Пепел под мрамором

Вечером Гермиона вернулась домой с ощущением, что дом Ноттов всё ещё идёт за ней следом. Это было нелепо, конечно. Она прекрасно понимала разницу между реальным магическим воздействием и послевоенной усталостью, которая умела цепляться за кожу не хуже проклятия. В её квартире не было ни тёмных панелей, ни портретов с наследственным презрением, ни старых зеркал, отражающих чужое детство. Здесь пахло чистым бельём, бумагой, чуть подсохшей мятой на кухонном подоконнике и тем обычным городским воздухом, который просачивался в щели окон даже сквозь защитные чары. На спинке кресла лежал плед. На столе стояла чашка, забытая утром. В прихожей мокро блестели её ботинки, и это было почти утешительно: вещи оставались вещами, следы — следами, а двери открывались ручками, а не кровью. И всё же, когда она сняла мантию и повесила её на крючок, ей показалось, что в складках ткани всё ещё держится запах кабинета Тибериуса Нотта: холодный табак, старые чернила, воск и что-то металлическое, что невозможно было отмыть одним бытовым заклинанием. Гермиона прошла на кухню, поставила чайник и некоторое время стояла у раковины, глядя, как вода тонкой струёй бьётся о фарфор. Рука сама потянулась к запястью. Не к тому месту, где сегодня стол едва не взял её кровь, а к старому шраму под рукавом. Она не коснулась его. Только остановилась на полпути и раздражённо опустила руку. Не начинай. Это было её старое правило. Нельзя позволять одному воспоминанию вытаскивать за собой остальные, как нитку из плохо зашитой ткани. Если начать думать о мраморном полу, о ножах, о чужом смехе и запахе крови, можно было снова оказаться там — не телом, нет, но почти хуже. В мире, где прошлое не вспоминалось, а происходило заново. Она налила чай. Не помогло. Съела половину тоста, не почувствовав вкуса. Открыла книгу, которую третью неделю пыталась дочитать по вечерам, и через пять минут поняла, что перечитывает один и тот же абзац, не удерживая смысла. В тексте героиня шла по летнему саду, но Гермиона видела не сад, а мальчика в тёмной парадной мантии, стоящего у стола слишком прямо для ребёнка. Не плакать. Потому что слёзы сообщают, куда бить. Она закрыла книгу. Камин в гостиной горел ровно, давая мягкое тепло, но холод всё равно оставался где-то под кожей. Странный холод, не телесный. От него не спасали ни шерстяные носки, ни горячий чай, ни привычная логика, которой Гермиона обычно приводила себя в порядок. Он сидел глубже, в том месте, где профессиональный интерес соприкасался с чем-то человеческим и уже не мог притворяться, что не чувствует. Она достала рабочий блокнот. На странице, где утром ещё были сухие пункты, теперь появились новые записи: Шкатулка Тибериуса Нотта. Фраза: “Память не исчезает. Она меняет хозяина”. Зеркало памяти. Отражение детского эпизода. Вероятное воздействие на память Теодора Нотта в возрасте около 10–11 лет. Пепельный Круг: связан с обучением наследника молчанию / контролю / отсрочке выбора стороны. Возможно, речь не только о ритуале, но и о системе подготовки. Важно: не превращать личную травму субъекта расследования в инструмент давления без необходимости. Последнюю строку она написала медленнее всего. Потом зачеркнула слово субъекта. Подумала и написала рядом: Теодора Нотта. Получилось слишком лично. Гермиона долго смотрела на эту правку, потом закрыла блокнот с раздражением. Ей не нравилось, что имя выглядело иначе, чем фамилия. Фамилия была юридической единицей, исторической нагрузкой, подозрением, доступом к архиву. Имя было человеком. А человек усложнял дело. К десяти вечера за окнами началась гроза. Сначала вдалеке, за домами, глухо перекатился гром. Потом небо вспыхнуло белым, и дождь, до этого спокойный и почти будничный, вдруг ударил по стеклу с такой силой, будто город на секунду оказался под водой. Гермиона стояла у окна с чашкой в руках и смотрела, как капли размазывают отражение комнаты. В стекле её лицо казалось усталым, резче обычного; волосы, распущенные после душа, темнели влажными волнами на плечах. Она уже почти убедила себя лечь, когда камин вспыхнул зелёным. Гермиона резко обернулась, палочка оказалась в руке раньше, чем она успела осознать движение. В огне появилось лицо Робардса. Размытое, усталое и раздражённое. — Грейнджер. — Что случилось? — Страница снова активировалась. Холод под кожей стал отчётливее. — Где? — В поместье Ноттов. Милт отправил сигнал через домовую сеть, затем Нотт связался со мной. По его словам, защитный контур вокруг шкатулки и страницы начал сбоить после удара молнии в северную башню. — Это было неизбежно, если контуры дома связаны с погодной магией, — сказала Гермиона, уже проходя к креслу за мантией. — Мне не нужна лекция в десять вечера. — Тогда зачем вы связались? Робардс поморщился. — Потому что Нотт отказался допускать группу зачистки без тебя. Она остановилась. — Он что? — Сказал, что дом уже принял твой доступ и чужая магия может сорвать фиксацию. Сказал это очень вежливо, что, как правило, означает: «если пришлёте идиотов, я запру ворота и буду прав юридически». — Он не имеет права диктовать условия Министерству. — Я сказал ему примерно то же самое. Он ответил, что Министерство уже один раз прекрасно справилось с домом Ноттов и до сих пор пожинает последствия. Неприятный человек, но, к сожалению, не всегда неправ. Гермиона закрыла глаза на секунду. — Гарри знает? — Поттер сейчас на задержании в Лютном. Я могу вызвать его, но это займёт время, а Нотт утверждает, что контур надо стабилизировать до полуночи. — Почему до полуночи? — Он не объяснил. — Разумеется. — Я могу приказать группе идти без тебя. Гермиона уже застёгивала мантию. — Нет. Не надо. Робардс посмотрел на неё внимательнее сквозь пламя. — Ты понимаешь, что это может быть ловушка? — Да. — И всё равно поедешь. — Да. — Иногда мне кажется, что Поттер был лишь вторым самым упрямым человеком в вашей компании. — Он это знает. Робардс устало выдохнул. — Я отправляю двух сотрудников к воротам. Они не входят без твоего сигнала. И, Гермиона, если что-то пойдёт не так, не геройствуй. — Я никогда не геройствую. — Конечно. Ты просто регулярно оказываешься в центре катастроф из чистой административной ответственности. Пламя погасло. Гермиона осталась в полутёмной гостиной, слушая, как дождь бьёт по стеклу. На секунду ей очень захотелось не идти. Не потому, что она боялась дома Ноттов; страх был знакомым, почти техническим чувством. Ей не хотелось снова увидеть кабинет, зеркало, шкатулку, мальчика с кровью на губе. Не хотелось смотреть на Теодора и вспоминать, как он сказал: не путайте доступ к архиву с доступом ко мне. Не хотелось проверять, насколько легко она сама нарушит эту границу, если правда окажется по другую сторону. Она всё равно аппарировала. Поместье Ноттов встретило её грозой. Дождь стоял стеной, плотной и холодной, как занавес из воды. Молния вспыхнула над чёрными деревьями, на мгновение высветив кованые ворота, мокрый гравий, каменные столбы и фигуру Теодора Нотта у входа в аллею. Он был без зонта. Мантия намокла на плечах, волосы потемнели от воды, но сам он выглядел так, будто погода была не обстоятельством, а неудачной деталью декора. У ворот уже стояли двое сотрудников Министерства. Оба держались напряжённо и явно были не в восторге от перспективы провести ночь рядом с домом, который, по слухам, умел кусаться. Гермиона коротко показала им знак оставаться на месте и прошла внутрь. Нотт встретил её взглядом. — Вы быстро. — Вы снова решили, что можете выбирать представителей Министерства. — Я решил, что предпочту человека, который уже видел страницу, людям, которые попытаются обезвредить её первым же силовым заклинанием и превратят мой дом в красивую воронку. — Ваш дом и так не производит впечатления безопасного объекта недвижимости. — У него есть характер. — У бешеных гиппогрифов тоже. — Справедливо. Молния ударила где-то близко, и на секунду его лицо стало белым от вспышки. В этой резкой световой паузе Гермиона увидела, что он устал. Не просто не спал — именно устал так, как устают люди, которые долго держат дверь закрытой плечом, хотя с другой стороны уже кто-то толкает. — Что происходит? — спросила она. Нотт повернулся к дому. — Страница пытается вернуться в каталог. Шкатулка отвечает. Зеркало в кабинете отца треснуло, хотя его никто не трогал. Северный коридор открылся на три дюйма и закрылся снова. — Вы туда входили? — Нет. — Разумно. — Не привыкайте. Она пошла рядом с ним по мокрой аллее. Гравий хрустел под ногами, вода стекала за воротник, волосы сразу прилипли к вискам. Дождь был таким холодным, что через минуту пальцы начали неметь даже в перчатках. Нотт шёл молча, но Гермиона чувствовала его присутствие справа: тёмное, собранное, слишком близкое для человека, которому она всё ещё не доверяла. В доме было темнее, чем прежде. Вестибюль освещали только настенные лампы, но их свет дрожал, будто пламя боялось разгореться. Портреты не просто молчали; они отвернулись. Почти все. Гермиона заметила это сразу и почувствовала, как неприятно стягивается кожа на затылке. В домах, где портреты всегда хотели знать чужие дела, их внезапная скромность редко означала хорошее. Милт встретил их у лестницы. Повязка на его запястье была свежей, но серый след всё равно проступал под тканью. — Госпожа пришла, сэр. — Мисс Грейнджер, — поправил Нотт. Эльф моргнул. — Мисс Грейнджер пришла, сэр. Гермиона посмотрела на него мягче. — Как рука? — Рука служит, мисс. — Я спрашивала не об этом. Милт растерянно замолчал. Нотт, стоявший рядом, тоже на мгновение посмотрел на неё иначе, но ничего не сказал. — Болит? — уточнила Гермиона. Эльф кивнул едва заметно. — Немного, мисс. — После стабилизации я посмотрю повязку. — Мисс не должна… — Должна, если рана магическая. Нотт отвёл взгляд первым. Они прошли в библиотеку. Внутри было холоднее, чем в остальном доме. Камин горел, но огонь не давал тепла; языки пламени были низкими и сероватыми, как пепел, которому приказали притвориться огнём. На столе лежала чёрная страница, заключённая в ослабевший золотой контур. Рядом стояла шкатулка Тибериуса Нотта. Металл на её крышке покрылся тонкими каплями влаги, хотя в комнате было сухо. Каталог лежал раскрытым на том же месте, где впервые проявилось название. Его страницы сами перелистывались на один и тот же раздел, не достигая нужной записи, будто не могли вспомнить дорогу до собственной тайны. Гермиона сняла мокрую мантию и бросила её на спинку стула. Платье под ней тоже успело промокнуть по подолу, но времени обращать на это внимание не было. Она подошла к столу, подняла палочку и быстро оценила контуры. — Связь между страницей и шкатулкой усилилась. — Я заметил. — Вы добавляли родовую магию? — Нет. — Кто-то был в кабинете? — Только я. Милт не входит туда без приказа, портреты физически не могут, а мой отец, к сожалению, мёртв недостаточно, чтобы считать это преимуществом. Гермиона наложила первый стабилизирующий слой. Страница выгнулась, контур зашипел. Шкатулка отозвалась низким звуком, похожим на гул струны. — Она тянется к воспоминанию, — сказала Гермиона. — Не просто к шкатулке. К тому, что внутри. Нотт стоял напротив, положив руки на край стола. В мокрой рубашке у него проступили линии плеч, и Гермиона, к собственному раздражению, заметила это прежде, чем успела остановить взгляд. Ткань липла к коже у запястий. Серебряные запонки тускло блеснули в свете камина. На руке, которую вчера рассёк стол, уже остался тонкий красноватый след. Она снова посмотрела на страницу. Дело. Думай о деле. — Если мы не изолируем шкатулку, страница может вскрыть её сама, — сказала она. — И показать воспоминание всему дому? — Возможно. — Прекрасно. — Есть ещё вариант. Перенести шкатулку в изолирующий контейнер Министерства. — Дом не выпустит её. — Почему? — Потому что она принадлежит кабинету отца. — Вещи не принадлежат комнатам. Нотт поднял взгляд. — Вы правда после всего ещё говорите такие фразы в доме Ноттов? Она сжала губы. — Хорошо. Дом считает её частью кабинета. Значит, нужно временно разорвать связь без переноса. — Как? — Через нейтральный носитель. Пергамент, серебро, кровь наследника. — Нет. Гермиона подняла глаза. — Я ещё не предложила. — Я уже понял. — Теодор. — Нет, — повторил он, и в голосе появилась жёсткость. — Сегодня дом уже пытался взять кровь один раз. Вчера — тоже. Я не собираюсь добровольно кормить его только потому, что это выглядит удобным решением. — Я не сказала, что это единственное решение. — Но самое быстрое. — Да. — Тогда нет. Гроза ударила снова, так близко, что стёкла в окнах дрогнули. Каталог резко захлопнулся. Милт где-то в коридоре тихо вскрикнул. Гермиона оглянулась. — У нас мало времени. — Я знаю. — Тогда перестаньте спорить ради спора. — Я спорю не ради спора. Я спорю, потому что моя кровь в этом доме не нейтральный инструмент. Она замолчала. Это было справедливо, и оттого особенно неудобно. Ещё вчера она сама решила не превращать его детство в вещественное доказательство, а теперь стояла над артефактом и почти готова была предложить его кровь как технический компонент. — Хорошо, — сказала она после паузы. — Без крови. Нотт смотрел на неё так, будто не сразу поверил. — Вы опять делаете это. — Что? — Останавливаетесь. — Не заставляйте меня пожалеть. — Поздно. Я уже запомнил. Она отвернулась к странице, чтобы он не увидел выражение её лица. Слишком странное, слишком неподходящее. В комнате, полной тёмной магии и старых ловушек, ей вдруг стало теплее не от камина, а от того, что он заметил. Это было глупо. Опасно. Непрофессионально. Она выбрала другой метод. Стабилизация заняла почти час. Гермиона работала стоя, потом сидя, потом снова стоя, меняя слои заклинаний, связывая контуры с серебряной пластиной, которую Милт принёс из семейного сервиза, и ругаясь про себя каждый раз, когда страница упрямо пыталась проползти к шкатулке. Нотт помогал молча. Не вмешивался, не комментировал, но подавал нужные предметы раньше, чем она успевала попросить, и это раздражало почти сильнее его сарказма. Он был внимателен. Не услужлив. Не мягок. Именно внимателен. Гермиона привыкла к людям, которые либо пытались ей мешать, либо ждали от неё готового решения. Нотт делал третье: наблюдал за ходом мысли и подстраивался, не признавая этого вслух. К половине двенадцатого страница наконец успокоилась. Золотой контур стал ровным, шкатулка перестала звенеть, каталог снова лежал закрытым и безжизненным. Камин неожиданно дал нормальное тепло, и Гермиона поняла, что у неё дрожат руки. Не сильно. Только пальцы. Нотт заметил, конечно. — Огневиски? — спросил он. — Нет. — Чай? — Нет. — Я мог бы предложить воду, но это уже будет выглядеть как забота о вашем здоровье, а мы оба не готовы к такому развитию отношений. Она устало посмотрела на него. — Вы всегда разговариваете так, когда вам страшно? Пауза вышла длиннее, чем она ожидала. — Обычно хуже. Гермиона не улыбнулась, хотя могла бы. После часа работы с артефактом сил на привычный словесный поединок почти не осталось. Внутри было тихо, но не спокойно: слишком много увиденного, слишком много недосказанного, слишком много чужой памяти, которая прилипла к её собственной. — Огневиски, — сказала она наконец. — Немного. Нотт ничего не ответил, только подошёл к боковому шкафу, достал бутылку тёмного стекла и два низких стакана. Движения у него были точными, почти ритуальными. Пробка вышла с мягким звуком. Янтарная жидкость плеснула в стекло, и в воздухе сразу появился запах дыма, мёда, дуба и чего-то острого, обжигающего ещё до первого глотка. Он поставил один стакан перед ней. — За успешно предотвращённую катастрофу или за то, что она отложена? — спросила Гермиона. — В моей семье обычно пили за отсрочку. — Мрачно. — Практично. Она взяла стакан обеими руками. Стекло было тёплым от огневиски, и это оказалось неожиданно приятно. Первый глоток обжёг горло. Гермиона поморщилась, но не закашлялась. Нотт заметил и, кажется, одобрил это молча, что было почти оскорбительно. — Не самое плохое, что мне приходилось пить, — сказала она. — Теперь мне любопытно. — Однажды Фред и Джордж подменили сливочное пиво на что-то экспериментальное. — И вы выжили? — Очевидно. — Впечатляет. Многие чистокровные ритуалы слабее близнецов Уизли. Гермиона впервые за вечер тихо рассмеялась. Не весело, скорее от усталости, но смех всё равно прозвучал в библиотеке странно, почти неуместно. Портрет на дальней стене шевельнулся, явно оскорблённый тем, что в доме Ноттов кто-то позволил себе человеческий звук. Нотт сел напротив неё, но не слишком близко. Между ними лежал стол, страница под контуром, шкатулка, каталог и всё, что они ещё не решились открыть. Гроза за окнами продолжалась, но теперь её шум стал фоном: дождь бил по стеклу, ветер шевелил плющ на стенах, где-то в глубине дома потрескивали старые балки. — Вы не спали, — сказал Нотт. Гермиона подняла бровь. — Это вопрос? — Наблюдение. — Вы тоже. — Я в этом доме. Здесь сон считается признаком доверчивости. — Вы не спите из-за дома или из-за того, что увидели вчера? Он покрутил стакан в пальцах. Янтарный свет скользнул по стеклу и лёг тонкой полосой на его ладонь. — А вы? Гермиона посмотрела в огонь. — Я спросила первой. — Это не школьная дуэль, мисс Грейнджер. — Тогда не уклоняйтесь как школьник. Нотт тихо усмехнулся. — Вы всегда так разговариваете с подозреваемыми? — Только с теми, кто раздражает меня больше, чем должен. Слова вырвались раньше, чем она успела отредактировать их до безопасной формы. Нотт посмотрел на неё внимательнее. Не насмешливо. Именно внимательнее, и от этого Гермионе захотелось забрать фразу обратно, хотя она не была ни признанием, ни ошибкой. Формально. — Больше, чем должен, — повторил он. — Не цепляйтесь к формулировке. — Я вырос среди юристов и чудовищ. Формулировки — единственное, что у нас ценилось больше крови. — Вы опять прячетесь за сарказмом. — А вы опять задаёте личные вопросы и делаете вид, что это методология. Гермиона отпила ещё немного огневиски. Горло обожгло, в груди стало теплее. Слишком теплее, возможно. — Хорошо, — сказала она. — Методологически личный вопрос. Вы правда не спите в этом доме? — Сплю. — Плохо? — Достаточно, чтобы не сойти с ума. Недостаточно, чтобы считать это отдыхом. — Сколько лет? Он посмотрел на огонь. — С тех пор как понял, что проснуться можно не только от кошмара, но и в нём. Гермиона не ответила сразу. Она знала это чувство. Не так, как он, не в его доме, не под голосом его отца, но знала. После войны многие ждали, что выжившие будут благодарны. Живы — значит, всё уже хорошо. Победили — значит, нужно идти дальше. Получили медали, должности, новые законы, памятные речи. Справились. Конечно, справились. А потом ты стоишь ночью у кухонной раковины и не можешь вымыть руки от того, чего на них уже нет. — Люди очень любят, когда ты выглядишь восстановившимся, — сказала она тихо. Нотт поднял на неё взгляд. — Да. — Им спокойнее. — Им удобно. — Иногда они не из злости. — Это редко помогает. Гермиона кивнула. В библиотеке стало тише, хотя гроза не стихла. Просто разговор ушёл в место, где слова приходилось выбирать осторожнее. Не из вежливости, а потому что каждое могло задеть не ту кость. — После войны все ждали, что я буду знать, что делать дальше, — сказала она. — Как будто победа автоматически выдаёт инструкцию к нормальной жизни. Мне приносили проекты реформ, дела, обращения, письма от людей, которые думали, что если я пережила войну, то смогу пережить и их бюрократический ад. А я иногда смотрела на обычный бланк и не могла вспомнить, как дышать. Нотт слушал. Не перебивал. Не пытался утешить. Это оказалось лучше утешения. — Вы всё равно работали, — сказал он. — Да. — Почему? Гермиона усмехнулась без радости. — Потому что если остановиться, всё догонит. Нотт медленно кивнул. — Вот это уже звучит как методология. Она посмотрела на него и неожиданно почувствовала, как усталость делает её менее осторожной. Огневиски, гроза, ночь, дом, который только что пытался вскрыть чужую память, — всё это размывало привычные границы. Теодор сидел напротив, и его лицо в свете камина казалось не мягче, но живее. Тень ложилась под скулы, на шею, на линию воротника. Влажные волосы высохли не до конца, одна прядь всё ещё падала ближе к виску. Он поправил манжету, и Гермиона заметила движение пальцев: длинных, тонких, с почти небрежной точностью человека, привыкшего контролировать даже мелочи. Она сразу отвела взгляд к странице. Слишком поздно. Он заметил. Конечно, заметил. Нотт ничего не сказал. В этом и была проблема. Если бы он усмехнулся, бросил колкость, вернул разговор в безопасную дуэль, Гермиона могла бы разозлиться и снова стать собой. Но он просто поднялся, взял один из древних текстов, который они использовали для стабилизации, и наклонился над столом, чтобы показать ей строку на полях. — Здесь похожая формула, — сказал он. — Не та же, но структура близкая. Видите? Он оказался слишком близко. Не неприлично. Не намеренно. Просто ближе, чем был весь вечер, и Гермиона вдруг ощутила не только смысл его слов, но и присутствие тела рядом: запах огневиски, холодного воздуха, мокрого сада и чего-то древесного, сухого, почти горького, что держалось на его коже или одежде. Его рукав едва коснулся её запястья. От этого касания не произошло ничего. Ни вспышки, ни признания, ни дешёвой романтической катастрофы. Только её дыхание на секунду стало менее ровным. Нотт замолчал. Гермиона смотрела на строку, которую он показывал, и не видела букв. Видела его пальцы на краю страницы. Тонкий шрам на ладони. Тень, ложившуюся на шею. То, как он чуть повернул голову, будто хотел посмотреть на неё, но остановил себя на полдвижении. Потом всё-таки посмотрел. Недолго. На её губы — так быстро, что это можно было бы списать на случайность, если бы Гермиона не умела замечать слишком многое. Взгляд задержался меньше секунды и сразу вернулся к тексту. Он ничего не сделал. Не приблизился. Не коснулся. Не воспользовался моментом, хотя момент был, и оба это поняли. Именно поэтому он стал опасным. — Да, — сказала Гермиона, заставляя себя вернуться к странице. — Структура похожа. Голос прозвучал почти нормально. Почти. Нотт медленно выпрямился и отступил, сохранив между ними прежнюю дистанцию. На его лице не было самодовольства. Не было победы. Только то же опасное спокойствие, но теперь Гермиона знала, что оно не всегда означало отсутствие реакции. — Я добавлю это в копию, — сказал он. — Хорошо. Слово получилось слишком коротким. Она ненавидела такие слова. Они выдавали больше, чем длинные фразы. Нотт взял её пустой стакан, стоявший ближе к его руке, и на мгновение его пальцы коснулись её пальцев. Случайно. Разумеется. Касание было лёгким, почти отсутствующим; кожа к коже на долю секунды, тепло после огневиски, тонкая сухость его пальцев и её собственная непозволительная неподвижность. Гермиона могла бы убрать руку сразу. Не убрала. Не потому что хотела продолжения. Она сказала бы себе именно так. Просто не успела. Нотт тоже не отдёрнул руку резко. Он забрал стакан спокойно, как будто ничего не произошло, и именно это почти вывело её из себя. — Ещё? — спросил он. — Нет. — Разумно. — Не комментируйте мои решения. — Тогда мне придётся молчать большую часть времени. — Попробуйте. Вдруг понравится. — Мне уже понравилось однажды. Последствия были сомнительными. Фраза вернула их на землю. В ней была тень того мальчика из зеркала, который выучил молчание как способ выжить. Гермиона посмотрела на него уже иначе, и Нотт, кажется, понял это, потому что лицо снова стало закрываться. — Не надо, — сказал он тихо. — Что? — Смотреть так, будто вы нашли ещё один фрагмент для дела. Она медленно поставила ладони на край стола. — Я не смотрю на вас как на дело. — Опасное заблуждение для сотрудника Министерства. — Я умею различать. — Вы хотите уметь. Это было нечестно, потому что почти верно. Гермиона поднялась. Возможно, слишком резко. — Мне нужно проверить, как там Милт. — Он спит. — Тогда мне нужно проверить внешний контур. — В грозу? — Да. — Это глупо. — Зато не личный вопрос. Нотт посмотрел на неё, и в его глазах впервые за вечер появилось что-то похожее на усталую насмешку. — Бегство в профессиональную деятельность. Методология мисс Грейнджер. — Заткнитесь, Нотт. Она сказала это тихо, но достаточно резко. Слово повисло между ними, грубое и живое. Нотт не обиделся. Наоборот, кажется, это развлекло его куда больше, чем должно было. — Вот теперь разговор стал почти честным. Гермиона взяла мантию со спинки стула, но ткань всё ещё была мокрой. Нотт заметил, подошёл к шкафу и достал другую — тёмную, тяжёлую, с подкладкой цвета старого серебра. — Наденьте. — Нет. — Снаружи холодно. — У меня есть своя. — Ваша мокрая. — Она высохнет. — На вас — нет. Гермиона посмотрела на него с раздражением. — Вы всегда так настойчивы с верхней одеждой? — Только когда не хочу объяснять Поттеру, почему вы заболели в моём доме после того, как всю ночь спасали его от наследственного дерьма. — Гарри не мой опекун. — Я заметил. Он скорее стихийное бедствие с лицензией аврора. Она всё-таки взяла мантию. Ткань оказалась тяжёлой и тёплой, пахла шкафом, сухим деревом и очень слабо — им. Это было настолько неуместно, что Гермиона почти вернула её обратно из одного упрямства. Но за окнами снова ударил гром, и здравый смысл оказался сильнее гордости. — Спасибо, — сказала она. — Пожалуйста. Слишком простое слово. Почти нормальное. Ей не понравилось, как оно прозвучало. Внешний контур действительно пришлось проверить. Они вышли не дальше крыльца: дождь лил косо, ветер тянул за мокрые ветви, сад шевелился в темноте, словно живой. Нотт стоял рядом, держа палочку опущенной, чтобы дом не принял жест за угрозу. Гермиона наложила несколько диагностических чар на защитную линию у входа и убедилась, что гроза больше не раскачивает связь со страницей. Профессиональная часть её мозга успокоилась. Остальная — нет. В тёмной мантии Нотта было тепло. Слишком тепло после холодной библиотеки и мокрого воздуха. Гермиона чувствовала ткань на плечах, тяжесть подкладки, запах чужого дома. Рядом стоял он сам — молчаливый, внимательный, раздражающе живой. Вспышка молнии на мгновение высветила его профиль: прямой нос, тёмные ресницы, губы, сомкнутые в привычную линию контроля. Гермиона отвернулась к саду. — Контур стабилен. — Значит, катастрофа действительно отложена. — До следующей грозы, страницы, шкатулки или семейного голоса из камина. — Звучит как обычная неделя в доме Ноттов. Она не удержалась от тихого смешка. Он был коротким, но настоящим. Нотт посмотрел на неё боковым взглядом. — Что? — Ничего. Просто иногда вы говорите так, будто этот дом — неприятный родственник, а не потенциально опасный объект. — Он и есть неприятный родственник. Просто с фундаментом. Когда они вернулись в библиотеку, часы показывали почти два ночи. Министерские сотрудники у ворот получили от Гермионы сообщение, что контуры стабилизированы, но из-за грозы она останется до утра для наблюдения. Робардс прислал в ответ всего два слова: «Не геройствуй». Гарри, каким-то образом уже узнавший от Робардса, прислал три: «Я утром приеду». Гермиона посмотрела на записку и спрятала её в карман. — Поттер? — спросил Нотт. — Да. — Угрожает мне смертью? — Пока только приездом. — Ужасно. Милт подготовил ей комнату в западном крыле. Не гостевую парадную, к счастью, а небольшую, строгую, с высоким окном, камином и кроватью под тяжёлым покрывалом. Комната пахла лавандой, чистым бельём и всё той же старой древесиной, от которой, казалось, в этом доме нельзя было избавиться. Нотт проводил её до двери, но внутрь не вошёл. — Если услышите голоса, не отвечайте, — сказал он. — Очень гостеприимно. — Если увидите дверь, которой не было, не открывайте. — Ещё лучше. — Если портрет начнёт говорить с вами голосом близкого человека, зовите меня. Она посмотрела на него внимательнее. — Такое бывает? — Здесь? Бывает почти всё, что не должно. Гермиона кивнула. — Хорошо. Он задержался у порога на секунду дольше, чем требовалось. — И, мисс Грейнджер. — Да? — Не путайте бессонницу с обязанностью работать. Она чуть усмехнулась. — Это вы сейчас себе сказали? — Возможно. — Тогда прислушайтесь. — Не люблю советы, которые можно применить взаимно. На этом он ушёл. Шаги стихли в коридоре, и Гермиона осталась одна в комнате, которая была чужой, слишком тихой и слишком тёплой после грозы. Она закрыла дверь, проверила замки и защитные чары. Потом сняла мантию Нотта и несколько секунд держала её в руках, прежде чем повесить на спинку кресла. Это была просто ткань. Дорогая, тёплая, сухая. Ничего больше. Она повторила это мысленно дважды. Камин горел исправно, одеяло было тяжёлым, кровать — почти неприлично удобной. Гермиона легла, закрыла глаза и сразу увидела не чёрную страницу, не шкатулку, не Тибериуса Нотта, а руку Теодора, забирающую пустой стакан. Его пальцы, случайно коснувшиеся её пальцев. Взгляд, который задержался на её губах меньше секунды и потому стал невозможным для опровержения. Она повернулась на другой бок. Дождь бил по окну. Где-то в доме скрипнула доска. Из коридора не доносилось ни шагов, ни голосов, ни шёпота портретов. Только старое здание дышало вокруг неё своими каменными лёгкими. Позже, уже под утро, Гермиона всё ещё не могла согреться до конца. Камин горел ровно, одеяло было тёплым, подушка пахла лавандой, но холод почему-то оставался под кожей — там, где его пальцы случайно коснулись её руки. Она злилась на себя. Не на него. И это было гораздо хуже.