У пожара внутри

"Иногда просто что-то должно случиться."

***

Пейзаж так и зиял своим кривым гнилым и испещрённым пробелами частоколом старых заброшек. Большинство зданий были деревянными. Их крыши моментами проваливались, в конечном итоге не выдержав собственного веса, пытаясь сложиться внутрь, а по краям доски дыбились, как ежиные иглы. Вся эта прелесть чернела: то ли от пожаров, то ли от плесени, то ли от постепенно превращения в труху. Здесь было очень спокойно. Потому что не было людей. Только изредка показывались бродячие собаки и кошки, а в небе стайками кружили вороны. Чанёль сделал попытку закурить, оперевшись на какой-то бетонный блок, из которого местами торчала поржавевшая арматура. Зажигалка долго не поддавалась, хотя была новой. Он раз десять чиркнул колёсиком, но летели только искры. Яркие, острые, похожие на микроскопические и очень короткие фейерверки. Но бесполезные в данном случае. Бэкхён вздохнул и протянул к нему свою зажигалку, которая загорелась с первой же попытки. Маленький огонёк дотронулся до кончика сигареты. Чанёль втянул воздух — сигарета втянула огонь. Они курили тихо и спокойно, иногда переглядываясь, обмениваясь бессмысленными улыбками, в шутку выдыхая друг другу в лицо сизый дым. Курили и смотрели на эту длинную вереницу из старых заброшенных домов, в которых давно никто не живёт, хотя следы людей, их жизни и быта ещё отчётливо различимы. Это старый район, несколько оторванный от города, в котором теперь кипит и кишит жизнь. Здесь она тоже была — тихая и размеренная. Раньше. Со временем просто увяла. Сначала молодые люди стали уезжать отсюда поближе к центру города. Потом уже старики начали постепенно умирать, оставляя осиротелыми свои дома, своих собак и кошек. А дома, некогда красивые и уютные, без надзора своих хозяев затосковали и сами стали умирать, медленно распадаясь, как детский констуктор. Повсюду теперь летал мусор, как перекати-поле, разносимый ветром. Зато деревья и кусты начали активно разрастаться, захватывая территорию, налегая на шаткие конструкции, будто пытаясь их оплести и поглотить. Это место нравилось Чанёлю именно этим: победой и торжеством природы над творениями человека. Бэкхёну оно нравилось потому, что здесь всегда было тихо, спокойно и одиноко. Под подошвами кроссовок глухо хрустели осколки, то ли окон, то ли бутылок, то ли ещё чего. И во всём этом был какой-то необъяснимый шарм. И красота. Красота, которая не требовала объяснений и обсуждений, поскольку они оба понимали её по-разному, но наслаждались ею в равной степени. Сигарета Чанёля ещё не дотлела, но он сделал шаг к Бэку, приобнял его за талию свободной рукой и поцеловал. Сначала так просто и буднично. Почти сухо. Хотя на самом деле до боли чувственно, вкладывая в это что-то, что достал из самой глубины себя. И это было взаимно. Ветер короткими порывами растрёпывал непослушные волосы, он пытался затушить сигареты, он сбивал пепел и заставлял его падать на одежду. Но это было не существенно. Пока Чанёль целовал, склоняя голову и почти отчаянно прижимаясь ближе. Этот молчаливый диалог двух ртов вплотную был пропитан томным и горьким привкусом табачного дыма. И это не то, чем можно долго наслаждаться. При этом они не могли оторваться друг от друга. Целовались рьяно, то спешно, то совсем медленно, то нежно, то агрессивно, то широко открывая рты и зачем-то пытаясь языками добраться до гланд, то сталкиваясь зубами, то кусая и оттягивая по очереди губы. Поцелуй из поверхностного стремительно, почти молниеносно превратился в нечто затяжное и неповторимое. Он распалялся и накалялся, подтягивалась и иная тактильность: объятия, вплетение пальцев в волосы, поглаживания по щекам и прочее. Вряд ли они ещё когда-нибудь так же поцелуются. Их сигареты, зажатые в пальцах, сами по себе тоскливо дотлели до фильтров. А поцелуй не прекращался ни в какую. Дышали каждый своим носом чтобы только не отпрянуть, чтобы не отрываться, не останавливаться. Бэкхён, кажется, отдал всё, что только было в глубине него, и забрал себе всё, что было в глубине Чанёля. Всё незримое и эфимерное, всё, что нельзя почувствовать ни одним из пяти человеческих чувств. Всё на обмен. Чанёль последний раз укусил его за нижнюю губу, потянул на себя, открыл глаза и замер. У него внутри что-то искрилось. У Бэка — теплилось. Но оба ощущали, как сжимаются в едва заметных спазмах внутренние органы. Как что-то завязывается тугим узлом и остаётся подвешенным. И этому никак не помочь. Можно только чувствовать. Вкушать. И проникаться. Бэк вытер влажный рот тыльной стороной ладони. Губы болели и приятно покалывали. Он видел, как они раскраснелись и припухли у Чанёля. И догадывался, что на собственном лице сейчас такая же картина. Ещё по одной сигарете для верности. Чтобы дух перевести, чтобы бурю внутри утихомирить хоть на самую малость. А она была всегда такой странной, эта буря. Тихая, незаметная, но сотрясающая и переворачивающая всё с ног на голову. Прикуривались на этот раз уже одновременно от одной зажигалки. Свою безнадежно строптивую Чанёль спрятал во внутренний карман куртки. Не было никакого желания искать к ней подход. Облака серели и сгущались. Хотя дождя не обещали. И ветер становился чуть яростнее и холоднее. Бэкхён от этого чуть поёжился, втянул голову в плечи и поплотнее застегнул куртку. Чанёль же наоборот, расправил плечи и, наслаждаясь вкусом свободы, задышал полной грудью. Они ещё долго любовались, курили и молчали. Потом гладили местных беспризорных собак, чесали их загривки, шеи и уши, после чего ладони начинали чернеть, настолько животные были грязные. Но на это было плевать. Грязная шерсть, зато чистые души и добрые, доверчивые и светлые глаза. Кошки гладиться не давались и близко не подходили совсем. Они наблюдали, ходили рядом, мяукали, выпрашивали еду. Но к рукам ни в какую не шли. Не доверяли. Боялись. Погладив вдоволь всех, кого было возможно, они медленно направились к домам. Некоторые из них так обветшали, что заходить было либо очень глупо, либо просто невозможно. Другие же пребывали в более целостном состоянии, чем как раз привлекали и манили. Бэкхёну нравилось заходить внутрь и бегло подмечать разные детали: вылавливать взглядом старые фотографии, книги, диски, пепельницы, тетради, посуду, лекарства и многие другие вещи, которые могли что-то сообщить о тех, кто здесь жил. Об их увлечениях и страхах, о проблемах и достижениях, о вере, об убеждениях, о вкусах, о привычках. Чанёлю нравилось рассматривать изнутри как время влияет на вещи, как меняет их, во что превращает постепенно, но при том очень безжалостно. Он мог долго рассматривать трещины на стенах, слои пыли на полках и то, как предметы теряют свои яркие цвета. А ещё особенно внимательно вслушивался в скрипы половиц под своими ногами. Вся эта разруха раз за разом манила к себе их обоих. Эти места успели стать почти родными. Во всяком случае многие вещи казались уже знакомыми. И теперь подмечали они оба в большей степени то, как много всего ранее запомнили и теперь могли узнавать. Бэк без задней мысли плюхнулся на какое-то запылившееся кресло, от которого пахло глубокой старостью, обветшалостью, необратимым разложением и совсем немного сыростью. Было плевать на то, как сильно испачкается одежда. Было плевать на всё. Даже если в этом кресле жили блохи или ещё какие-нибудь жуки. Чанёль оставил перманентным маркером, который носил во внутреннем кармане, на фанерной межкомнатной двери первые пришедшие на ум слова: "Иногда просто что-то должно случиться". Они оба лениво ползущими взглядами заново обводили знакомую комнату, будто стараясь найти в ней что-нибудь новое, но так и не могли этого сделать. Потом смотрели друг на друга. Пристально, будто с неким вызовом. И оба подмечали, что от этих взглядов внутри снова начинается буря, всё каменеет, тяжелеет, переворачивается, натягивается, звенит, плывёт и пляшет. Никто из них не рискнул бы как-то обозвать эти чувства. Ни симпатией, ни влюблённостью, ни любовью, ни привязанностью, ни одержимостью. Ничем. Эти чувства просто есть. И им не обязательно иметь название. Хватит и того, что это абсолютно взаимно. Этот район всегда был их общей отдушиной. Где можно было сходить с ума как только душе угодно. Творить всё, что захочется. Валяться в траве, гладить собак, подкармливать кошек, курить и пить в любом количестве и любых позициях, подбирать интересные вещи и забирать их с собой, рисовать на стенах и дверях, бить стекло, швырять кирпичи, бетон и камни, размахивать арматурой, петь, танцевать, кричать. А ещё жечь костры из старых досок. Хоть снаружи домов, хоть внутри. Пожалуй, последнее вообще было их любимым занятием. Они даже отыскали в этой местности старые канистры с бензином и использовали их для быстрого розжига. Рядом с костром им особенно нравилось долго сидеть в обнимку. Сидеть и смотреть на непослушные языки огня. И молчать. Молчали они большую часть времени, проводимого вместе. И не потому, что не о чем было поговорить. А потому что ценили эту тишину и полный комфорт в ней. Это чувство, когда нет постоянной потребности разбавить чем-то затяжную паузу, нет нужды прерывать молчание и глушить его любыми словами. Их общая тишина всегда говорила громче речей. И в ней было очень спокойно. Чанёль сделал круг по комнате с канистрой бензина в руках, пока Бэк кошкой растекался по креслу, прикрыв глаза, закинув ноги на один подлокотник, а голову уложив на другой. Им ещё очень нравилось, что они понимали друг друга без слов. Иногда не стоило ничего спрашивать или отвечать. Одного взгляда могло быть вполне достаточно. Снаружи ветер шумел ветками деревьев. Он пробирался и внутрь через разбитые окна, прорехи в крыше и щели в досках стен. Бэк вдыхал порции свежего воздуха полной грудью, стараясь игнорировать застоявшийся и застарелый запах кресла. И запах бензина. Чанёль подошёл к нему с легкой улыбкой, присел на корторчки и впутал пальцы в волосы, невесомо поглаживая. Его руки пахли бензином. Он весь пах бензином. Но это было не так важно. Он склонился и оставил краткий поцелуй на лбу. Потом сел на пол, прижавшись спиной к креслу, а голову положив рядом с головой Бэкхёна. И так и не перестав гладить волосы. Своими грязными после собак и пропитанными бензином руками. Так мягко, даже ритмично, почти ритуально, будто в этом действии было больше смысла, чем во всём остальном. Хотя, может быть, так и было. В пачке осталось две последние сигареты. Чанёль протянул одну из них Бэкхёну. Вторую зажал губами и подождал, пока с ним поделятся огнём. Время услужливо встало на этом моменте. Когда дым медленно струился к дырявому потолку, когда тишина опьянила их окончательно, когда они пропитались этими странными запахами насквозь и сидели грязные, сливающиеся с этим погибающим домом, становясь с ним и друг с другом чем-то единым. Это было просто красиво. Как-то странно и специфично, но красиво. В памяти мельком проносились все прошедшие совместные дни. Свободные и беззаботные. В которых они обошли и исследовали все заброшенные дома, какие только были им доступны. В которых они так часто держались за руки, прижимались тесно друг к другу, обнимались, ласкались и целовались, как сумасшедшие. В которых буря внутри едва ли имела шансы утихнуть хотя бы не на долго. Ведь они не отлипали друг от друга. И всё это, без сомнения, было очень красиво. Так, как нравилось обоим. Но оба ценили в этом что-то своё, отдельное. Хотя и сходились во мнении, что едва ли у них получилось бы прожить нечто лучше. Ещё не потухшую сигарету Чанёль отбросил от себя, но не в случайном направлении, а точно в лужу бензина в углу комнаты. Та вспыхнула быстро. И огонь спешно запрыгал в ней, а потом побрёл дальше, так легко и непринуждённо. Бэкхён протянул ему руку. Они сплели замком пальцы. Ведь так — правильно. Так лучше всего. Так ближе всего. Так приятнее всего. Огонь, казалось бы, плавно и тихо, но очень целенаправленно пополз по стене, въедаясь с неутолимым голодом в старые доски. Те жалобно и тонко затрещали, но не поддаться просто не могли. Щекой Чанёль притерся к щеке Бэка и крепко зажмурился на пару секунд. Лёгкая дрожь пробежалась по телу, подняв дыбом волосы на затылке и разбросав по коже неприятные мурашки. Хотя это тоже было не важно. Дым струился к потолку, ища для себя выход на свободу через дыры и щели. А пламя мягко расстелилось по оконной раме, голодно вожделея поскорее охватить огромный шкаф, что стоял совсем рядом. Бэк только крепче сжимал в руке чужую ладонь. Хотя, какая она чужая? После всего, что было, она давно перестала быть чужой. Становилось душно и жарко. Кислород быстро сгорал, воздух накалялся и наполнялся дымом, вдыхать который было очень неприятно, даже тяжело физически. Чанёль ткнулся носом в висок, стараясь дышать запахом волос. Пламя совсем скоро окружило их, триумфально сомкнувшись кольцом. Бензин на сухой древесине воспламенялся и путешествовал до жути хорошо. Языки огня спешно тянулись и скользили по потолку, порываясь проделать себе дорогу чтобы выбраться наружу. Чанёль наугад нашёл чужие губы. Такие же дрожащие, как и его собственные. Всё ещё мягкие и поднывающие приятной болью. Этот поцелуй был уже гораздо скоромнее. Чтобы не умалять значимости предыдущего, который они намеренно хотели оставить, как самый эмоциональный поцелуй в их жизни. Сейчас же сплетения губ были исключительно аккуратными, мягкими, будто взаимные попытки друг друга успокоить. Хотя, казалось бы, никто и не волновался. Никто и не шелохнулся чтобы сбежать. Оба спокойно сидели, ощущая, как кольцо огня вокруг них окончательно сужается. — Здорово было, да? — шепнул Чанёль, не отстранясь и потираясь носом о щёку. — Ага. Мне очень понравилось. Спасибо тебе, — Бэк кивнул на выдохе. — И тебе спасибо. Ты чудо, — пальцы сжали ладонь ещё крепче, вплоть до побеления костяшек. — Ты тоже чудо, — ответно сжатая ладонь и тихое сопение. Не отстраняясь. Каждый дышал своим носом. Дыханием друг друга. Чувствуя, как плывёт разум, опьяненный удушливым дымом. И буря внутри достигла своей высшей точки. Натяжение и давление вышли в абсолют. Это последние, самые вычурные аккорды. И так правильно. Так просто хорошо.

***

В моей руке твоя ладонь

Вокруг беснуется огонь

Сжимает горло пьяный дым

У пожара внутри — Порез на собаке