Монолог Королевы: Начало

Прошёл месяц. Голод не ушёл. Он просто научился ждать. Стал умнее, терпеливее, коварнее. Родители перевезли её в старое родовое поместье Максвеллов в графстве Оксфордшир — огромное, мрачное здание, окружённое густым древним лесом, который, казалось, помнил ещё норманнских завоевателей. Здесь не было Лондона, не было любопытных глаз. Только тишина, туман и запах мокрой земли. Здесь Гислейн начала охотиться по-настоящему. Поначалу она брала с собой ружьё. Потом оставила его в машине. Потом перестала брать даже нож. Теперь она выходила в лес голой. В первый раз это случилось почти случайно. Ткань одежды вдруг стала невыносимой — она раздражала сверхчувствительную кожу, будто по ней водили наждачной бумагой. Гислейн сорвала с себя всё, бросила на мокрую траву и шагнула в ночь. Холодный осенний воздух обжёг тело. Соски мгновенно затвердели, по позвоночнику пробежала сладкая, электрическая дрожь. Она почувствовала себя живой. По-настоящему живой впервые за долгое время. Луна висела высоко, заливая лес серебристым, почти нереальным светом. Гислейн шла босиком по влажной земле. Острые ветки и камни впивались в ступни, но боль только обостряла чувства. Кожа покрылась мурашками, длинные тёмные волосы хлестали по спине и плечам. Запахи стали невероятно яркими. Она чувствовала молодого оленя за полкилометра — горячая кровь, мускус страха, густой, пульсирующий запах жизни. Она побежала. Голое тело скользило между деревьями белой тенью. Грудь тяжело вздымалась, дыхание вырывалось паром. Между ног стало горячо и влажно — не только от пота. Голод и желание сплелись в одно неразрывное, тёмное целое. Она настигла его на небольшой поляне. Олень замер, почувствовав чужое. На секунду их глаза встретились — его большие влажные глаза и её горящие, уже не совсем человеческие. Гислейн зарычала. Низко, гортанно, почти сексуально. Зверь рванул прочь, но было уже поздно. Она прыгнула. Сильная, гибкая, одержимая. Сбила его с ног, вцепилась клыками в горячую, пульсирующую шею. Кровь хлынула мощным потоком — густая, живая, сладкая, с металлическим привкусом. Гислейн застонала, прижимаясь всем обнажённым телом к ещё бьющемуся зверю. Кровь текла по её подбородку, заливала грудь, стекала по животу и бёдрам. Она пила жадно, рычала, глотала, извивалась. Руки скользили по тёплой шкуре, бёдра инстинктивно сжимались вокруг тела добычи. Каждый глоток отдавался сладкой судорогой внизу живота. Когда олень наконец затих, она осталась лежать сверху — голая, перепачканная кровью и землёй, тяжело дышащая. Оргазм пришёл внезапно, мощный, тёмный, вырвавшийся из самых глубин. Она выгнулась дугой, впиваясь пальцами в мокрую землю, и закричала в ночное небо — дико, освобождённо, почти победно. Это помогало. На несколько дней голод отступал. Она возвращалась в поместье на рассвете — грязная, в засохшей крови и земле, с дикими глазами и странной, почти блаженной улыбкой на губах. Марион молча отмывала её в огромной чугунной ванне, проводя мягкой губкой по телу дочери. Роберт стоял в дверях, скрестив руки на груди, и смотрел с тяжёлой смесью отцовской гордости и глубокой тревоги. — Пока помогает, — тихо говорила Гислейн, лежа в горячей воде, от которой поднимался пар. — Но я чувствую… это не навсегда. Я становлюсь сильнее. Голод… он хочет больше. Марион провела мокрой губкой по её груди, стирая последние следы крови. — Мы знаем. Скоро придёт тот, кто научит тебя настоящей охоте. Тот, кто не будет прятаться в лесу и довольствоваться животными. Гислейн закрыла глаза. В голове уже мелькали другие образы — не олень, а люди. Их крики. Их страх. Их тёплая, сладкая, покорная кровь. А где-то далеко, в другом конце Европы, на частном острове, в огромном тёмном особняке древний мужчина внезапно поднял голову от бокала старого вина. Он почувствовал её. Медленно, хищно улыбнулся, обнажив идеальные белые клыки. — Наконец-то… — прошептал он голосом, от которого задрожали стёкла и погасли несколько свечей. — Моя королева просыпается.