Негодяй и ангел

      Стоявший на краю крыши человек качнулся вперёд. Фигура в плаще занесла косу. — Чик… — Нет, не надо! — завопил ангел, не зная, к кому обращается — к человеку или к фигуре в плаще. Понимая, что ничего не изменить.       Всё заняло долю секунды. В последний момент человек взмахнул руками, будто пытался полететь, и резко подался назад. Устоял, сделал несколько шагов от края. Даже отсюда, с крыши соседнего высотного дома, ангел видел, как человека трясло, как он заплакал. Всё внутри сжималось от тревоги и сочувствия. Хотелось преодолеть разделявшее их расстояние со скоростью звука, подлететь, укрыть крыльями от всего: от серого, затянутого ватными тучами неба, от пронизывающего осеннего ветра, от разрушительной силы чувств, толкавших человека к этому отчаянному, непоправимому поступку. Он его ангел-хранитель, в конце концов, или кто?!       Нельзя. Нельзя. Это тот выбор, который человек должен сделать сам. Ангел понимал это, всё прекрасно понимал. Всё так, как говорили учителя. Но как же колотило от этого понимания!..       Вот что это такое — человеческие чувства. Теперь ангел начал это понимать.       Фигура в плаще издала звук, похожий на вздох, и опустила косу. Инструмент негромко стукнул тупым концом о крышу. Ангел покосился на неё. Она что, разочарована? Неужели она действительно кровожадная тварь? — Он сбросится. Сбросится, как пить дать.       Ангел промолчал. Челюсти сжались будто сами собой. — Сейчас смелости наберётся и сбросится. Как в песне: «Разбежавшись, прыгну со скалы…» — Нет, — процедил ангел. — Видишь, как ему страшно? Он уже понял, что сейчас всё зависит только от него. — Н-да? — Фигура в плаще как будто хмыкнула. — Что ж ты ему не поможешь тогда? Ты его ангел-хранитель или где? Ты же хочешь. — Хочу. — Признавать это безликой фигуре было почему-то сложно. — Но не могу, и ты это знаешь. Я тебе сто раз объяснял. Правила есть правила. — Правила, которые важнее человеческой жизни? Хороша же ваша крылатая братия. — Свобода выбора есть свобода выбора, — отрезал ангел. — Я сам от этого не в восторге.       Этого говорить, пожалуй, не стоило. Фигура в плаще, впрочем, на последнюю реплику не отреагировала, хотя ангел ожидал обратного. Сейчас её вниманием завладело другое. — О, смотри, опять идёт.       Ангел отвлёкся всего на секунду и упустил момент, когда его человек снова зашагал к краю. Медленно, едва переставляя ноги. Будто нехотя. Ангел ощутил, как от напряжения затрепетали кончики крыльев. Нет, нет, нет… — Чи-ик… — Фигура в плаще снова подняла косу. Будто в предвкушении. — Да подожди ты со своим «чик»! — не выдержал ангел. Безотчётно схватился за голову, задев кончиками пальцев нимб и не сводя взгляда со своего человека. — Нет, нет, приятель, не надо…       Он прекрасно знал, что его не услышат. Но ничего не мог с собой поделать. Мог только наблюдать за тем, как его человек снова замер на краю. — Сбросится, — снова подала голос фигура в плаще. Ангел проигнорировал, хоть и с трудом. — Точно сбросится, — не желала успокаиваться фигура в плаще. Умеет же дёргать за нервы! — Нет, не сбросится! — огрызнулся ангел, зная, что позорно ведётся на дешёвую провокацию. — А если да? Но ты можешь этому помешать. — Да не могу, сказал же! У него своя судьба, я здесь бессилен! — Своя судьба, говоришь. — Фигура в плаще сухо усмехнулась. — А толку от своей судьбы, если он сейчас бездарно её профукает?       Ангелу хотелось ответить, снова ввязаться в бессмысленную дискуссию. Но в ту же секунду его человек шагнул с крыши.       Он даже не закричал. Просто стремительно падал вниз без единого звука. Ангел и фигура в плаще также молча следили за этим полётом. Тишину нарушили только свист ветра да крики людей, заметивших несущееся к земле тело. И тихий металлический звон косы в руке фигуры в плаще, раздавшийся будто сам собой.       Когда он почувствовал, что жизнь его человека оборвалась, ангел присел на корточки и закрыл лицо руками.       Он не знал, сколько просидел вот так. Время для ангелов ничего не значило. Однако чувствовал, что фигура в плаще всё ещё здесь. Ждёт. Её голос не выражал абсолютно ничего. — Ты проиграл. — Знаю, — ответил ангел. Поднялся на ноги и, слегка изогнувшись, выдернул из крыла небольшое перо. Для людей боль от этого была бы сравнима с комариным укусом. Как только он это сделал, свечение, окружавшее его фигуру, стало чуточку тусклее. Ангел протянул перо фигуре в плаще. — Держи. Как договаривались.       Прикосновение больше всего было похоже на дуновение ветерка. Мгновение, и перо исчезло в складках чёрного плаща. — Ну, бывай. — Погоди, — позвал ангел. Поколебался. — Братья говорили… Ты со многими так споришь. На перья. Зачем они тебе?       Фигура в плаще помолчала. Посмотрела на небо. Голос всё так же ничего не выражал. — Может, когда-нибудь соберу достаточно, чтобы вернуть мои крылья.       Фигура в плаще повернулась, собираясь уходить, и ангел увидел торчавшие из спины костяные остовы крыльев. Такие же, как у него самого. Только без единого пера. — Может, когда-нибудь я снова смогу летать, — добавила фигура в плаще и зашагала по крыше прочь. Ангел смотрел ей вслед. И слушал, как она запела своим пустым голосом.

«Негодяй и Ангел сошлись как-то раз За одним и тем же столом. Негодяю пришло четыре туза, А Ангел остался с вальтом. И он отстегнул свои крылья от плеч И бросил на зелень сукна; И небо с улыбкой смотрело на них Сквозь муть и плесень стекла. Негодяй засунул крылья в карман И понёс их сдавать в ломбард. И на эти деньги купил себе Колоду краплёных карт. Возвратился назад и ему предложил Снова поставить на кон, А небо украдкой смотрело на них Из-за высоких окон. Всё кончилось так, как должно было быть — У сказок счастливый конец. Дракон умирает, убитый копьём, Царевна идёт под венец. Негодяй торгует на рынке пером И пухом из ангельских крыл. А Ангел летит высоко-высоко Такой же крылатый, как был. Какая у этой басни мораль? А морали нет никакой. Один родился рогатым, но Пернатым родился другой. И каким ты был, таким и умрёшь, Видать, ты нужен такой Небу, которое смотрит на нас С радостью и тоской…»

      Ангел слушал, пока песня не стихла вдали.       Может, этот некто в плаще совсем не такой негодяй, каким его привыкли считать.