Пепел под мрамором

Утро после библиотеки Ноттов началось с неприятного ощущения, что ночь не закончилась, а просто переоделась в деловую мантию. Гермиона проснулась за кухонным столом, уронив голову на согнутую руку между чашкой давно остывшего чая и пергаментом, на котором чернела фраза о Пепельном Круге, свободе выбора и Теодоре Нотте, связанном, возможно, не собственной волей, а чужой юридически оформленной магией. Шея затекла, пальцы были испачканы чернилами, а в комнате стоял тот особенный запах бессонной работы: бумага, холодный чай, воск от маленькой защитной свечи и усталость, которую никакое заклинание не умело красиво убрать. За окном было серо. Лондон снова делал вид, что дождь — это не погода, а форма существования. Гермиона медленно выпрямилась, поморщилась от боли в спине и посмотрела на последнюю строку, которую написала ночью уже не для отчёта, а для себя. Если это верно, Теодор Нотт может быть связан не потому, что однажды выбрал Круг, а потому, что Круг до сих пор считает его первый выбор своим доказательством. Вчера эта мысль казалась почти ясной. Сегодня — опасной. Не потому, что была неверной. Как раз наоборот. Неверные мысли легче выбросить. Верные приходилось проверять, а проверка в данном случае вела в комнату без портретов, к семейным договорам, к старым клятвам и, возможно, к тому месту в прошлом Теодора, куда он сам не хотел смотреть. Гермиона потерла глаза, взяла перо и рядом с ночной записью добавила более сухо, уже для рабочей папки: Гипотеза: Пепельный Круг использует механизм первичного согласия как магический прецедент. Необходима проверка на примере сохранившихся клятвенных договоров дома Ноттов. Доступ — только после оценки рисков. Она посмотрела на слова «оценка рисков» и тихо фыркнула. В последние дни оценка рисков выглядела так: сначала она входила в опасное место, потом едва из него выбиралась, потом Гарри ругался, Робардс мрачнел, Нотт говорил что-нибудь невыносимо точное, а Гермиона записывала выводы таким языком, будто всё это было нормальным порядком исследовательской работы. — Отлично, — сказала она пустой кухне. — Министерство бы одобрило. Посмертно. Она успела принять душ, наложить свежую маскирующую повязку на запястье и переодеться в строгую серую мантию, когда в камине вспыхнуло зелёное пламя. На этот раз это был не Теодор, а Гарри. Лицо у него было такое, будто он уже прочитал половину её мыслей и заранее счёл их плохими. — Ты дома? — спросил он. — Очевидно. — Спала? — Технически. — Это значит «нет»? — Это значит, что вопрос сформулирован слишком просто для фактической ситуации. — Значит, нет. Гермиона вздохнула и потянулась за чашкой. — Гарри, если ты пришёл читать мне лекцию о сне, перенеси её на вечер. У меня сейчас нет сил спорить с заботой. — Я пришёл сказать, что Робардс хочет предварительный отчёт к полудню. Без комнаты без портретов. Гермиона замерла. — Ты сказал ему? — Нет. Нотт отправил короткую записку через служебный канал. Только про древний текст и общую структуру клятвы. Без личных договоров. — Нотт отправил записку Робардсу? — Да. — Сам? — Видимо, его не держали под Империусом, хотя я ещё не исключаю этот вариант. Гермиона медленно поставила чашку. — Что именно он написал? Гарри посмотрел куда-то вниз, вероятно, на пергамент. — «Формула подтверждает наличие механизма вторичного принуждения через первичное добровольное обязательство. Предлагаю не расширять официальный доступ до проверки частных договоров на предмет реактивных защит. Грейнджер располагает рабочей схемой». Потом подпись. Сухо, противно, полезно. — Он не упомянул себя? — Нет. Гермиона промолчала. Это было важно. Теодор мог бы направить внимание на семейные документы, чтобы подчеркнуть свою готовность сотрудничать. Мог бы, наоборот, скрыть всё и продолжить играть в любимую игру «я знаю больше, чем скажу». Но он сделал третье: дал Робардсу ровно столько, чтобы расследование не остановилось, и не дал достаточно, чтобы Министерство вошло в комнату без портретов раньше них. Раньше нас. Слово снова вернулось к ней из ночной библиотеки. Гарри смотрел слишком внимательно. — Гермиона. — Что? — Ты сейчас сделала лицо. — Какое лицо? — То самое. Когда ты что-то поняла и не хочешь мне говорить, потому что думаешь, что я начну орать. — Ты часто начинаешь орать. — Потому что ты часто даёшь повод. — Это не о Нотте. Гарри поднял брови. Она поняла ошибку сразу. — То есть не только о Нотте. — Лучше не стало. Гермиона провела рукой по волосам и отвернулась к столу, делая вид, что ищет нужный пергамент. — Я подготовлю отчёт к полудню. — Хорошо. И ещё кое-что. Его голос изменился. Стал осторожнее. Не аврорским, а личным. — Рон сегодня будет в Министерстве. У Джорджа какие-то документы по поставкам для отдела экспериментальных разработок, и Рон обещал занести часть образцов. Он знает, что ты здесь. Гермиона перестала перебирать бумаги. Вот оно. Обычное имя из обычной жизни, которое почему-то ударило не слабее, чем пепельная метка. — Хорошо, — сказала она. — Он спросил, как ты. — И что ты сказал? — Что ты работаешь слишком много, спишь слишком мало и ведёшь себя так, будто смерть — это административное препятствие. — Очень мило. — Я смягчил формулировку. — Страшно представить оригинал. Гарри не улыбнулся. — Он волнуется. Гермиона закрыла папку чуть резче, чем нужно. — Я знаю. — Он не будет давить. — Гарри. — Я просто предупреждаю. — О чём именно? Гарри долго смотрел на неё через пламя. — О том, что некоторые люди всё ещё знают тебя до всей этой истории с Ноттом. И иногда это сложнее, чем когда тебя пытаются понять заново. Связь оборвалась через минуту, но его фраза осталась. Некоторые люди всё ещё знали её до Нотта. До архива, до Пепельного Круга, до Малфой-мэнора, до узкого коридора в «Обсидиане», до ночной библиотеки и древней формулы, которая объяснила, как добровольное можно превратить в недобровольное. До того, как Гермиона начала признавать, что опасность может быть не только угрозой, но и формой знания; до того, как стала защищать человека, которому всё ещё не доверяла полностью. Рон действительно знал её «до». Возможно, именно поэтому встречаться с ним сегодня было страшнее, чем открывать комнату без портретов. Министерство встретило её обычным дневным шумом, и этот шум почти раздражал после ночного дома Ноттов, где каждая свеча, лестница и книга имели собственное мнение. В коридорах летали служебные записки, лифты гремели, ведьмы и волшебники спорили у табличек отделов, кто-то пытался поймать зачарованную папку с жалобами, которая явно не желала быть рассмотренной. Всё выглядело нормальным. Поэтому почти всё казалось подозрительным. Гермиона сдала предварительный отчёт Робардсу. Он прочитал его молча, как всегда в последние дни, и только на фразе о «магическом переопределении свободы выбора» поднял глаза. — Это твоя формулировка? — Да. — Жёсткая. — Недостаточно. Робардс не стал спорить. — Комнату без портретов пока не включаем в официальный контур. — Пока, — повторила Гермиона. — Именно. И, Гермиона… Она уже взялась за папку. — Да? — Не позволяй Нотту решать, что ты можешь знать. Гермиона почувствовала, как внутри что-то напряглось. — Я не позволяю. — Хорошо. Тогда не позволяй и себе решать за него, что он не виноват. Фраза была сказана спокойно. Без упрёка. Именно поэтому попала точнее. — Я не оправдываю его, — сказала она. — Я знаю. Но ты начинаешь видеть обстоятельства. Это полезно для расследования и опасно для человека, который стоит слишком близко к делу. — Вы говорите как Гарри. — Поттер, к сожалению, иногда бывает прав. — Ему нельзя это знать. — Согласен. Гермиона вышла из кабинета Робардса с ощущением, что все вокруг внезапно решили обсуждать Теодора Нотта так, будто она сама не понимала рисков. Она понимала. Прекрасно понимала. Нотт скрывал информацию, говорил полуправдой, происходил из семьи, чьи архивы пахли кровью и юридически оформленным насилием, открывал двери собственной кровью и слишком хорошо знал комнаты, куда нормальные люди не входили без ордера. Разумеется, он был опасен. Проблема заключалась в том, что это перестало быть исчерпывающим описанием. Рона она увидела у лифта на третьем уровне. Он стоял с большой картонной коробкой в руках, на которой ярко-красными буквами было написано: НЕ ВСКРЫВАТЬ БЕЗ ИНСТРУКЦИИ, ОСОБЕННО ЕСЛИ ВЫ ПЕРСИ. Надпись, очевидно, принадлежала Джорджу. Коробка время от времени тихо подпрыгивала, изнутри доносилось обиженное шипение, а Рон держал её с выражением человека, который уже пожалел, что согласился помогать семейному бизнесу в государственном учреждении. Он выглядел почти так же, как всегда, и совсем иначе. Выше, чем ей помнилось в первые школьные годы. Шире в плечах. Рыжий, усталый, живой, с тем самым лицом, которое когда-то было для неё частью дома, даже если домом они так и не смогли стать друг для друга надолго. В нём не было ни тёмной элегантности Нотта, ни опасной неподвижности старых семей, ни этой привычки говорить так, будто каждая фраза имеет скрытый механизм. Рон был прямее. Теплее. Иногда грубее. Иногда болезненно честнее, чем хотелось. Он поднял голову и увидел её. Улыбка появилась первой. Потом замедлилась. Гермиона поняла, что он заметил почти всё: усталость под глазами, слишком ровную осанку, повязку на запястье, новую папку с грифом закрытого доступа, тень осторожности, которая не исчезала даже в знакомом коридоре. — Гермиона, — сказал он. — Рон. Коробка в его руках дёрнулась. Он машинально ударил по крышке ладонью. — Тихо там. Это Министерство, тут и без вас достаточно опасных вещей. Из коробки донеслось недовольное бульканье. Гермиона почти улыбнулась. — Джордж? — Кто ещё мог написать инструкцию на семнадцати страницах и начать её словами «в случае лёгкого взрыва не драматизируйте»? — Лёгкого? — Я тоже спросил. Неловкость пришла не сразу. Сначала между ними было вот это: старый ритм, привычка улыбаться на одни и те же глупости, память о Хогвартсе, Норе, кухне Молли, ночных разговорах после войны, попытках быть вместе, которые рушились не от отсутствия любви, а от того, что любовь не всегда умеет переживать разные способы взрослеть. Потом Рон посмотрел на папку в её руках. И неловкость всё-таки вошла. — Ты занята? — спросил он. — Да. — Тогда, может, позже… — Я могу пройтись с тобой до атриума. Он кивнул. Они пошли рядом. Коридор был слишком людным для личного разговора, и первые минуты они говорили о безопасном: о Джордже, о новой партии экспериментальных защитных хлопушек для аврорских тренировок, о Молли, которая снова пыталась накормить Гарри через сову, о Перси, который недавно написал трёхстраничную жалобу на неправильное оформление шутливых наклеек в официальной корреспонденции. Гермиона слушала, отвечала, даже смеялась в нужных местах, но чувствовала, как Рон постепенно становится тише. Он ждал. Не давил. И от этого становилось хуже. В атриуме было шумно. Золотые решётки каминов вспыхивали одна за другой, сотрудники проходили мимо с папками, посетители спорили у стойки регистрации, а зачарованные объявления над головой сообщали о заседаниях, задержках, новых правилах подачи запросов и очередном переносе слушаний по фондам. Гермиона невольно подняла взгляд на последнее сообщение. Рон заметил. — Это твоё дело? — Одно из. — Одно из тех, о которых ты не можешь говорить? — Да. — И Нотт тоже одно из? Гермиона остановилась у боковой колонны, где было чуть тише. Вот оно. Не вопрос Гарри, за которым скрывалась тревога аврора. Не замечание Робардса, за которым стояла ответственность начальника. Рон спрашивал иначе. Как человек, который когда-то имел право знать, куда она идёт ночью, почему не ест, почему молчит, почему плачет в ванной, пока делает вид, что просто смывает усталость. Он больше не имел этого права, и оба это понимали. Но память о праве иногда оставалась дольше самих отношений. — Теодор Нотт связан с расследованием, — сказала она. Рон усмехнулся без веселья. — Теодор. Гермиона почувствовала раздражение. Не сильное. Но мгновенное. — Да. — Ты называешь его по имени. — Иногда. — Понятно. — Рон. — Нет, я не… — Он остановился, провёл рукой по лицу и опустил коробку на ближайшую скамью. — Прости. Я не хотел звучать как ревнивый идиот из старого дешёвого романа. — Ты не звучал как идиот. — Звучал. — Немного. Он коротко рассмеялся, и смех вышел усталым. — Спасибо за честность. Всегда ценил, кроме тех случаев, когда не ценил вообще. Она тоже улыбнулась, но улыбка быстро исчезла. — Между мной и Ноттом ничего нет. Фраза прозвучала слишком быстро. Рон посмотрел на неё. Не обвиняюще. Не зло. Просто так, будто услышал не слова, а скорость. — Я не спрашивал. Гермиона замолчала. Шум атриума стал громче. Или ей так показалось. — Прости, — сказала она. — Не надо. Я сам начал. — Нет, дело не в этом. — А в чём? Она посмотрела на людей вокруг, на каминную сеть, на золотые буквы объявлений, на своё отражение в полированном камне пола. В отражении она выглядела слишком собранной. Как человек, который умеет объяснить всё, кроме себя. — Я не знаю, как говорить об этом с тобой, — призналась она. Рон кивнул медленно. — Потому что я из той части жизни, где всё было проще? — Там не было проще. — Но мы хотя бы знали, кто плохой. Гермиона усмехнулась тихо и горько. — Не всегда. — Ну, да. Но чаще. Волдеморт плохой, Пожиратели плохие, мы пытаемся выжить, ты говоришь, что мой план ужасен, Гарри всё равно лезет вперёд, я иду за ним, ты ругаешь нас обоих и потом спасаешь. Звучит паршиво, но там хотя бы было понятно, в какую сторону бежать. — А теперь? — А теперь ты работаешь с Ноттом, Паркинсон даёт тебе какие-то подсказки, Малфои внезапно не самые худшие люди в комнате, Министерство, которому ты отдала столько сил, может быть по уши в старом дерьме, а я стою с коробкой шипящих игрушек и понимаю, что вообще не знаю, где ты теперь живёшь. Не адрес, Гермиона. Я знаю адрес. Я не знаю мир. Эта фраза ударила неожиданно сильно. Она хотела возразить. Сказать, что её мир всё ещё тот же: закон, справедливость, работа, попытка не дать старым преступникам снова получить власть. Но это была бы неправда. Или не вся правда. Мир действительно изменился. Не за один день, не из-за Нотта, не из-за одного расследования. Просто в какой-то момент Гермиона перестала быть человеком, который чинит систему снаружи, и стала человеком, который видит гниль внутри стен. После этого нельзя было жить в прежних комнатах так же спокойно. — Я сама не всегда знаю, где теперь живу, — сказала она. Рон посмотрел на неё мягче. — Вот это уже похоже на правду. Они несколько секунд молчали. Между ними стояла не ссора, а что-то хуже: всё несказанное за последние годы. Не обида в чистом виде, не любовь в прежнем виде, не дружба в удобном виде. Рон был человеком, который знал её школьную резкость, её послевоенную ярость, её попытки доказать, что нормальная жизнь возможна, если достаточно стараться. Он видел, как она пыталась быть с ним, потому что они выжили вместе, любили друг друга по-своему и очень хотели, чтобы этого оказалось достаточно. Но «достаточно» не случилось. Их близость постепенно перестала быть домом и стала комнатой, в которой оба ходили осторожно, чтобы не задеть мебель. — Ты изменилась, — сказал Рон. Гермиона не стала спрашивать, хорошо это или плохо. — Да. — Я тоже, наверное. — Да. — Только ты меняешься так, будто идёшь глубже в тёмный коридор, а я… — Он посмотрел на коробку Джорджа, которая снова тихо шипела. — А я, кажется, всё ещё пытаюсь найти место, где можно просто жить без очередного тёмного коридора. — В этом нет ничего плохого. — Я знаю. Но иногда рядом с тобой это звучит как трусость. — Рон… — Нет, я не говорю, что ты так считаешь. Просто рядом с тобой всегда кажется, что если ты не лезешь разбирать очередной проклятый механизм, значит, подвёл кого-то. Мир. Друзей. Себя. Не знаю. Может, поэтому у нас и не получилось. Гермиона почувствовала, как в груди стало тесно. Он сказал это без упрёка. И именно поэтому стало больнее. — У нас не получилось не потому, что ты трус, — сказала она. — А потому что ты не умеешь оставаться там, где тепло, если где-то холодно? Она хотела ответить резко, но не смогла. Потому что это было похоже на правду, только сказанную слишком просто. — Возможно, — признала она. Рон кивнул. — Вот. А я иногда хочу, чтобы тепло просто было теплом. Не временной передышкой между двумя расследованиями. — Ты имеешь право хотеть этого. — И ты имеешь право не хотеть. Он сказал это тихо, почти взросло. Взрослость иногда выглядела именно так: человек отпускает не потому, что ему всё равно, а потому что наконец перестаёт требовать от прошлого выполнять обязанности настоящего. Гермиона опустила взгляд. — Я не хотела тебя ранить. — Знаю. — Правда не хотела. — Знаю, Гермиона. Она ненавидела, что он верил ей так легко. Потому что лёгкость была уже не прежней близостью, а расстоянием. Рон взял коробку обратно, но не ушёл. — Нотт опасен, — сказал он наконец. Гермиона устала от этой фразы. От Гарри она звучала как защита. От Робардса — как предупреждение. От Рона — как боль, переодетая в здравый смысл. — Я знаю. — Нет, я серьёзно. — Я тоже. — Он не просто какой-то бывший слизеринец с мрачным домом и красивыми фразами. Его отец был Пожирателем. Его фамилия в старых делах. Его дом, судя по тому, что говорит Гарри, набит проклятыми штуками. Он слишком много знает и слишком мало объясняет. И он рядом с тобой. Последние слова прозвучали не как обвинение. Как страх. Гермиона сжала папку сильнее. — Рядом со мной много опасных вещей. — Не увиливай. — Я не увиливаю. — Увиливаешь. Ты так делаешь, когда не хочешь говорить прямо. Она резко посмотрела на него. — Ты больше не имеешь права говорить мне, что я делаю. Рон побледнел. Гермиона поняла, что ударила сильнее, чем хотела. — Прости, — сказала она сразу. — Это было несправедливо. Он сглотнул, посмотрел в сторону каминов и кивнул. — Нет. Справедливо. Просто неприятно. — Рон… — Всё нормально. Правда. Я не имею права. Но я всё ещё тебя знаю. Хотя бы немного. Она закрыла глаза на секунду. — Да. — И я вижу, что ты его защищаешь. Гермиона открыла глаза. Вот эта фраза оказалась хуже всех предыдущих. — Я не защищаю Нотта. Рон посмотрел на неё так, что спорить стало почти невозможно. — Ты только что сказала его фамилию так, будто защищаешь не его, а саму возможность не считать его виноватым заранее. Гермиона молчала. Шум атриума отдалился. Перед ней вдруг всплыла ночная библиотека: Теодор у камина, его голос, произносящий фразу Розье; его лицо, когда она сказала, что старое условие может быть не его виной; тонкая линия магии на древнем тексте, соединяющая её пепельную метку и его кровь. Она вспомнила, как он не стал превращать её оговорку о почти-поцелуе в оружие. Как отступил в коридоре. Как сказал «раньше нас», будто это слово далось ему труднее, чем большинство признаний. И вдруг с неприятной ясностью поняла: Рон прав. Она защищала Теодора. Не полностью. Не слепо. Не так, как защищают невинного. Скорее так, как защищают сложность от тех, кто хочет сделать её удобной. И всё же защищала. — Опасность не всегда то же самое, что зло, — сказала Гермиона тихо. Рон смотрел на неё долго. — Вот видишь. — Что? — Ты уже говоришь как человек, который хочет в это верить. — Нет. Я говорю как человек, который видел достаточно доказательств, чтобы не делать преждевременных выводов. — Гермиона. — Что? — Ты можешь назвать это как угодно. Доказательствами, сложностью, контекстом. Но я помню тебя. Ты всегда защищала тех, кого считала недооценёнными, несправедливо обвинёнными или загнанными в угол. Просто раньше это были домовики, маглорождённые, дети, которых система не видела. А теперь это Теодор Нотт. — Он не ребёнок. — Я знаю. — И не жертва в простом смысле. — Я тоже знаю. — Тогда что ты хочешь от меня услышать? Рон устало улыбнулся. — Что ты понимаешь, во что лезешь. — Понимаю. — Не только головой. Она не ответила сразу. И вот здесь между ними стало по-настоящему тихо. Не снаружи. Внутри. Гермиона могла бы солгать. Сказать, что понимает всё, что контролирует ситуацию, что Нотт для неё только источник, наследник, ключ к архиву, опасный союзник в деле против Пепельного Круга. Это всё было правдой. Но не всей. А Рон, как ни странно, сейчас не заслуживал половины правды. Не после того, как сам сказал столько настоящего без попытки удержать её старую версию. — Не до конца, — призналась она. Рон выдохнул. — Спасибо. — За что? — За то, что не соврала. Она посмотрела на него, и что-то болезненно тёплое шевельнулось в груди. Не любовь в прежнем виде. Не желание вернуться. Скорее благодарность за то, что часть её жизни, которую она не смогла сохранить как отношения, всё ещё могла остаться честностью. — Я не знаю, чем это станет, — сказала она. — И не знаю, станет ли чем-то вообще. Сейчас есть дело. Есть угроза. Есть Круг. Есть его связь с архивом, с клятвами, возможно, с ним. Есть я, которую они могут использовать как рычаг. Это не романтичная история, Рон. Это грязная, опасная, юридически запутанная мерзость. Он хмыкнул. — Звучит как твой тип. Она почти рассмеялась, но взгляд его оставался серьёзным. — Он может причинить тебе боль, — сказал Рон. — Да. — И не только физически. — Да. — И ты всё равно пойдёшь. — Да. Он кивнул так, будто иного ответа не ожидал. — Тогда просто не оставайся одна, если поймёшь, что ошиблась. Гермиона почувствовала, что горло сжалось. — Я постараюсь. — Это ужасное обещание. — Лучшего у меня нет. — Знаю. Коробка в руках Рона снова подпрыгнула, изнутри раздался хлопок, и между крышкой и стенкой вырвалось облачко фиолетового дыма. Над ним возникла маленькая надпись: ПЕРСИ, ЕСЛИ ЭТО ТЫ, МЫ ПРЕДУПРЕЖДАЛИ. Рон закрыл глаза. — Я убью Джорджа. Гермиона всё-таки рассмеялась. Смех вышел коротким, усталым, но настоящим. Рон посмотрел на неё и тоже улыбнулся — не так, как раньше, когда улыбка могла стать шагом навстречу, а так, как улыбаются человеку, которого всё ещё любишь каким-то старым, спокойным, уже не требующим ответа способом. — Мне пора, — сказал он. — Мне тоже. — К Нотту? Гермиона выдержала паузу. — Да. Рон кивнул. В этот раз без насмешки. — Тогда будь осторожна с опасностью, которая не зло. — А ты будь осторожен с коробкой, которая не бомба. — Сомнительное утверждение. Она шагнула ближе и неожиданно для самой себя обняла его. Не долго. Не так, как раньше. Без попытки вернуть то, что ушло. Просто чтобы сказать телом то, что словами звучало бы слишком неловко: спасибо, прости, я помню, я иду дальше. Рон обнял её в ответ одной рукой, потому что второй держал коробку, и тихо сказал ей в волосы: — Ты всё ещё ужасно упрямая. — А ты всё ещё говоришь очевидное. — Кто-то должен. Когда они отстранились, его лицо было чуть краснее обычного, но спокойнее. — Если он обидит тебя, я… — Рон. — Я знаю, знаю. Ты сама справишься. Но мне будет легче жить, если я всё равно это скажу. Гермиона посмотрела на него мягче. — Тогда скажи. Он пожал плечом. — Если он обидит тебя, я сделаю что-нибудь очень глупое, и Гарри поможет, хотя будет делать вид, что он тут самый разумный. — Очень убедительная угроза. — Работал над стилем. — Передай Джорджу, что его коробка нарушает как минимум три правила внутренней безопасности. — Он будет счастлив. Рон ушёл к лифтам, а Гермиона ещё несколько секунд стояла у колонны, среди шума Министерства, каминных вспышек и объявлений о заседаниях. Ей казалось, что разговор не закрыл прошлое, но аккуратно переставил его в другое место. Рон больше не был человеком, к которому она могла вернуться, чтобы стать прежней. Возможно, именно поэтому он впервые за долгое время помог ей понять, что прежней она уже не будет. Она поднялась в свой кабинет, закрыла дверь и села за стол. На верхней папке лежали материалы по Пепельному Кругу. Под ними — схема, составленная в библиотеке после полуночи. Ещё ниже — запрос на работу с семейными договорами дома Ноттов. Сегодня ей предстояло вернуться туда и открыть комнату без портретов. Сегодня старые клятвы, возможно, начнут говорить громче, чем сам Теодор. Гермиона взяла перо и открыла личные заметки. После короткого колебания она написала: Разговор с Р. подтвердил внешний риск: эмоциональная вовлечённость начинает влиять на оценку Нотта. Необходимо отделять защиту сложности от оправдания человека. Опасность не равна злу, но опасность остаётся опасностью. Она перечитала строку. Потом добавила ниже: Я защищаю не Нотта. Я защищаю право узнать, где заканчивается его выбор и начинается чужая клятва. Перо остановилось. Гермиона смотрела на эту фразу дольше, чем следовало. Потом, почти зло, зачеркнула первое предложение. Я защищаю не Нотта. Осталось второе. Я защищаю право узнать, где заканчивается его выбор и начинается чужая клятва. Это было честнее. И гораздо опаснее. В камине вспыхнуло зелёное пламя. На этот раз оно не поднялось высоко; только короткая искра, служебное сообщение, сложенное в тонкую полоску. Гермиона взяла его и сразу узнала почерк Теодора. Комната готова. Дом ведёт себя подозрительно вежливо, что почти наверняка означает плохие новости. После шести. Не одна, но без Поттера внутри. Ни подписи. Ни обращения. Только внизу, отдельной строкой: И, Грейнджер, если сегодня вы снова выберете слово, способное снести стену, убедитесь, что стоите не под ней. Гермиона закрыла глаза. Рон был прав. Нотт был опасен. Проблема заключалась в том, что теперь она слишком хорошо понимала: иногда опасность не отталкивает от правды, а стоит у самого входа и держит дверь открытой. Она сожгла записку, убрала отчёты в папку и встала. До шести оставалось четыре часа. Достаточно, чтобы подготовить защитные чары, предупредить Гарри ровно настолько, чтобы он не ворвался в дом Ноттов раньше времени, и убедить себя, что разговор с Роном не изменил ничего в её решениях. Ничего, кроме одного. Теперь, когда она скажет Теодору, что опасность не равна злу, она будет знать, что впервые произнесла это не для него. Для себя.