, пролетающих над водами моря, сидящих и вьющих гнёзда в тёмных гротах. Только солнце, легко и тихо поднимающиеся над радостью смерти, дарило свет: языки пламени поджигали облака, и те, сгорая, ярко вспыхивали, гасли и исчезали, и солнечные лучи пронзали своим остриём тёмные и недвижные воды; раненные, их кровь растекалась волнами, шумными и ласковыми, обхватывающими подножья застывших монолитов.       — Здесь, — прервал торжественное молчание, — край земли, и сюда, предавши Бога, упал я звездой ночной.       Врубель обернулся к своему путнику. Озарённый солнечным светом, он, скрестив руки на груди, задумчиво смотрел в рассветную даль. Он стоял полуобнажённый, и взгляд его, полный печали, не двигался. Затем, подойдя к саму краю скалы и обнажив свою спину, он сел, оперевшись на острые камни. Дикие и никогда не виданные цветы стали распускаться. Остро пахнущая утренняя роса, будто бриллиантовая россыпь, переливалась на лепестках. Демон обнял себя за колени, и его кожа, освещённая нежным утренним светом, казалась художнику каменистой. Сплетённые пальцы существа, красивые руки, спокойное и в тот же момент напряжённое тело, прекрасное и угловатое лицо с бесцветными глазами, — всё напоминало в нём ангела, богом рождённое создание, непорочное и чистое, свергнутое с вершин рая за неповиновение и непокорность отцу своему вездесущему; художнику казалось, будто сам демон — добро, освобождённое от безгрешности.

Давно отверженный блуждал В пустыне мира без приюта: Вослед за веком век бежал, Как за минутою минута… (5)

      Отверженный светом и принятый тьмой, он внушал в сознание художника необычайное чувство. Врубель, улыбаясь собственному безумию, очарованный красотой падшего ангела, невольно подумал: «Я готов быть Гефестионом для него, лишь бы он стал для меня воплощением Александра». (6)       Врубель вплотную подошёл к демону, но тот, не отрывая взгляда, неподвижно сидел, омрачённый тенью тяжёлых дум своих. Художник захотел коснуться его лица: провести рукой по контуру скул, очерченных отступающим ночным мраком, прикоснуться к его губам и плечам, зарыться пальцами в волосы, пахнущих ветром и свободой духа.       — Ты всё ещё убеждён, что я — сон твой? — спросил демон.       Удивлённый Врубель стыдливо поднял взгляд на существо. Художник далеко и сам не понимал, находится ли он в долгом сне, который ему бы не хотелось прерывать, или же в устрашающей, околдовывающей своей красотой реальности.       — Я и сам не понимаю, где я, — сказал художник, — и не знаю, в праве ли я считать, что ты — всего лишь грёза?       Демон поддался вперёд, приблизившись к обеспокоенному лицу Врубеля. Взгляд безжизненных глаз скользил вдоль всего лица художника, словно сам он хотел нарисовать его.       — Я тот, чей взор надежду губит, я тот, кого никто не любит, — шептал демон, взяв лицо художника в свои руки, — я враг небес, я зло природы, и, видишь, — я у ног твоих! (7)       И, склонив уста свои к устам художника, демон поцеловал его. Врубель закрыл глаза и обмяк. Он наполнился жизнью и познанием смерти в тот миг. Не было ничего, казалось художнику, лишь их объятия, прикосновения и поцелуи…       Проснулся Врубель в поту, поздним днём. Жена его сидела на краю постели, уставшая и не выспавшаяся. Заметив, что муж раскрыл глаза, она придвинулась к нему, коснувшись мокрого лба.       — О, мой дорогой Михаил Александрович! — сказала она звонком голосом. — Вы лихорадили, мы уж думали, что чахотка, все перепугались! За доктором посылали, но тот сказал не беспокоить ваш сон.       — И сколько же спал я? — спросил обеспокоенно художник.       — Дня два, — покачав головой, сказала Надежда. — Я так перепугалась, свет мой.       Врубель привстал на локти и, улыбнувшись, поцеловал свою жену в висок.       — Я жив и полон сил, — сказал художник. — Я готов писать демона.       Он закрылся в своей комнате и не выходил оттуда. Каждый день, не щадя себя, он закрывался на четырнадцать часов. Жена изредка заходила в комнату мужа. Когда он разрешал, она не могла увидеть таинственное полотно — Михаил тщательно прикрывал его огромной, потрёпанной тканью. Заботливо прося не забывать о собственном покое, жена ласково глядела на мужа; он обнимал её крепко и целовал в губы, говоря, что он находится в небывалом вдохновении. Шли месяца, и жена часто слышала от своего мужа, что он многим недоволен в своей работе: то голова получалась несоразмерно большой с телом, то глаза получались не такими, то же положение рук не устраивало его.       И наступил 1891 год. Врубель, сделав последний, лёгкий мазок кисти, спустился с небольшой приставной лестницы, снял с себя мокрую от пота рубашку и радостно закричал на весь дом.       — Я покорил его!       Жена, поднимаясь в кабинет мужа, недоумённо смотрела на него.       — Кого же ты покорил? — спросила она. — Самого дракона?       Врубель лишь молча указал на картину. Обернувшись, Надежда замерла. Она видела ранние эскизы «Демона сидящего», но увидев его полное изображение, она потеряла дар речи. Казалось, будто сам Бог перед ней: землистая кожа, освещённая лучами солнца, мозаично переливалась пятнистыми мазками; задумчивые глаза безразлично смотрели на поднимающееся солнце, и вся окружающая его природа динамически замерла; лишь ветер трепетал его волосы, чёрные и вьющиеся кудри, напоминавшие самую тёмную зимнюю ночь.       — Это он? — тихо спросила Надежда.       Михаил, рассматривающий свою работу, выглядел несколько печально. Жена не могла понять его тоски — он часто уходил в себя, когда речь заходила о демоне, и никто из присутствующих не мог разгадать эту тайну.       — Да, — сказал Врубель. — Это он.

***

(1) — стихотворение польского поэта Адама Бернарда Мицкевича, который некоторыми исследователями белорусской культуры рассматривается как белорусский поэт. (2) — первые строки Лермонтовской поэмы «Демон», жанр которой автор определил как «восточная повесть». (3) — молитва в христианстве; согласно Евангелию, Иисус Христос дал её своим ученикам в ответ на просьбу научить их молитве. (4) — в данной реплике демона: перефразированный стих А. С. Пушкина «Пророк». (5) — отрывок из второй главы первой части поэма М. Ю. Лермонтова «Демон». (6) — в данном контексте передаётся страсть Врубеля к демону посредством отсылки к Александру Македонскому и его близкому другу Гефестиону, о которых говорят, что они якобы были любовниками. (7) — отрывки из второй части поэмы М. Ю. Лермонтова, которые демон произносит, встретившись с Тамарой.