Пепел под мрамором

Утро после поцелуя оказалось хуже ночи. Ночью у Гермионы хотя бы было право на честную растерянность. Можно было сидеть за кухонным столом, смотреть на строчку «Назад не получится» и не требовать от себя немедленного решения, потому что ночь вообще редко требовала от людей разумности. Ночь позволяла ошибкам выглядеть как промежуточные состояния. Утро же пришло с холодным светом, остывшим чаем, затёкшей спиной и отвратительной ясностью: поцелуй не исчез, не стал сном, не растворился в усталости, огневиски или магическом давлении стабилизированного договора. Он остался. Не как романтическая глупость, которую можно было бы мысленно запереть в ящик с надписью личное, не относится к делу. Не как доказательство, что Теодор Нотт опасен, потому что это она уже знала и без его губ на своих. Он остался как новая форма знания — неловкая, телесная, не поддающаяся аккуратному оформлению. Гермиона перечитала ночную запись и почти возненавидела собственную честность. Нельзя исключать влияние клятвенного механизма, но нельзя также сводить произошедшее только к нему. Формулировка была правильной. Именно поэтому она раздражала сильнее всего. Ошибочную запись можно зачеркнуть. Правильную приходится носить с собой, как занозу под кожей. Она встала, умылась слишком холодной водой, долго смотрела в зеркало и пыталась найти на своём лице какие-нибудь внешние доказательства того, что вчера в доме Ноттов она позволила себе ответить на поцелуй так, будто всё это время ждала не доказательства опасности, а разрешения перестать притворяться бесчувственной. Лицо, к счастью или к несчастью, выглядело почти обычным: бледность, тени под глазами, собранные кое-как волосы, строгий ворот рубашки, повязка на запястье. Только губы казались ей чужими. Не изменившимися, нет. Просто теперь она слишком хорошо помнила, что они умеют не только произносить формулы, спорить с аврорами и говорить Теодору Нотту, что он идиот. Гермиона резко отвернулась от зеркала. — Работать, — сказала она себе. Отражение, разумеется, выглядело скептически. В Министерство она пришла раньше обычного, что в последние дни уже перестало быть добродетелью и стало симптомом. Коридоры ещё не успели наполниться дневным шумом, но служебные записки уже летали над головами редких сотрудников, лифты гремели, где-то в соседнем отделе спорили о неправильной классификации проклятого подсвечника, а искусственное небо над атриумом изображало светлое утро с такой фальшивой бодростью, что Гермиона почти захотела написать жалобу на чрезмерный оптимизм. В кабинете её ждали три вещи: отчёт Робардсу, протокол стабилизации договора и записка Гарри, оставленная на столе без всякой деликатности. Я знаю, что ты сегодня придёшь раньше всех. Не открывай договор без меня. Не говори с Ноттом наедине в закрытых помещениях. И, пожалуйста, выпей что-нибудь, кроме кофе. Это не просьба, это дружба в стадии административного отчаяния. Гермиона посмотрела на записку, потом на чашку кофе, которую уже успела поставить рядом, и почувствовала слабое желание рассмеяться. Не потому, что было смешно. Скорее потому, что Гарри, не зная главного, всё равно умудрился попасть в самую неудобную часть правды. Не говори с Ноттом наедине в закрытых помещениях. Слишком поздно. Она села, разложила материалы и заставила себя открыть рабочий протокол. Это помогло ненадолго. Документы обладали спасительной жестокостью: они требовали структуры. В них нельзя было написать, что вкус огневиски на чужих губах до сих пор мешает сосредоточиться. Зато можно было написать: «Реакция договора после временной стабилизации снижена до второго уровня. Серая дуга на правом запястье Т. Н. сохраняется. Риск повторной активации связан с прямым контактом с законным голосом дома Розье, внешним свидетельским фактором и ситуациями, которые договор может интерпретировать как добровольное подтверждение первичного условия». Гермиона остановилась на слове «контакт». Перо зависло. Она вспомнила не Эвелин у манжета Теодора, хотя это тоже было неприятно, а собственные пальцы, сминающие ткань его мантии. Его ладонь на её талии. То, как он притянул её ближе на одно мгновение и как отступил первым, будто сам себя отрезал от чего-то, что мог бы взять. Именно это злило сильнее всего. Не поцелуй. Не его резкость. Не даже его идиотская попытка выдать желание за доказательство ненадёжности. Его отступление. Гермиона злилась на себя за то, что вспоминала не только жар, не только вкус, не только то, как её собственное тело предало все красивые теории о профессиональной дистанции. Она вспоминала, что он остановился. Что не забрал больше, чем она могла дать. Что оставил ей выбор даже в момент, когда сам пытался доказать, что выбора рядом с ним быть не может. Это было важнее, чем ей хотелось признать. И опаснее. К десяти пришёл Гарри. Он вошёл без стука, с двумя стаканами чая, одной папкой и лицом человека, который не спал достаточно, чтобы считать себя морально вправе портить настроение другим. — Ты выглядишь ужасно, — сказал он вместо приветствия. — Доброе утро и тебе. — Это был вариант заботы. — Тебе нужно поработать над подачей. — Я работаю с аврорами, а не с чувствительными литературными салонами. — Иногда это заметно. Он поставил перед ней чай и опустился на стул напротив. Гермиона почувствовала, как насторожилась ещё до того, как поняла причину. Гарри обычно не садился так спокойно, если собирался говорить только о деле. — Робардс будет через двадцать минут, — сказал он. — Нотт тоже. Перо в её руке царапнуло пергамент. Слишком резко. Гарри заметил. Конечно. — Что? — спросила она. — Ничего. — У тебя лицо. — У меня всегда лицо. — Гарри. Он откинулся на спинку стула и посмотрел на неё так, как умел только он: без давления, но с неприятной уверенностью, что если подождать достаточно долго, Гермиона сама выдаст половину правды из раздражения. — Между вами что-то произошло после стабилизации? Она медленно положила перо. — Что именно ты имеешь в виду? — Я пока не знаю. Поэтому спрашиваю. — Мы говорили. — Ты и Нотт часто говорите так, будто после этого нужно проверять стены на следы взрыва. — Никакого взрыва не было. — А что было? Гермиона взяла стакан с чаем и посмотрела на пар над поверхностью. Сказать правду? Гарри был её лучшим другом. Он имел право знать, если личное начало угрожать делу. Но поцелуй пока не был доказательством угрозы. Или был? Если договор мог использовать приближение, доверие, риск, сильную эмоциональную связку, то любой такой момент становился потенциально опасным. Но если она скажет Гарри, он сначала побледнеет, потом разозлится, потом начнёт ненавидеть Теодора с новой юридической основательностью, а в конце потребует от Робардса отстранить их друг от друга. И, что хуже всего, возможно, будет прав. — Был неприятный разговор, — сказала она наконец. — С Ноттом это почти тавтология. — Гарри. — Я понял. Не сейчас. Он замолчал, но взгляд не отвёл. — Гермиона, я не прошу подробностей, если ты не готова. Но если то, что происходит между вами, может дать договору ещё один рычаг, мне нужно знать. Она подняла на него глаза. Вот оно. Не ревность. Не мораль. Не старый школьный рефлекс «Слизерин — опасность». Гарри спрашивал как человек, который уже видел, как магия использует чужие слабости, и слишком хорошо понимал цену недосказанности. — Я знаю, — сказала она тихо. — Это не ответ. — Пока другого нет. Он выдохнул. — Ненавижу, когда ты так делаешь. — Я тоже. — Нет. Ты ненавидишь, когда тебе указывают, что ты так делаешь. Это другое. Гермиона почти улыбнулась, но улыбка не вышла. — Если появится риск, я скажу. — Ты скажешь, когда сама признаешь, что это риск. Фраза была мягкой. И попала больно. Она не успела ответить: в дверь постучали, и Робардс вошёл с таким видом, будто утро уже успело оскорбить его несколько раз подряд. За ним шёл Теодор. Гермиона почувствовала его присутствие раньше, чем позволила себе посмотреть. Это было унизительно. Он выглядел безупречно. Разумеется. Чёрная мантия, высокий ворот, тёмные волосы, лицо спокойное, почти скучающее, будто вчера он не стоял у камина с неровным дыханием и не говорил ей, что теперь у неё есть причина ему не доверять. Манжеты были застёгнуты. Серая дуга скрыта. Губы — обычные. В этом была почти неприличная несправедливость: его тело, как и её, знало правду, но лицо умело вести себя так, будто ничего не произошло. Он посмотрел на неё. Всего на секунду. Достаточно, чтобы все записи, отчёты, протоколы и разумные предупреждения Гарри стали тоньше бумаги. — Мисс Грейнджер, — сказал он. Формально. Слишком формально. — Мистер Нотт, — ответила она. Гарри перевёл взгляд с одного на другую. Гермиона возненавидела всех мужчин в комнате примерно в равной степени, хотя Робардс, возможно, был виноват меньше остальных. — Прекрасно, — сказал Робардс, не подозревая, насколько непрекрасно. — Раз все живы и даже делают вид, что функциональны, начнём. Они работали два часа. Точнее, Робардс называл это работой, Гарри называл это «попыткой не дать старым семьям провернуть очередную мерзость», Теодор называл это «процедурным самоистязанием», а Гермиона молча писала выводы, стараясь не замечать каждый раз, когда Теодор наклонялся к столу слишком близко или когда его пальцы касались края пергамента рядом с её рукой. Ничего не изменилось. Конечно, изменилось всё. Они обсуждали фондовую поправку, возможные связи Миддлтона с клубом «Обсидиан», список лиц, которые могли поддержать слушания, и то, как встроить доказательства о Пепельном Круге в официальную линию, не активировав договор Нотт — Розье. На поверхности всё было привычно: Гермиона спорила с Теодором о формулировках, он раздражал её точными уточнениями, она поправляла его в юридических деталях, он отвечал так, будто давно ждал, когда она допустит именно эту неточность. Гарри смотрел на них всё мрачнее, Робардс — всё усталее. Но под каждым словом шёл другой разговор. Когда Теодор сказал: «Эту фразу нельзя использовать, договор может воспринять её как признание участия», Гермиона услышала: не давайте обещаний рядом со мной. Когда она ответила: «Тогда мы заменим “согласие” на “зафиксированное действие”, чтобы убрать волевой элемент», он поднял взгляд так, будто услышал не правку, а попытку защитить его от собственного прошлого. Когда их руки одновременно потянулись к одному листу и пальцы почти соприкоснулись, оба остановились за долю секунды до касания. Гарри посмотрел на них. Робардс посмотрел на Гарри. Гермиона взяла другой лист. Теодор сказал: — Удобная координация. — Не начинайте, — ответила она. — Я ничего не сказал. — Именно. Гарри закрыл глаза, как человек, который уже предпочёл бы сражаться с полноценным тёмным магом, а не присутствовать при интеллектуально замаскированном напряжении между двумя взрослыми, которые считают, что никто ничего не замечает. Робардс постучал по столу. — Вернёмся к людям, которые пытаются сломать государство, если вы закончили обмениваться атмосферой. Теодор посмотрел на него почти с уважением. — Хорошая формулировка. — Не провоцируйте меня, Нотт. Я ещё не завтракал. К полудню стало ясно, что Пепельный Круг не будет ждать пассивно. Через канал Визенгамота пришло уведомление: слушания по фондам не отменяются, а, наоборот, переносятся на более раннее время. Не через четыре дня. Через два. Формально — из-за «возрастающей общественной значимости вопроса о защите исторических магических коллекций». Неформально — потому что кто-то понял, что Гермиона и Робардс нашли слишком много и могут успеть связать поправку с механизмом клятв. — Они ускоряются, — сказал Гарри. — Старые семьи редко бегают, — заметил Теодор. — Значит, их кто-то напугал. — Мы? — Или Эвелин. Гермиона подняла взгляд. — Думаете, она передала им что-то после разговора? — Думаю, Эвелин никогда не делает один ход, если можно сделать три, оставив всех гадать, какой был настоящим. — Вы восхищаетесь? — Нет. Узнаю почерк. Что-то в этой фразе снова неприятно кольнуло Гермиону, но на этот раз она успела поймать реакцию раньше, чем та стала видимой. Почти. Теодор всё равно заметил. Разумеется. Он ничего не сказал. Это было хуже. Робардс принял решение быстро: официальную линию нужно было готовить к завтрашнему закрытому совещанию, до слушаний требовалось получить подтверждение связи между «Обсидианом», Миддлтоном и фондовой поправкой, а Теодору и Гермионе — вернуться к архивным материалам по клубу, потому что там могли быть старые протоколы о координации ритуальных и юридических формул. — Работать будете не в доме Ноттов, — сказал Гарри сразу. Теодор поднял бровь. — Поттер, вы развиваете почти трогательную привязанность к моей недвижимости. — Я развиваю почти трогательное желание не оставлять вас двоих наедине в месте, которое умеет открывать комнаты кровью и метками. Гермиона резко посмотрела на него. Гарри встретил её взгляд спокойно. Он не знал. Но знал достаточно. — Часть материалов нельзя вынести, — сказала она. — Тогда вынесем копии. — Не все копируются. — Тогда я иду с вами. — Нет, — одновременно сказали Гермиона и Теодор. Пауза стала слишком очевидной. Робардс медленно снял очки, хотя обычно не носил их для чтения постоянно, и посмотрел на обоих так, будто впервые за день увидел не только дело, но и людей внутри него. — Замечательно. У нас заговор, древний клятвенный механизм, ускоренные слушания, Розье на свободе, а вы синхронизировались на слове «нет». Это, безусловно, укрепляет мою веру в дисциплину. — В архиве Ноттов лишний человек может изменить реакцию, — сказала Гермиона. — Да, — добавил Теодор. — Особенно если этот лишний человек будет ходить по дому с выражением желания арестовать люстру. Гарри повернулся к нему. — Люстра в твоём доме, вероятно, заслужила. — Возможно. Но у неё хороший адвокат. — Хватит, — сказал Робардс. — Грейнджер и Нотт идут в архив Ноттов под внешним наблюдением Поттера. Внутренний защитный канал остаётся открытым. Любое отклонение от плана — и я лично пришлю аврорскую группу, даже если дом обидится на количество обуви в холле. Гермиона кивнула. Теодор тоже. Никто не сказал, что это неразумно. Все знали. К вечеру они снова оказались в доме Ноттов. Внешний периметр занял Гарри с двумя аврорами, которых он выбрал так, чтобы они выглядели достаточно профессионально и недостаточно любопытно. Дом встретил их хуже, чем обычно: холодным сквозняком, тёмным холлом и портретом старой ведьмы, которая, увидев Гермиону, заявила, что «частые визиты маглорождённых пагубно влияют на структуру семейного позора». — Спасибо, прабабка, — сказал Теодор. — Мы ценим ваш вклад в атмосферу. — Атмосфера была лучше, когда люди помнили своё место. Гермиона сняла перчатки. — Судя по истории вашего дома, своё место здесь помнили только шкафы. И то не все. Портрет оскорблённо замолчал. Теодор посмотрел на Гермиону. — Вы сегодня беспощадны к мебели. — Я сегодня беспощадна к наследственным структурам власти. — Мебель включена? — Если мешает расследованию. — Предупрежу кресла. Он говорил как обычно. Она отвечала как обычно. Именно поэтому всё ощущалось невозможным. В архиве Ноттов было холоднее, чем в библиотеке. Здесь не было каминного тепла, огневиски, мягкого света и опасной близости у стола. Только полки, каталог, сухой запах бумаги и защитные печати, реагирующие на кровь Теодора с почти неприятной охотой. Гермиона решила, что это хорошо. Архив возвращал их к делу, к фактам, к структуре. Здесь не было места для поцелуев, признаний без признаний и мыслей о том, как его рука держала её за талию. Разумеется, именно поэтому она вспомнила это почти сразу. Теодор стоял у высокого шкафа, доставая коробку с протоколами «Обсидиана». Чтобы снять защиту, ему пришлось закатать манжет. Серая дуга на запястье была бледной, почти незаметной, но Гермиона увидела её и тут же вспомнила, как вчера его рука была на её боку, жёсткая, горячая, живая. Не клятва. Не договор. Не семейное условие. Его выбор. Его потеря контроля. Его остановка. Она отвернулась к каталогу так резко, что страница чуть не порвалась. — Осторожнее, — сказал Теодор. — С каталогом? — С собой. Она подняла взгляд. Он даже не смотрел на неё. Только открывал коробку, будто произнёс замечание о погоде. Это было невыносимо. — Работайте, Нотт. — Я работаю. — Тогда молчите. — Как вам будет угодно. — Не так. — А как? Гермиона поняла, что они снова входят не в спор, а в то пространство после поцелуя, где любое слово имеет двойное дно. Она сделала вдох, медленно, почти сердито. — Без подтекста. Он наконец посмотрел на неё. — Боюсь, это уже не полностью зависит от меня. Тишина между ними стала слишком плотной. Снаружи, где-то далеко, дом скрипнул. Возможно, просто от ветра. Возможно, от стыда за своих жильцов. Гермиона опустила глаза к каталогу. — Здесь есть протокол за год перед войной. Закрытое заседание «Обсидиана»: «О правовой применимости родовых свидетельских кругов при передаче фондовых коллекций». Теодор сразу стал серьёзным. Благословенная работа. — Дата? — Седьмое ноября. — Тогда рядом должен быть дополнительный список участников. В таких протоколах основную часть писали чисто, а реальные фамилии прятали в приложениях. — Где? — В нижнем ящике. Там, где дом обычно хранит то, за что ему должно быть стыдно. — Удивительно, что для этого хватает одного ящика. — Не хватает. Поэтому у нас есть целое крыло. Она почти улыбнулась. Почти. Они работали ещё час. Нашли список участников заседания, где фигурировали Розье, Селвин, Блетчли-старший, представитель фонда «Аурелия» и человек, чья фамилия была аккуратно выскоблена, но инициалы совпадали с помощником Миддлтона. Нашли пометку о том, что «семейные обязательства могут использоваться как мягкий механизм обеспечения лояльности при передаче исторических коллекций». Нашли черновик юридической формулы, где слово «свобода» было заменено на «преемственность», а «принуждение» — на «сохранение социальной устойчивости». — Вот же сволочи, — сказала Гермиона тихо. — Вы начинаете повторяться. — Некоторые выводы требуют повторения. — Не спорю. Она склонилась над черновиком, чувствуя, как знакомая злость наконец вытесняет всё лишнее. Вот это было поле, на котором она понимала правила. Документы. Подмена понятий. Юридическое насилие, переодетое в культурную заботу. Здесь желание Теодора Нотта можно было убрать из фокуса и оставить только преступление, которое нужно разобрать до костей. Но Теодор подошёл ближе, чтобы прочесть строку над её плечом. И тело снова вспомнило раньше разума. Не резко. Не так, чтобы она потеряла мысль полностью. Просто воздух рядом изменился. Стал плотнее. Теплее. Она услышала его дыхание, почувствовала слабый запах дыма и горького дерева, увидела его руку рядом со своей на краю стола. Никакого касания. Ничего, что можно было бы предъявить как нарушение. И всё равно это было почти физически. — Грейнджер, — сказал он тихо. — Что? — Вы снова перестали спорить. Она закрыла глаза на секунду. — Нотт. — Это наблюдение. — Это провокация. — Иногда одно помогает другому. Она повернулась к нему. Слишком близко. Ошибочно близко. Его взгляд на мгновение опустился к её губам, и на этот раз он не успел спрятать движение полностью. Гермиона увидела. В груди мгновенно вспыхнуло что-то злое и горячее. От воспоминания. От того, что он тоже помнит. От того, что делает вид, будто может стоять рядом и комментировать её скорость спора, как будто вчера не сказал своим ртом всё, что не смог словами. — Не надо, — сказала она. — Чего именно? — Смотреть так, будто вы собираетесь снова доказать мне мою ошибку. Он не улыбнулся. — Я не собираюсь. — Хорошо. — Но это не значит, что не думаю об этом. Фраза была произнесена тихо. Без защиты. И стала опаснее любой насмешки. Гермиона почувствовала, что пальцы на пергаменте сжались. Она могла бы ответить резко. Могла бы напомнить про договор, про Эвелин, про Гарри на периметре, про то, что сейчас они держат в руках доказательства политического преступления. Всё это было бы правдой. Но после вчерашнего безопасная правда стала звучать неполной. — Я тоже, — сказала она. Теодор замер. Она сама не ожидала, что скажет это. Слова уже вышли, и теперь между ними лежали не как признание, а как факт, слишком простой для такой сложной ситуации. Его лицо стало почти пустым. Но не до конца. — Это неразумно, — сказал он. — Я знаю. — Опасно. — Я знаю. — Может быть связано с договором. — Может. — И вы всё равно это сказали. — Да. Он смотрел на неё так, будто она сделала что-то гораздо более интимное, чем ответила на поцелуй. Возможно, так и было. Желание можно списать на тело. Честность — труднее. В дверь архива постучали. Оба отступили одновременно. Гермиона едва не рассмеялась от абсурдности этого синхронного движения, но вовремя вспомнила, что за дверью может стоять кто угодно, включая Гарри, портретную прабабку или новая попытка старой магии испортить им жизнь. Это был Милт. Домовик стоял на пороге с подносом и выглядел так, будто пришёл на место преступления, где преступление ещё только планируют. — Милт принёс чай, мисс и молодой хозяин. И ещё Милт передаёт, что мистер Поттер снаружи ругается с воротами, потому что ворота сказали, что у мистера Поттера слишком агрессивная походка. Теодор устало закрыл глаза. — Ворота умеют говорить? — Сегодня начали, сэр. — Великолепно. Гермиона взяла чашку. — Гарри не пытался войти? — Мистер Поттер сказал, что если ворота ещё раз назовут его «временным неприятным явлением», он найдёт способ оформить их как препятствие следствию. — Передай мистеру Поттеру, что мы живы, работаем и через двадцать минут дадим отчёт. — Милт передаст, мисс. Милт также считает, что ворота грубы, но ворота всегда были такими, сэр, даже когда старый хозяин говорил им кусать гостей только по делу. Домовик исчез. Гермиона посмотрела на Теодора. — Ваши ворота кусали гостей? — Не всех. — Это не улучшает ответ. — Я не пытался. Они оба почти улыбнулись, и на секунду напряжение стало мягче. Не исчезло. Просто перестало резать. К десяти вечера они собрали достаточно доказательств для внутренней линии Робардса. Протокол «Обсидиана» показывал, что механизм родовых свидетельских кругов обсуждался не как архаичная традиция, а как практический инструмент управления фондами. Список участников связывал клуб с Розье и Селвинами. Черновики формул почти дословно повторяли язык будущей поправки. Это ещё не было полной победой, но уже превращало подозрение в структуру. Гермиона отправила Гарри краткий отчёт через амулет, добавив в конце: Нотт жив. Я тоже. Ворота пусть не трогает. Ответ пришёл быстро: Скажи воротам, что я всё помню. Теодор прочитал сообщение через её плечо. — Злопамятный человек. — Вы живёте в доме, где ворота оскорбляют авроров. — И всё же. Они закрыли архив вместе. Без лишних касаний. Без продолжения того разговора, который оба не закончили и прекрасно это понимали. Когда Гермиона уже собиралась уходить, Теодор остановился у стола и взял один из найденных протоколов. — Я оставлю это под защитой до утра. — Нет. Копия пойдёт со мной. — Активный слой может отреагировать на Министерство. — Это не активный клятвенный договор. Это протокол клуба. — Протокол клуба, где обсуждали клятвенные механизмы. — Именно поэтому он нужен Робардсу. — Грейнджер. — Теодор. Имя прозвучало резче, чем она хотела. Он замолчал. Потом медленно положил протокол обратно. — Вы стали чаще использовать имя как оружие. — Вы стали чаще давать повод. — Справедливо. Она убрала документ в защитную папку. — Мы не можем прятать доказательства только потому, что они могут быть опасны. — Мы также не можем бросать их в Министерство, где половина людей может оказаться связана с теми, кто писал эти доказательства. — Поэтому существует закрытый контур. — Вы всё ещё верите в контуры. — А вы всё ещё верите в одиночное выживание. Он усмехнулся, но в этот раз без злости. — После вчерашнего вы считаете, что имеете право на такие фразы? — После вчерашнего я считаю, что мы оба имеем меньше права на самообман. Теодор посмотрел на неё долго. — Опасная мысль. — У нас много таких. — Да. Он подошёл ближе, но остановился достаточно далеко, чтобы это не стало повторением библиотеки. Гермиона оценила усилие. И возненавидела, что оценила. — То, что я сказал вчера… — начал он. — Что именно? Там был широкий выбор идиотизма. — Про причину не доверять. — А. — Я не беру слова обратно. Что-то внутри неё неприятно сжалось. — Понятно. — Но уточняю. Она подняла взгляд. — Вы сейчас действительно пытаетесь внести поправку к собственному драматическому заявлению после поцелуя? — Я провёл ночь в размышлениях о процедурной стороне личного провала. — Очень в вашем стиле. — Да. Так вот: я не беру слова обратно, потому что опасность реальна. Рядом со мной сейчас есть договор, Розье, дом, архив, люди, которые считают меня полезным, и моя собственная привычка причинять боль заранее, чтобы не ждать чужого удара. Вам действительно есть причины мне не доверять. Гермиона молчала. Он продолжил тише: — Но вчера я сказал это так, будто хотел решить за вас, что делать с этими причинами. Она медленно выдохнула. — Да. — Это было… неправильно. — Какое редкое слово. — Не привыкайте. Она почти улыбнулась. — Поздно. Фраза вернулась к ним из прошлых разговоров, но теперь не стала шуткой. Она легла между ними мягче, чем большинство признаний. Теодор посмотрел на её губы. Не украдкой. На этот раз честно. Гермиона почувствовала, как воздух снова стал густым, но он не приблизился. Не взял. Не стал доказывать ничего ни себе, ни ей. — Я провожу вас до камина, — сказал он. — Потому что лестницы меняют мнение? — Потому что я меняю своё медленнее. Она не сразу поняла. Потом поняла, что это почти ответ на всё: на вчерашнее, на сегодня, на его страхи, на её злость, на эту ужасную невозможность вернуться к прежнему. Он не обещал ничего. Не признавался. Не просил. Просто говорил, что если уж что-то в нём сдвинулось, оно не исчезнет к утру по приказу здравого смысла. Гермиона кивнула. — Хорошо. Они шли по коридору молча. Дом Ноттов сегодня не вмешивался, и это уже начинало выглядеть подозрительно. У камина Гермиона остановилась, проверила папку, поправила мантию и почувствовала, что не хочет уходить слишком быстро. Это было глупо. Поэтому она ушла бы именно быстро, если бы Теодор не сказал: — Грейнджер. Она обернулась. — Да? — Вы тоже можете не доверять себе. Фраза была странной. И слишком точной. — В каком смысле? — В том, что вы чувствуете. В том, что хотите объяснить это договором, усталостью, злостью, расследованием, моей отвратительной манерой поведения или любым другим удобным фактором. Вы можете не знать, где правда. Это не делает вас слабой. Гермиона почувствовала, что ей нужно отвести взгляд, но не отвела. — Вы пытаетесь меня утешить? — Мерлин, нет. Я плохо умею и не хочу позориться. — Тогда что это? — Неприятная ясность. Она тихо рассмеялась. Совсем немного. Но достаточно, чтобы его лицо изменилось. Почти незаметно. Пламя вспыхнуло зелёным. — До завтра, мистер Нотт. — До завтра, мисс Грейнджер. Формальность снова вернулась. Но теперь она звучала не как стена. Скорее как тонкая ткань, за которой оба уже знали силуэт другого. После её ухода Теодор долго стоял у камина и смотрел на зелёные искры, исчезающие в воздухе. Дом молчал. Это было редкое проявление такта, и Теодор почти заподозрил у стен лихорадку. Он вернулся в библиотеку, но не сел сразу. На столе всё ещё стояли бокалы со вчерашнего вечера, хотя Милт явно пытался убрать их утром и не посмел тронуть после того, как дом, вероятно, решил сохранить сцену преступления. Теодор посмотрел на кресло, где сидела Гермиона. Потом на место у камина, где она стояла, когда сказала, что он не получит права решать за неё. Потом на ковёр, на котором всё действительно могло бы случиться, если бы он не остановился. Он знал, как справляться с угрозами. С письмами без подписи. С семейными клятвами. С людьми, которые улыбались перед тем, как нанести удар. С портретами, которые учили ребёнка быть удобным для мёртвых. С Розье. С Министерством. Даже с собственной болью он умел обращаться достаточно прилично: закрыть манжет, выровнять дыхание, говорить ровно, пока внутри что-то горит, и не позволять никому решить, что пепел ещё тёплый. С Гермионой Грейнджер, стоящей слишком близко и смотрящей на него так, будто уже нашла трещину, — не знал. Это было отвратительно. Он сел за стол, открыл протокол «Обсидиана» и попытался читать. Строки расползались. Не магически. Хуже — по-человечески. Слова «свидетельский круг», «семейная преемственность» и «право фондового представительства» стояли на пергаменте, но мысли возвращались не к ним, а к её губам. К тому, как сначала она застыла, а потом ответила так честно, что у него почти сорвало остатки разума. К её пальцам, сжавшим ткань мантии у груди. К тому, как она сказала, что он дал ей причину злиться, а не не доверять. Проклятье. Теодор закрыл глаза. Это не помогло. С закрытыми глазами было хуже. Он снова почувствовал её — не фантазию, не красивую выдумку, а память тела: тепло её ладони, резкий вдох, когда он притянул её ближе, её вкус после огневиски, мягкость губ, которая совершенно не соответствовала жёсткости слов, которыми она умела ставить людей на место. Его собственное тело отреагировало сразу, грубо, без малейшего уважения к сложности ситуации, и Теодор выругался так тихо, что даже дом, кажется, сделал вид, будто не услышал. Желание было опаснее страха. Страх он понимал. Страх можно было измерить, спрятать, использовать. Желание лишало расстояния. Оно превращало другого человека не в угрозу, от которой нужно закрыться, а в место, к которому хочется сделать шаг. Для Теодора это всегда было хуже. Любая зависимость становилась рычагом, любое хотение — будущей точкой давления. Этому его научили слишком рано, слишком хорошо и слишком дорогой ценой, чтобы он мог просто взять и забыть. Но Гермиона не укладывалась в привычную схему. Это раздражало больше всего. Она не просила от него красивой темноты. Не восхищалась его молчанием. Не принимала вину как романтическое украшение. Она злилась, спорила, называла его идиотом, вырывала формулировки из-под семейных проклятий, заставляла различать выбор и принуждение, а потом стояла рядом с ним так близко, что вся его жизнь до этого момента казалась длинной тренировкой по отступлению. Он встал слишком резко и налил огневиски. Не выпил. Поставил бокал обратно. Потом всё-таки взял сигарету из старой серебряной коробки, которую не открывал уже несколько месяцев. В доме Ноттов курили редко, но красиво; отец называл это «привычкой людей, которым есть что обдумывать». Теодор в юности решил, что это очередная семейная поза, и бросил назло. Сегодня назло не работало. Он вышел к окну, приоткрыл створку и закурил, выпуская дым в холодный ночной воздух. Дождь почти закончился. Сад внизу был тёмным, мокрым, неподвижным, похожим на место, где земля давно перестала верить в весну, но всё ещё по инерции держала корни. Серая дуга на запястье заныло. Теодор посмотрел на неё и усмехнулся. — Не сейчас. Метка, разумеется, не ответила. В этом она была приятнее большинства родственников. Он думал об Эвелин. О том, как она сказала: иногда. О том, как поправила его манжет, зная, что жест будет иметь вес. Об их детстве, которое действительно было не детством, а серией подготовительных комнат. Он не ненавидел Эвелин так, как, возможно, должен был. Ненависть требовала простоты, а между ними её никогда не было. Она была частью системы, но не создательницей всей системы. Умела держать ключи, но, возможно, тоже когда-то обожглась о прутья. Это не делало её безопасной. Ничто из этого не делало безопасной Гермиону. Сигарета догорела почти до фильтра, прежде чем он заметил. Теодор потушил её в пепельнице и вернулся к столу. Нужно было читать. Нужно было подготовить к утру перечень протоколов, проверить связь фонда «Аурелия» с Розье, отправить Блейзу запрос по финансовым каналам старых коллекций, решить, сколько можно сказать Драко, не заставив его немедленно начать торговаться за гарантии. Нужно было сделать всё, что он умел. Вместо этого он взял чистый пергамент. Некоторое время смотрел на него. Потом написал: Грейнджер представляет риск не потому, что может быть использована как внешний свидетель. Это уже очевидно. Риск в другом: рядом с ней я начинаю хотеть не только выжить, но и выбрать. Он перечитал строку. Поморщился. — Какой ужас, — сказал он пустой библиотеке. Потом зачеркнул всё так тщательно, что пергамент чуть не порвался. Грейнджер представляет риск не потому, что может быть использована как внешний свидетель. Это уже очевидно. Риск в другом: рядом с ней я начинаю хотеть не только выжить, но и выбрать. Он сжёг лист. Пепел поднялся над столом лёгким серым облаком. Дом Ноттов молчал. Теодор посмотрел на исчезающий пепел и впервые за долгое время подумал, что молчание дома больше не кажется ему защитой. Скорее привычкой. А привычки, как выяснилось, иногда можно было нарушить. На следующее утро Гермиона пришла в Министерство с папкой доказательств, двумя часами сна и твёрдым намерением вести себя так, будто вчерашняя фраза «я тоже» не прозвучала в архиве Ноттов между протоколом «Обсидиана» и его взглядом на её губы. Теодор пришёл через семь минут. И, судя по его лицу, имел точно такое же намерение. Это должно было облегчить ситуацию. Не облегчило. Они сели за один стол в закрытой комнате Робардса, разложили протоколы, подготовили предварительную линию для завтрашнего совещания и стали делать вид, что всё между ними находится под контролем. Гарри наблюдал с видом человека, которому хочется потребовать от обоих письменного отчёта о «невыясненном напряжении», но он пока не придумал подходящую форму. — Итак, — сказал Робардс. — Что мы можем доказать уже сейчас? Гермиона взяла первый протокол. — Закрытый клуб «Обсидиан» обсуждал применение родовых свидетельских кругов как юридического инструмента при передаче фондовых коллекций. Формулировки совпадают с языком текущей поправки о фондах. Теодор продолжил без паузы: — Список участников связывает клуб с Розье, Селвинами, Блетчли и фондом «Аурелия». Один участник скрыт, но инициалы совпадают с помощником Миддлтона. — Это не доказывает связь Миддлтона напрямую, — сказал Гарри. — Нет, — ответила Гермиона. — Но даёт основание запросить внутреннюю проверку его аппарата. — И спугнуть его. — Он уже спугнут, — заметил Теодор. — Вопрос в том, куда он побежит. Гермиона посмотрела на карту связей, которую они собирали почти неделю. Министерство, старые семьи, фонды, клубы, архивы, договоры. Всё стало плотнее. Пепельный Круг больше не был тенью на полях документов. Он начал обретать форму. Не лица одного злодея, не списка бывших Пожирателей, а системы, которая умела переживать поражения, меняя язык и одежду. — Он побежит туда, где считает себя защищённым, — сказала она. — К Розье? — спросил Гарри. — Или к тем, кто выше Розье в этой конкретной цепи. Робардс мрачно кивнул. — Значит, нам нужно понять, кто координирует поправку. — Розье слишком заметны после уведомления договора, — сказала Гермиона. — Блетчли слишком груб. Селвины осторожны, но не создают язык поправки. Миддлтон — проводник в Министерстве, не архитектор. — Тогда кто? Теодор медленно провёл пальцем по схеме. — Тот, кто понимает и право, и ритуал. Тот, кто может говорить с Министерством языком стабильности, а со старыми семьями — языком долга. И тот, кто не был в комнате «Обсидиана» лично, иначе его имя уже всплыло бы в протоколах. Гермиона посмотрела на него. — Юрист фондов. — Или консультант Визенгамота. — Или оба, если это один человек. Их взгляды встретились над картой. На этот раз напряжение было не только физическим. Оно было рабочим, острым, почти радостным в своей точности. Как в библиотеке после полуночи, когда они спорили о рунической формуле и оба поняли, что добровольная клятва может стать недобровольной. Гермиона вдруг снова ощутила то самое глубокое опасное удовольствие: он успевает. Он видит ход. Он не требует упрощать. Потом она вспомнила его рот на своём. И рабочее удовольствие стало почти неотделимо от другого. Теодор чуть наклонил голову. Едва заметно. Как будто понял. Гермиона вернулась к карте первой. — Нам нужен список консультантов по фондовой поправке за последние три года. — Его так просто не дадут, — сказал Гарри. — Тогда возьмём не просто. Робардс посмотрел на неё. — Грейнджер. — В рамках закона. — Вы добавили это слишком поздно. — Зато добавила. Теодор сухо произнёс: — Я мог бы запросить часть имён через частные фондовые каналы. Гарри резко повернулся к нему. — Нет. — Поттер, я ещё не сказал, что именно. — Поэтому нет заранее. — Как предусмотрительно. Гермиона вмешалась до того, как они снова начнут обмениваться угрозами под видом разговора. — Частный канал может быть полезен, но только если запрос не выдаст направление расследования. — Я умею задавать вопросы так, чтобы люди не понимали, что уже ответили, — сказал Теодор. — Мы заметили, — буркнул Гарри. Гермиона посмотрела на Теодора. — Блейз? — Вероятно. — Он надёжен? — Нет. — Полезен? — Да. — Прекрасно, очередной чудесный человек в нашей команде. — Я бы не называл Блейза человеком команды. Он скорее человек удачно расположенного кресла, из которого видно, где горит. — И вы ему доверяете? — Я доверяю его интересу к тому, чтобы не оказаться на проигравшей стороне. — Отвратительно. — Практично. — Иногда это одно и то же. Он посмотрел на неё почти с улыбкой. — Вы быстро учитесь. — Не звучите так довольным. — Поздно. Гарри тихо сказал: — Я всё ещё здесь. Гермиона почувствовала, как лицо предательски нагрелось. Теодор, разумеется, выглядел совершенно невозмутимо. Негодяй. К концу совещания они распределили задачи: Гарри проверяет аппарат Миддлтона и исчезнувших помощников; Робардс готовит закрытое основание для расширения расследования; Гермиона формулирует юридическую линию против фондовой поправки; Теодор связывается с Блейзом и через него пытается получить список частных консультантов старых фондов. Всё выглядело рабочим. Опасным, но рабочим. Перед уходом Робардс задержал Гермиону. — Останьтесь на минуту. Теодор уже стоял у двери. На мгновение он посмотрел на неё, и Гермиона поняла, что он хочет остаться тоже. Или, возможно, не хочет оставлять её одну под взглядом начальника, который видел слишком много для человека, официально занятого только делом. Она едва заметно качнула головой. Он понял. И ушёл. Гарри ушёл следом, но перед этим бросил на неё короткий взгляд: потом поговорим. Гермиона внутренне вздохнула. Похоже, в её жизни все разговоры теперь были либо неприятными, либо отложенными до ещё более неприятного момента. Робардс дождался, пока дверь закроется. — Я не буду спрашивать, что произошло между вами и Ноттом. Гермиона застыла. — Простите? — Я сказал, что не буду спрашивать. Не заставляйте меня пожалеть о решении. Она выпрямилась. — Это не влияет на расследование. — Это уже влияет. — В профессиональном смысле? — В человеческом. А человеческий смысл редко спрашивает разрешения, прежде чем испортить профессиональный. Гермиона почувствовала вспышку раздражения, но сдержала её. — Я контролирую ситуацию. Робардс посмотрел на неё почти сочувственно. — Все самые плохие отчёты в моей жизни начинались с этой фразы. Она молчала. Он постучал пальцами по столу. — Грейнджер, я не ваш отец, не ваш друг и не ваш исповедник. Я ваш начальник, и мне нужно, чтобы вы оставались живой, работоспособной и достаточно честной с собой, чтобы вовремя признать риск. Нотт может быть ключом к делу. Может быть жертвой старого механизма. Может быть союзником. Может быть всем сразу. Но если для вас он становится чем-то ещё, вы должны учитывать это как фактор, а не как личную слабость, которую можно зачеркнуть в заметках. Гермиона медленно подняла взгляд. — Вы читали мои личные заметки? — Нет. Но я видел, как вы зачеркиваете строки в отчётах. Обычно люди так делают, когда спорят не с формулировкой, а с собой. Она не нашла ответа. Робардс откинулся на спинку кресла. — Я не отстраняю вас. Пока. Но вы будете докладывать мне любые изменения магической реакции между вами и договором. И любые действия Нотта, которые могут быть истолкованы как давление, манипуляция или попытка скрыть материалы. — Он не… Она остановилась. Слишком быстро. Робардс поднял бровь. — Вот это и есть риск. Гермиона сжала губы. — Я поняла. — Хорошо. И ещё: не пытайтесь доказать всем, что вы объективны, ценой собственной безопасности. Объективность не в том, чтобы ничего не чувствовать. Она в том, чтобы не врать себе о том, что чувствуете. Она вышла из кабинета через несколько минут, чувствуя себя так, будто Робардс только что наложил на неё диагностическое заклинание без палочки. В коридоре Теодор ждал у окна. Конечно. — Вы подслушивали? — спросила она. — Нет. — Неожиданно. — Я рассматривал возможность, но Поттер стоял в трёх шагах и выглядел так, будто мечтает о поводе. — Умное решение. — Я иногда ими пользуюсь. Она остановилась рядом, не слишком близко. Внизу, за зачарованным стеклом, атриум Министерства жил своей обычной жизнью: люди входили в камины, спорили у стойки, держали папки, спешили на заседания, не зная, что где-то рядом старые семьи пытаются вернуть себе власть языком стабильности. — Робардс знает, — сказала она. — О поцелуе? Гермиона резко посмотрела на него. — Нет. — Тогда уточняйте. — Он знает, что между нами что-то изменилось. — Поттер тоже. — Спасибо, я заметила. — И, вероятно, ваша сова, если она у вас есть. — У меня нет совы. — Разумно. Они осуждают. Она не хотела улыбаться. Вышло плохо. Теодор посмотрел на неё внимательнее. — Что он сказал? — Что объективность не в том, чтобы ничего не чувствовать, а в том, чтобы не врать себе. — Неприятно компетентный человек. — Да. — И вы? — Что я? — Врёте себе? Гермиона посмотрела на него. В коридоре было слишком светло. Слишком людно. Слишком Министерство. Не место для ответа на такой вопрос. — Меньше, чем вчера, — сказала она. Теодор замолчал. Потом кивнул. — Это уже опасно. — Всё уже опасно. — Справедливо. Она открыла папку и достала копию списка участников «Обсидиана». — Работайте с Блейзом. Без самодеятельности. Без скрытых договорённостей. Без попыток защитить меня от информации. — Требовательный список. — Могу расширить. — Не сомневаюсь. Он взял лист. Их пальцы на секунду соприкоснулись. Очень коротко. Совсем случайно. Ни один не отдёрнул руку сразу. Это длилось меньше вдоха, но Гермиона почувствовала, как напряжение проходит по коже, прямое, ясное, почти болезненное. Не как магия. Как память. Как продолжение поцелуя, которое не случилось, но всё равно существовало между ними. Теодор первым отпустил лист. Опять. Она ненавидела, что это тоже заметила. — До вечера, Грейнджер, — сказал он. — До вечера, Нотт. Он ушёл. Гермиона осталась у окна и посмотрела на свою руку, будто на ней могли остаться следы его пальцев. Следов не было. Только обычная кожа, чернила у края ладони и повязка, скрывающая пепельную метку. Но она всё равно чувствовала. И это было главным доказательством, которое невозможно приложить к делу. Вечером она вернулась домой раньше, чем обычно, что само по себе казалось подозрительным. На столе ждали отчёты, но она не открыла их сразу. Вместо этого достала личные заметки, нашла вчерашнюю строку «Назад не получится» и долго смотрела на неё, пока слова не перестали выглядеть как признание поражения. Потом ниже написала: Сегодня мы делали вид, что ничего не изменилось. Это не сработало. Изменилось всё, но не в той форме, которую можно описать как ошибку или решение. Поцелуй не отменяет расследование. Расследование не отменяет поцелуй. Оба факта существуют одновременно, и оба опасны. Она остановилась. За окном шумел дождь. Гермиона подумала о Теодоре в архиве, о его честной фразе «я не собираюсь, но это не значит, что не думаю об этом», о том, как он снова отступил первым, как отдал ей лист, как не стал касаться дольше, чем позволяла случайность. И, ненавидя себя за мягкость этой мысли, дописала: Он не забрал больше, чем я могла дать. Именно поэтому я не могу сделать вид, что это было только угрозой. Перо легло рядом с пергаментом. Гермиона закрыла глаза. Где-то в другом конце Британии, в тёмном доме с молчаливыми портретами и слишком умными воротами, Теодор Нотт, вероятно, тоже делал вид, что работает. И, к её ужасу, мысль об этом больше не казалась утешительной. Она казалась взаимной.