Пепел под мрамором

Утро после не было похоже на начало счастья. Оно вообще не было похоже на начало чего-либо, кроме очередного серого дня, который слишком рано постучал в окна старого аврорского дома и без спроса вошёл внутрь холодом, влажным светом и тихим потрескиванием защитной магии в стенах. Дождь почти закончился, но стекло всё ещё было исчерчено тонкими следами воды, и в этих линиях Гермионе на мгновение почудились схемы старых печатей: разорванные круги, свидетельские контуры, имена, которые могли превратить человека в обязанность. Она проснулась не от звука. От отсутствия тепла. Сначала это было едва заметно: плечо, которое ночью было накрыто одеялом и прижато к его груди, теперь лежало открытым на холодном воздухе; простыня рядом смялась, но место уже пустовало. Потом сознание вернулось целиком, резко, почти больно, и Гермиона открыла глаза. Теодор стоял у окна. Уже одетый. Не полностью — рубашка была застёгнута небрежнее обычного, ворот оставался открытым на одну пуговицу, и на правой стороне горла ещё можно было различить бледный след вчерашней магии молчания. Но мантия лежала на кресле рядом, палочка была в руке, волосы убраны со лба, лицо снова собрано в ту спокойную, холодную форму, которую Гермиона ненавидела особенно сильно именно потому, что теперь знала, как много сил уходит на её поддержание. Он смотрел в окно так, будто за мокрым полем можно было найти ответ, как вернуть всё туда, где оно стояло до его рук на её коже, до её имени в его сорванном голосе, до одеяла на её плечах, до фразы «в любом доме». Гермиона не пошевелилась сразу. Тело помнило ночь прежде, чем разум успел выстроить защиту: его дыхание у её виска, осторожность, становившуюся уверенностью, тепло ладоней, дрожь после, тишину, в которой не было пустоты. Под одеялом кожа была тёплой, чувствительной, слишком живой после бессонной ночи. На простыне рядом осталась едва заметная складка от его тела, и эта складка почему-то сказала больше, чем любое признание: он был здесь, потом ушёл не далеко, но достаточно, чтобы между ними снова появилась линия. Очень тонкая. Очень знакомая. — Вы давно не спите? — спросила она. Голос прозвучал хрипло. Теодор не обернулся. — Недавно. Ложь была такой аккуратной, что почти заслуживала отдельного протокола. Гермиона медленно села, подтянула одеяло к груди и почувствовала, как внутри поднимается не обида, а что-то более ясное и опасное. Не паника. Не стыд. Злость. На него, на себя, на этот дом, на утро, которое слишком рано потребовало от них определиться, что делать с тем, что ночью казалось не требующим слов. — Вы всегда просыпаетесь до того, как успеваете пожалеть? — спросила она. Теперь он повернулся. Лицо осталось спокойным, но взгляд мгновенно стал острее. — Я не жалею. — Тогда почему стоите у окна так, будто подбираете формулировку для аккуратного отступления? — Потому что формулировки иногда спасают от ошибок. — А иногда превращают живое в отчёт. Он молчал. Гермиона откинула одеяло и встала. На полу было холодно, и она почти пожалела, что не стала искать носки ночью, но отступать обратно под одеяло сейчас значило бы проиграть не спор, а себя. Она подняла с кресла рубашку, надела её медленно, не пытаясь прятаться и не превращая движение в вызов. Это была не демонстрация. Это было возвращение к себе. Теодор отвёл взгляд. И это разозлило её сильнее. — Не смейте, — сказала она. Он снова посмотрел на неё. — Что именно? — Делать вид, что вы вдруг стали слишком благородны, чтобы смотреть. В его лице мелькнуло что-то почти мучительное. — Гермиона. Её имя прозвучало тихо и опасно, потому что в нём было всё, от чего он пытался отойти: ночь, желание, доверие, невозможность снова спрятаться за фамилией. — Нет, — сказала она. — Вы не будете сейчас возвращать мне дистанцию как услугу. Вы не будете вести себя так, будто вчера дали себе слабость, а утром обязаны исправить её холодностью. И не смейте делать вид, что это было ошибкой только потому, что вам так привычнее. Он резко вдохнул. Фраза попала туда, куда она целилась. Не в гордость. В страх. — Я не считаю это ошибкой, — сказал он глухо. — Тогда почему вы уже почти ушли? — Я не уходил. — Вы проснулись, оделись, взяли палочку и встали у окна, пока я спала. Если бы дверь не скрипела, возможно, вы были бы уже внизу, исследовали бы документы, проверяли контуры и делали вид, что ночь можно закрыть между двумя пунктами плана. — Я хотел дать вам пространство. — Нет. Вы хотели дать пространство себе и назвать это заботой обо мне. Он отвернулся на секунду, и именно эта секунда сказала Гермионе, что она права. За окном ветер тронул мокрые ветви. Внизу, кажется, щёлкнул аврорский контур, но никто не появился на лестнице. Дом, к счастью, пока не считал их разговор угрозой. — Вы не понимаете, насколько это опасно, — сказал Теодор. Гермиона усмехнулась, но без веселья. — После Орпингтона, Вейна, пепельной петли, магии молчания, маскарада и вашего наследственного имени вы правда хотите объяснить мне опасность близости? — Да, — сказал он. — Потому что вы всё ещё думаете как человек, который верит, что выбор можно защитить, если назвать его выбором достаточно точно. — А вы всё ещё думаете как человек, которого слишком долго учили, что любое желание уже проигрыш. Он смотрел на неё так, будто хотел возразить и не нашёл достаточно лживой фразы. Гермиона подошла ближе. Не вплотную. Ровно настолько, чтобы он мог отступить, если захочет, и ровно настолько, чтобы отступление стало видимым. — Я понимаю риск, — сказала она тише. — Правда понимаю. Я понимаю, что Вейн может использовать нас. Я понимаю, что Эвелин знает, куда нажимать. Я понимаю, что ваша клятва реагирует на имена, на наследственный слой, возможно, на связи, которые мы ещё даже не умеем распознавать. И я понимаю, что после вчерашней ночи моя объективность под угрозой. Теодор замер. — Вот. — Что «вот»? — Именно это. — Не радуйтесь слишком рано. Я не закончила. Он закрыл рот. Гермиона почувствовала почти абсурдное удовлетворение от того, что даже в таком разговоре он послушался. — Моя объективность под угрозой не потому, что я стала глупее, — продолжила она. — Не потому, что теперь не смогу видеть ваши ошибки, вашу жестокость, вашу привычку решать за других, когда вам страшно. Не потому, что я внезапно забыла, кто вы и кто я. Она под угрозой потому, что теперь я не могу притворяться, будто вы для меня только источник, только наследник Ноттов, только человек с доступом к архивам. Это правда. И она мне не нравится как сотруднице Министерства. Она сделала паузу. Теодор слушал очень тихо. — Но как женщина я не собираюсь извиняться за то, что выбрала вас вчера. И как человек я не позволю вам превратить мой выбор в проблему, которую вы благородно устраните своим исчезновением. Он смотрел на неё долго. Потом тихо сказал: — Вы говорите так, будто я заслуживаю, чтобы меня удерживали. — Нет. Я говорю так, будто я заслуживаю, чтобы со мной не обращались как с последствием вашей паники. Это оказалось сильнее. Он опустил взгляд. Гермиона увидела, как пальцы на его палочке ослабли, потом снова сжались. Не от угрозы. От желания удержаться за что-то привычное. Палочка, контроль, расстояние, остроумие, холод. Всё, что помогало ему выживать, когда человеческое становилось слишком дорогим. — Я не знаю, как быть после, — сказал он наконец. Фраза была почти грубой от честности. — Я заметила. — У меня не было… — Он остановился, словно само начало признания оказалось слишком тесным для горла. След у шеи побледнел, но Гермиона всё равно невольно посмотрела туда. — У меня не было опыта, в котором после близости человек оставался не рычагом, не долгом, не предметом переговоров и не будущей слабостью. В моём мире после всегда начиналось самое опасное. — А в моём мире после люди иногда пугаются и делают друг другу больно просто потому, что не умеют говорить. — Вы предлагаете мне научиться? — Да. — Жестоко. — Точно. Он почти улыбнулся, но улыбка дрогнула и исчезла. — Я не жалею, — сказал он. — Это первое, что вы должны услышать. Не жалею. Не считаю ошибкой. Не считаю слабостью. И именно поэтому мне страшно настолько, что я почти готов стать идиотом. — Почти? — Вы вмешались вовремя. Гермиона выдохнула. Внутри что-то ослабло, но не исчезло. Нежность и злость стояли рядом, не отменяя друг друга. Она понимала его страх. Это не значит, что обязана была молча принимать его холодность как неизбежный побочный эффект травмы. — Подойдите, — сказала она. Он поднял глаза. — Это приказ? — Нет. Выбор. Теодор медленно положил палочку на подоконник. Жест был маленький. Почти бытовой. Но для него — огромный. Он подошёл. Остановился перед ней, не касаясь. Всё ещё давая пространство. Всё ещё ожидая, что она решит, как близко можно. Гермиона сама поднялась на носки и поцеловала его. Не как ночью, когда желание уже было огнём и слова только мешали. Не для продолжения сцены, не для того, чтобы снова раствориться в теле и забыть, что за дверью их ждёт война с красивыми юридическими формулировками. Этот поцелуй был короче, яснее, почти спокойнее. Заявление. Подпись без печати. Выбор без свидетелей. Я не жалею. Теодор не сразу ответил. Первую секунду он просто стоял, как человек, которого коснулись не губами, а доказательством. Потом его руки легли ей на талию, осторожно, почти неуверенно, и он ответил так сдержанно, что Гермиона почувствовала всю глубину его усилия. Он хотел больше. Она тоже. Но это утро было не для того, чтобы снова спрятаться в желании, пусть даже честном. Оно было для того, чтобы выдержать последствия. Она отстранилась первой. Его пальцы не удержали. — Вот так, — сказала она тихо. — Что «так»? — Если страшно, говорите. Не исчезайте. Он смотрел на её губы. Потом на глаза. — Попробую. — Это слабое обещание. — Это честное. — Принимаю. Он провёл большим пальцем по краю её рубашки у талии, будто хотел убедиться, что имеет право на этот маленький жест, и тут же убрал руку, когда снизу раздался звук шагов. Гарри. Разумеется. Теодор закрыл глаза. — У Поттера талант появляться в моменты, когда человечество особенно уязвимо. — Он не появится, если мы одеты. — Вы слишком верите в его моральную устойчивость. Гермиона почти рассмеялась, но смех оборвался, когда за дверью действительно послышался стук — короткий, раздражённый и слишком знакомый. — Я поднимаюсь через две минуты, — сообщил Гарри через дверь. — У меня есть документы, кофе, новости от Робардса и желание сделать вид, что этот дом не выглядит как место, где мне придётся потом проводить с вами обоими неловкий разговор. — Поттер, — хрипло ответил Теодор, — ваше воображение причиняет всем больше вреда, чем реальность. — Нотт, твоё существование причиняет мне вред уже много лет. Не соревнуйся. Гермиона закрыла лицо ладонью. — Гарри, дай нам пять минут. Пауза. — Пять. Не семь. Я уже однажды ошибся с временем и до сих пор страдаю. Шаги удалились. Теодор посмотрел на дверь с выражением почти философского ужаса. — Я начинаю понимать, почему вы так хорошо переносите пытки. У вас есть Поттер. — Он не пытка. — Это спорное утверждение. — Он мой лучший друг. — Одно не исключает другого. На этот раз Гермиона рассмеялась уже по-настоящему. Коротко, устало, почти неловко, но смех вышел живым, и Теодор посмотрел на неё так, будто этот звук тоже был чем-то, что он хотел бы запомнить и не знал, куда положить, чтобы никто не украл. Потом она начала одеваться. И в этом тоже было странное испытание. Ночью раздевание было частью желания, утром одевание стало частью возвращения в мир. Гермиона застёгивала рубашку, поправляла повязку, собирала волосы, а сама чувствовала на себе взгляд Теодора — не жадный, не открыто горячий, но слишком внимательный, чтобы быть нейтральным. На коже оставалось послевкусие его рук. На внутренней стороне бедра — лёгкая чувствительность, от которой лицо предательски теплело, стоило ей сделать лишнее движение. На губах — память о поцелуе, которым она сама запретила ему отступать. Объективность под угрозой. Да. Определённо. Она подняла свою мантию с пола и обнаружила на подкладке маленький обрывок пергамента, прилипший к ткани. Сначала решила, что это кусок старой этикетки, но потом увидела тонкую серебристую линию по краю. — Теодор. Он сразу повернулся. — Что? Она подняла пергамент двумя пальцами. — Это было здесь вчера? Лицо Теодора изменилось. Не резко, но достаточно. Он подошёл, не касаясь бумаги. — Не трогайте голой кожей. — Я держу за край. — Всё равно. Гермиона положила обрывок на столик и наложила раскрывающее заклинание. Пергамент не вспыхнул, не задымился, не попытался сжечь комнату, что после последних дней уже казалось почти хорошей новостью. Вместо этого на нём проступила короткая строка, написанная изящным почерком, слишком красивым для угрозы и слишком точным для случайности. Временные убежища редко бывают временными, если в них оставляют выбор. Ни подписи. Ни печати. Только внизу — маленькая серебряная роза, едва заметная, будто выцарапанная иглой. Эвелин. У Гермионы похолодели пальцы. — Она знает, где мы. Теодор молчал. След на его шее стал чуть заметнее. — Нет, — сказал он наконец. — Не обязательно. Это могло быть вложено заранее в одежду, в защитный канал, в документы, в дом. Розье любят казаться вездесущими, даже когда используют чужих курьеров. — Прекрасно. Это сильно успокаивает. — Я не пытался успокоить. — Заметно. Он провёл палочкой над пергаментом. — Здесь нет активной магии. Только след распознавания. Старая розьерская метка. Она могла сработать, когда мы пересекли защиту дома. — То есть Эвелин могла предположить, что Робардс отправит нас сюда? — Или знала, какие аврорские дома используют контуры, совместимые с ноттовскими схемами. — Откуда? — Старые семьи сдавали Министерству не только преступников, Грейнджер. Иногда они сдавали дома, схемы, архивные методы, защитные формулы. После войны многие контуры строились на конфискованной или добровольно переданной родовой магии. Гермиона посмотрела на пергамент. Утро окончательно перестало быть только неловким. Оно стало опасным. — Она предупреждает или угрожает? — С Эвелин это часто одно и то же. — Фраза про выбор… — Не случайна. — Она знает про нас? Теодор не ответил сразу. Гермиона посмотрела на него остро. — Не уходите в холод. — Я думаю. — У вас это иногда выглядит одинаково. Он выдохнул. — Она могла догадаться ещё на маскараде. Вейн тоже. Малфой — точно. Поттер, к несчастью, обладает глазами. Робардс, вероятно, уже завёл внутренний раздел «не спрашивать, но учитывать». Так что вопрос не в том, знают ли они. — А в чём? — В том, кто первым попытается придать этому форму. Гермиона поняла. Выбор, оставленный в убежище. Ночь. Близость. Следы старой защиты, которая, возможно, знала слишком много. Если Пепельный Круг умел превращать человеческую связь в свидетельский материал, то даже эта ночь — их ночь, выбранная без принуждения, без клятвы, без внешнего свидетеля — могла быть попытана чужой системой на пригодность. Не потому, что сама близость была ошибкой. А потому что любое настоящее в руках таких людей становилось ресурсом. И именно поэтому Теодор утром стоял у окна с палочкой в руке. Не потому, что пожалел. Потому что испугался того, что они дали миру новую уязвимость. Гермиона ненавидела, что теперь понимала это. — Это не отменяет того, что я сказала, — произнесла она. Он посмотрел на неё. — Я знаю. — Не отменяет ночь. — Знаю. — Не превращает её в ошибку. — Гермиона. — Скажите. Он медленно убрал палочку от пергамента. — Не превращает. Она кивнула. — Хорошо. Гарри постучал снова, на этот раз без предупреждения, и вошёл почти сразу. В руках у него были папка, две чашки кофе и лицо человека, который хотел начать с сарказма, но увидел пергамент и мгновенно перешёл в рабочий режим. — Что это? — Сообщение от Эвелин, — сказала Гермиона. Гарри поставил кофе так резко, что часть пролилась на блюдце. — Она писала сюда? — Вероятно, оставила заранее. Или через метку распознавания. — Проклятье. — Уже ближе к сути, чем большинство министерских формулировок, — сказал Теодор. Гарри мельком посмотрел на его горло, затем на Гермиону, затем снова на пергамент. На этот раз он не шутил. Вообще. — Внешний контур не сработал. — Потому что это не входящее сообщение, — сказала Гермиона. — Это спящий носитель. Он активировался внутри. — Значит, дом не безопасен. — Дом безопасен от вторжения, — поправил Теодор. — Не от старых следов в собственной защите. — Я сейчас не в настроении ценить разницу. — А она, к сожалению, важна. Гарри выругался и передал Гермионе папку. — Тогда тем более быстро. Робардс прислал анализ пластины. Вейна напрямую там нет, но есть вторичная подпись консультанта, совпадающая с тремя документами по Розье. И ещё: комитет не просто перенесли. Сегодня вечером будет неофициальная встреча нескольких членов у Миддлтона. Без протокола. Без печати. Без голосования. Формально — частный ужин. Гермиона открыла папку. — Они пытаются собрать предварительное согласие. — Да. И Робардс думает, что там может быть Вейн. Теодор взял один лист, пробежал глазами и стал заметно холоднее. — Не только Вейн. Гермиона повернулась к нему. — Что? Он положил лист на стол. — Здесь фамилии тех, кто отказался от официального присутствия на ужине, но отправил «семейных представителей». Это старый обход. Если представитель связан внутренней клятвой, его согласие можно потом присоединить к голосу дома. — Эвелин будет там? — Возможно. Гарри посмотрел на него. — Ты можешь идти? — Да. — Это не медицинский вопрос, Нотт. — Тогда не задавайте его так, будто готовы принять честный ответ. Гарри сжал челюсть. — У тебя вчера горло почти закрылось от имени. Сегодня Розье прислала записку в дом, где ты спал. Если ты войдёшь в комнату с Миддлтоном, Вейном и семейными представителями, они снова могут ударить по клятве. — Разумеется. — И тебя это не смущает? — Меня многое смущает. Я просто не всегда делаю из этого административное событие. Гермиона резко закрыла папку. — Хватит. Оба замолчали. Она почувствовала, как утро окончательно превратилось в линию разрыва. Ещё минуту назад она требовала, чтобы Теодор не превращал ночь в ошибку, а теперь должна была думать о том, имеет ли право идти рядом с ним туда, где его могут снова использовать, потому что связь между ними стала видимее. Её объективность не просто была под угрозой. Она уже трещала под весом двух противоположных истин: Теодор нужен расследованию, и Теодора нельзя снова отдавать клятве как наживку. Это было ужасно. И именно поэтому нельзя было принимать решение из страха. — Мы не идём туда вслепую, — сказала она. — Сначала анализируем место, гостей, контуры и возможные способы передачи согласия. Если идём, то только с внешним вмешательством Гарри и письменным приказом Робардса. Если Эвелин там, я говорю с ней. — Нет, — сказал Теодор. Гермиона повернулась к нему. — Мы уже обсуждали ваше «нет». — Эвелин будет говорить не с вами. Она будет говорить через вас. — А Вейн через вас. — Именно. — Значит, мы оба потенциальные входы. Прекрасно. Тогда перестанем делать вид, что только один из нас нуждается в защите. Гарри медленно перевёл взгляд с неё на Теодора и обратно. — Я ненавижу, когда вы оба правы. Это делает ситуацию крайне неприятной. — Добро пожаловать в мою неделю, — сказала Гермиона. Теодор всё ещё смотрел на неё слишком холодно, но теперь она уже видела, что холод не направлен против неё. Он был направлен против всех возможных сценариев, где её используют из-за него, и против себя самого за то, что он не может уничтожить эти сценарии заранее. Гермиона подошла к нему ближе, несмотря на Гарри в комнате. Не демонстративно. Достаточно. — Я сказала утром и повторю сейчас: не решайте за меня, чтобы облегчить собственный страх. Гарри кашлянул. — Я всё ещё здесь. — Да, — сказала Гермиона, не отрывая взгляда от Теодора. — И это касается тебя тоже. Гарри закрыл рот. Теодор посмотрел на неё долго. Потом тихо произнёс: — Справедливо. — Наконец-то. — Не привыкайте. — Поздно. Внизу снова щёлкнул контур, но на этот раз сильнее. Все трое повернулись одновременно. Гарри мгновенно поднял палочку. — Внешняя линия. — Кто? — спросила Гермиона. Амулет на груди Гарри вспыхнул синим. — Не человек. Патронус. Через несколько секунд в комнате проступила серебристая фигура. Не олень Гарри, не шакал Робардса, не что-то из аврорского стандартного канала. Это была тонкая лиса с длинным хвостом, почти прозрачная, дрожащая от спешки и чужой магии. Она раскрыла пасть голосом Пэнси Паркинсон. — Если вы всё ещё в старом аврорском доме и ещё не успели поубивать друг друга от упрямства, слушайте внимательно. Вейн сегодня будет не у Миддлтона. Ужин — приманка. Настоящая встреча пройдёт в доме Розье в Уилтшире. Эвелин там. И, Тео, если ты слышишь это, не произноси своё наследственное имя ни при каких обстоятельствах, даже если она попросит тебя вспомнить, кто ты. Особенно если попросит. Лиса дрогнула, словно связь ударили с другой стороны. Голос Пэнси стал тише. — И ещё, Грейнджер. Если он утром уже успел стать холодным мудаком, не принимай это за сожаление. У него просто отвратительный инстинкт самосохранения. Патронус исчез. В комнате повисла тишина. Гарри медленно повернулся к Теодору. — Холодный мудак? Теодор закрыл глаза. — Пэнси всегда была чрезмерно точна. Гермиона, несмотря на всё, почти улыбнулась. Потом улыбка исчезла, потому что смысл сообщения догнал их полностью. Ужин у Миддлтона — приманка. Вейн в Уилтшире. Эвелин там. И наследственное имя снова становилось оружием. Гарри уже двигался к двери. — Я связываюсь с Робардсом. — Гарри, — сказала Гермиона. Он остановился. — Что? — Не говори пока никому по обычному каналу. Если в Министерстве утечка, информация о доме Розье уйдёт быстрее нас. Он кивнул сразу. — Закрытый аврорский шифр. — И Малфоя предупредить? Теодор открыл глаза. — Нет. Гермиона посмотрела на него. — Почему? — Потому что если Пэнси отправила патронус напрямую, значит, она обошла и Блейза, и Драко. Либо не доверяет им, либо не успела. В обоих случаях любое лишнее сообщение опасно. — Пэнси откуда знает? — Из тех мест, где женщины старых семей слышат больше, чем мужчины считают возможным. Гарри мрачно сказал: — Я всё больше не люблю вашу социальную среду. — Мы тоже, Поттер, — хрипло ответил Теодор. — Просто некоторые из нас родились внутри. Гарри ушёл вниз. Гермиона осталась у стола, глядя на пергамент Эвелин, папку Робардса и место, где только что исчезла серебристая лиса. За одно утро всё снова стало слишком многослойным: ночь, отстранение, граница, записка, приманка, дом Розье, Пэнси, наследственное имя. Ей хотелось хотя бы на минуту вернуться к простому ощущению его руки на её талии, к одеялу на плечах, к тишине до утра. Но простоты им, видимо, выдавали мало и под строгую отчётность. Теодор подошёл к ней. — Гермиона. Она подняла глаза. — Да? — Я действительно был холодным мудаком. — Да. — Это не было сожалением. — Я знаю. — Теперь знаете? — Я знала раньше. Просто хотела, чтобы вы сами произнесли. Он помолчал. — Невыносимая женщина. — Стабильно. Он посмотрел на её губы, потом на дверь, за которой слышался голос Гарри через закрытый шифр. Желание снова вспыхнуло между ними, но теперь оно было не главным. Или, наоборот, стало частью главного: не отвлекало от опасности, а напоминало, почему нельзя позволить опасности всё назвать за них. Теодор наклонился и поцеловал её быстро. Не скрываясь от самого себя. Не спрашивая у страха разрешения. Гермиона ответила так же коротко, но сама задержала пальцы на его вороте и поправила ткань там, где открывался след магии молчания. — Сегодня вы не идёте впереди меня, — сказала она. — А вы не идёте впереди меня. — Тогда рядом. — Рядом. Слово прозвучало почти как договор. Но не клятва. И именно поэтому Гермиона позволила ему остаться. Она взяла пергамент Эвелин, наложила на него защитную плёнку и убрала в папку. Потом достала блокнот, открыла чистую страницу и на несколько секунд задержала перо над бумагой. Теодор не смотрел, но она знала, что он всё равно заметил. Она написала: Утро после не отменило ночь. Оно только показало, что близость не делает людей проще. Она делает их уязвимее, а значит — честнее или трусливее, в зависимости от выбора. Перо остановилось. Гермиона посмотрела на Теодора, который стоял у двери уже с палочкой в руке, но не уходил без неё. Она добавила: Сегодня он попытался отступить. Я не позволила. Не потому, что имею на него право, а потому что имею право на собственный выбор. Снизу Гарри крикнул: — Робардс на связи. У нас очень плохой план, что, кажется, стало стандартом. Теодор протянул Гермионе мантию. — Готовы? Она взяла ткань из его рук, чувствуя, как пальцы на мгновение коснулись его пальцев. — Нет. Он почти улыбнулся. — Честно. — Зато функционально. — Пойдёмте тогда к очень плохому плану. — Пойдёмте. Они вышли из спальни вместе. За окном дождь наконец прекратился, но небо осталось низким и серым, будто просто собиралось с силами перед следующей бурей. В старом аврорском доме потрескивала защита, на столе лежала записка Эвелин, внизу Гарри готовил канал к Робардсу, а где-то в Уилтшире дом Розье ждал тех, кто ещё не понял, что временные люди иногда становятся самыми опасными именно тогда, когда перестают убегать друг от друга.