Контракт на любовь

      Дом в пригороде появился неожиданно — как и многое в их жизни.       За бессонными ночами с малышом, постоянными кормлениями, играми и бесконечными стирками, Минхо даже не заметил, что Чан искал для них недвижимость побольше. А тот просто однажды открыл на планшете объявление и показал.       — Вот, взгляни, — Чан тыкал пальцем в экран, перелистывая фотографии комнат, кухни, двора, и его голос звучал так, будто он уже всё решил и дожидался только согласия Минхо. — Главное, что есть задний двор. Посадим газон, котенок сможет бегать.       Дом был маленьким по меркам тех, кто жил в Каннаме. И огромным по меркам того, кому довелось спать и в картонной коробке.       Минхо влюбился в него сразу.       В доме было две спальни — одна для них, одна для малыша, который пока спал в их комнате, но скоро должен был переселиться в свою. Просторная кухня-гостиная, где легко поместился бы большой стол, окруженный стульями, чтобы собрать небольшую, но любящую семью, а по выходным и двух надоедливых шумных дядей, которые наверняка попытаются накормить любимого племянника печеньем до обеда. Мансарда с окнами на крыше, где можно будет спрятаться от всего мира с книжкой или просто лежать и смотреть на облака.       И свет. В этом доме было много света — он лился из больших окон, отражался от стен, падал на паркетный пол золотистыми квадратами, и даже в пасмурный день здесь не было серой, давящей темноты.       Чан не соврал — на заднем дворе действительно было достаточно места. Минхо уже представлял, как поставит летом манеж на воздухе, разобьет кусты роз у забора, и будет сидеть на ступеньках крыльца с чашкой чая, пока котенок возится в траве, пытаясь поймать шустрых кузнечиков.       А в углу, в тени невысокого заборчика, росла вишня. Старая, с корявой корой, но крепкая — ее ветви тянулись к небу, как руки. Минхо подумал, что на большой, самой толстой ветке они повесят качели, на которых можно качаться, доставая кончиками пальцев до пушистых облаков.       — Выдержит, — просто сказал Чан, примеряя на нее свой собственный вес. Он подтянулся на ветке, повис на ней, и старая вишня заскрипела, но не сломалась, только несколько листьев сорвалось и закружились в воздухе. Чан спрыгнул на землю, отряхнул руки и кивнул. — Котенка точно выдержит.       Они переехали, когда малышу исполнилось полгода.       Минхо упаковывал коробки, Чан таскал их в грузовик. Его мышцы перекатывались под его футболкой, а на лбу блестели капли пота, и он так вкусно пах летом и солью, что Минхо хотелось подойти и обнять его, но вместо этого он складывал посуду, заворачивая каждую тарелку в бумагу, чтобы ничего не разбилось по дороге.       Малыш в это время сидел в переноске и пищал так громко и настойчиво, что едва заметно вибрировали стекла в окнах. Он был недоволен тем, что взрослые заняты взрослыми делами, а не им. Таскают коробки вместо того, чтобы играть с ним в кубики или смотреть мультики.       — До восхода солнца он твой сын, — сказал как-то ночью Минхо, прячась под одеялом от настойчивых криков, которые прорезали тишину спальни. Он зарылся лицом в подушку, чувствуя, как веки слипаются, а тело просит хотя бы час, хотя бы полчаса, да хоть бы десять минут сна без перерыва.       Чан только хмыкнул. За время их отношений он уже привык к тому, что любовь — это не только страстные ночи вместе. Любовь — это вставать среди ночи к ребенку, когда тело настойчиво кричит «нет», а сердце отвечает «да». Поэтому он исправно поднимался, пока Минхо спал, ворковал над малышом, переодевал его, кормил из бутылочки заранее сцеженным молоком и ходил по комнате, укачивая котенка и напевая, пока его писк не сменялся тихим сопением.       Так и повелось. Чан без жалоб вставал к малышу по первому писку ночью. Минхо же занимался им утром, пока Чан отсыпался после долгих дежурств уже не только в участке, но и дома.       Поэтому чаще всего котенок сидел на руках у Минхо, схватившись за ворот футболки и изучая мир огромными темными глазками.       Они назвали его Чонин.       Минхо выбирал имя две недели. Он перебирал варианты днями и ночами, выписывая их в блокнот, вычеркивая, снова добавляя, шепча вслух и слушая, как они отзываются в душе.       С болью в сердце он отказался от вариантов «Феликс» и «Хёнджин» — малыш и так был уже достаточно драматичен по своему характеру. А если бы носил имя одного из дядюшек, Минхо бы точно застрелился на месте.       Поэтому имя Чонин оказалось идеальным.       Минхо на самом деле заморочился и над написанием, выписывая на ханча иероглифы так, чтобы получилось «мудрый и добрый». Он вложил в эти символы всё, что хотел бы пожелать своему сыну: мудрость, чтобы не повторять его ошибок, и доброту, чтобы не потерять себя в мире, который иногда бывает жестоким.       Чан, выросший в другой культуре, где имена были проще и короче, не стал спорить. Ему нравилось, как это звучит — мягко, но вместе с тем непоколебимо.       — Хорошее имя, — кивнул он, — только малышу далеко до мудрости — буквально вчера он пытался съесть свой хвост.       Минхо много раз объяснял ему, что для кошек хвост имеет особое значение. Не просто придаток или украшение, а целая вселенная чувств. Даже в своем возрасте он сам иногда обнимал хвост, особенно если засыпал один, сворачиваясь калачиком, чтобы согреться. А для котенка это особенно важно — изучить сначала хвост, понять его движения, а потом уже открывать для себя большой и сложный мир, который ждал за порогом.       — Еще бы ты что-то понимал, человек, — фыркнул Минхо, демонстративно качая черным хвостом, словно маятником. Чан увидев в этом скрытую угрозу, поднял руки ладонями вверх.       — Я просто полицейский, — сказал он, и в его голосе было столько наигранной наивности, что Минхо не выдержал.       Закатив глаза, он притянул Чана к себе и поцеловал в щеку. Чан воспользовался этим и поймал его губы, а потом спустился ниже, к шее, расцеловывая каждый сантиметр бархатной кожи, заставляя Минхо забыть о чем они вообще говорили.       Он аккуратно ткнулся кончиком носа в черное острое ушко, чувствуя, как низкие вибрации вырываются из груди Минхо — урчание, которое кот не мог контролировать. Особенно тогда, когда Чан ловил его в свои безжалостно нежные руки, настойчиво прижимая к надежной груди.       Чонин, недовольный тем, что родители отвлеклись на свои взрослые игры, наблюдал за ними насупившись. А потом решил действовать решительнее — запустил маленькую ручку в тарелку с кашей, которая к тому моменту уже остыла и загустела, выловил приличный кусок и с размаху швырнул в стену.       Да, это был хаос.       Но такой, какой Минхо бы никогда не променял на то мнимое спокойствие, что имел когда-то с первым мужем.

***

      Минхо не вспоминал Сынмина уже давно. А не видел еще дольше.       Правда их последняя встреча, когда бывший появился на его пороге, едва не закончилась судебным запретом на приближение.       Август тогда выдался душным.       Воздух висел над Сеулом влажный и густой. Даже ночью температура не опускалась ниже двадцати пяти, и Минхо мучился — спал с открытыми окнами, обкладывался пакетами со льдом и проклинал всё на свете.       Срок был уже большой — тридцать шестая неделя. Живот округлился настолько, что Минхо забыл, как выглядели собственные ноги. Он ходил вразвалочку, как утка, кряхтел, когда вставал с дивана, и ел за троих — котенок требовал, а Минхо не мог ему отказать.       В тот вечер Минхо сидел на диване в одной из старых футболок Чана — огромной, выцветшей серой тряпке, которая доставала почти до колен. В ней было удобно. Мягкий хлопок не давил на живот, не натирал, не раздражал. Плюс она пахла Чаном — можжевельником и стиральным порошком.       Запах, который успокаивал Минхо лучше, чем мятный чай.       Чан собирался в магазин за мороженным — почти в полночь Минхо захотелось клубничного так, что он едва не умер. Он ныл и капризничал полчаса, а потом с трудом встал с дивана.       — Хорошо, — драматично проговорил кот, — раз меня тут никто не любит, пойду сам!       Чан закатил глаза, надевая кроссовки на босые ноги.       — Сядь и сиди, — произнес он таким тоном, что Минхо буквально сдуло обратно на диван. — Мистер Кролик присмотрит за тобой.       Он вышел из квартиры еще до того, как Минхо успел обидеться.       А через десять минут в дверь позвонили.       В столь поздний час Минхо не ждал гостей. Феликс и Хёнджин должны были приехать только в выходные. Чан вернулся бы с мороженым не раньше, чем через полчаса — магазин находился на другом конце квартала.       Может быть сосед или курьер?       Он открыл дверь и замер.       На пороге стоял Сынмин.       Они не виделись пять месяцев. Кажется всего лишь пять месяцев, но за это время прошла целая жизнь. Многое изменилось.       Изменился и Сынмин — внешне он выглядел иначе. Он заметно похудел, а под глазами залегли тени. Медовые глаза, что когда-то лучились солнцем, потускнели от тревог. Даже одет он был по-другому: не в привычный шерстяной костюм, а в растянутые на коленях спортивные штаны и футболку, на которой Минхо не заметил название модного бренда.       Он выглядел как побитый щенок.       И Минхо, несмотря на всю боль, на предательство, на ночи, проведенные в слезах на чужой кровати, почувствовал что-то похожее на жалость.       — Привет, — сказал Сынмин.       Голос его дрожал.       — Как ты узнал адрес? — спросил Минхо. Голос его, в отличие от Сынмина, был холодным.       — Мой информатор попросил остаться инкогнито.       — Феликс, — сразу понял Минхо, мысленно составляя список ругательств, которыми собирался обложить кота за раскрытие такой важной информации.       — Он не виноват, — сразу вступился Сынмин, очевидно по старой памяти защищая уже бывшего друга. — Я был настойчив. Мне нужно было тебя увидеть.       — И зачем?       Сынмин ответил не сразу. Он медленно обвел кота долгим взглядом и Минхо стало неуютно от того, как тот пялился на гордую округлость его живота. Хвост задергался, а черная шерсть встала дыбом — он чувствовал опасность.       — Я боялся, что не успею, — проговорил он, и Минхо заметил, как дрожат его руки. — Что котенок не узнает своего настоящего отца.       Не сдержавшись, Минхо рассмеялся. Хрипло и горько — горло распирал горячий ком.       — Его настоящий отец Чан, — отчеканил Минхо, сжимая дверную ручку, чтобы оставить Сынмина за порогом. — А ты просто прохожий, мимо которого он когда-нибудь пройдет и не обратит внимания.       Сынмин опустил глаза, его уши тоже горестно повисли.       — Могу я войти? — предпринял он последнюю, отчаянную попытку. — Прошу. Только пять минут. Мне нужно всё объяснить тебе.       Минхо хотел закрыть дверь так, как сделал когда-то сам Сынмин. Но котенок внутри вдруг замер — перестал пинаться, затих, будто прислушивался. Он чувствовал стресс Минхо, а стресс — последнее, что нужно беременному коту на поздних сроках.       — Только пять минут.       Впустив Сынмина в их квартиру, Минхо почувствовал странный озноб на коже — невероятно душной ночью ему стало неприятно прохладно. Он чувствовал тревогу, ощущал угрозу, поэтому занял стратегическое место, оставив между ними диван.       Сынмин, не замечая смятения Минхо, без интереса осматривался. Белые стены, линии серой мебели и между ними, будто островки сахарной ваты, валялись цветные подушки и белый плед, который даже на вид казался мягким. У Минхо даже кактус на подоконнике был, который расцвел под кошачьей лаской, выпустив бледно-фиолетовый цветочек. А вокруг него, словно защитники, с острыми листочками стояли суккуленты.       — Уютно, — наконец произнес Сынмин, поднимая взгляд на Минхо.       Тот сжал спинку дивана, перенося вес с одной ноги на другую — стоять, даже столь непродолжительное время, было тяжело. Начало тянуть спину и Минхо нервничал еще и из-за этого — не мог с уютом расположиться на любимом диване, подмяв под поясницу пару подушек.       — Ты пришел сюда, чтобы обсуждать интерьер?       Нет, Сынмин ворвался в чужую квартиру не для этого. Он прошел по комнате и остановился напротив Минхо.       — Я скучал по тебе.       Кот не ответил. Не знал, что сказать. А главное — не имел нужных слов, чтобы описать ту пустоту в груди, ведь слова Сынмина не заставили ни одну струну в его душе дрогнуть.       — Я каждый день думаю о тебе. О нас. О том, что я сделал. — Сынмин провел рукой по лицу. — Я не могу спать. Не могу есть. Мать говорит, что я выгляжу ужасно, но мне плевать.       — Плевать? — Минхо почувствовал, как внутри закипает злость. — Тебе плевать на то, что говорит твоя мать? Впервые за всё время?       — Я изменился.       — Изменился? — Минхо хмыкнул. — Прошло пять месяцев. Люди не меняются так быстро.       — Ты прав. Но я всё еще люблю тебя, Минхо.       Минхо вновь ответил ему молчанием.       Он смотрел на человека, которого любил два года. На человека, который обещал ему вечность вместе, а отдал всего несколько месяцев брака. На человека, который позволил своей матери вышвырнуть его беременного на улицу.       — Ты не любишь меня, — наконец ответил Минхо. — Ты любишь идею меня. Того меня, который не спорит, не капризничает и не требует. Того меня, который подписывает любые бумаги и благодарит за унижение. Но того меня больше нет. И я рад этому.       Они молча смотрели друг на друга, пока Сынмин наконец не ухмыльнулся, проводя рукой по всклокоченным волосам.       — Ты первым ушел, Минхо. Забрал нашего ребенка и ушел к чужому человеку. Променял меня на какого-то…       — Не смей, — зашипел Минхо, не находя в себе сил слушать этот бред. Он ощетинился, хвост поднялся трубой, а когти на руках вытянулись. Кот готов был драться даже сейчас, беременный и взбешенный, он не был намерен позволить кому-либо оскорблять Чана. Особенно Сынмину. — Скажешь о нем хоть что-нибудь плохое и я выцарапаю тебе глаза.       Угроза, кажется, не подействовала на Сынмина и он просто пожал плечами.       — И в чем я не прав? Сколько он платит тебе, чтобы ты грел его постель? Наверняка фетишист, да?       Когти Минхо впились в обивку дивана. Он зарычал, выпуская из груди вибрирующий животный звук. Но прежде, чем броситься на пса и расцарапать его лицо, Минхо глубоко вдохнул. Остатки можжевелового аромата Чана закружились, осели на его коже и слизистых, впитываясь куда-то внутрь, в самое сердце.       — Прежде, чем ты уйдешь навсегда и забудешь о моем существовании, послушай вот что, Сынмин. — Голос его стал низким, опасным. — Я рад, что всё между нами случилось именно так.       Сынмин хотел что-то сказать, но Минхо его перебил.       — Правда, я рад, что ты слушал свою мамашу и бежал под ее юбку. Рад, что ты выкинул меня из своей жизни. — Минхо улыбнулся, но как-то холодно, почти зловеще. — Потому что я встретил Чана. Я встретил того, кто не прошел мимо, когда я рыдал на скамейке в парке и даже не мечтал о том, что встречу следующий день. Он нашел меня, окружил такой заботой, которую мне никогда не давал мой муж. Он спрашивает мое мнение, а не просто перекладывает все решения на меня.       Минхо перевел дыхание и продолжил. Знал, что следующие слова уничтожат Сынмина окончательно.       — Он не просто щепка, плывущая по течению. Он — личность, настоящий мужчина. И Чан уже зовет моего котенка «нашим». И, когда малыш подрастет, рядом с ним будет один отец — он. Чан, который не побоялся взять на себя ответственность.       Сынмин открыл рот, чтобы ответить, но в этот момент Минхо почувствовал, как по щекам текут слёзы. Он не хотел плакать. Не перед Сынмином. Не сейчас. Но гормоны, усталость, боль, обида — всё выплеснулось наружу, и он не мог это контролировать.       — Уходи, — сказал он, вытирая лицо дрожащей рукой. — Пожалуйста. Уходи.       — Минхо… У меня просто не было выбора.       Покачав головой, Минхо хмыкнул:       — Был. Был у тебя выбор. Ты мог остаться со мной, не заставлять делать аборт. У тебя был выбор, но ты предпочел его не делать.       Сынмин сделал шаг вперед, протягивая руку, но кот отшатнулся от него, словно от прокаженного.       — Я хочу вернуть тебя, — прошептал он. — Я хочу всё исправить. Давай попробуем снова. Я поговорю с матерью. Я заставлю ее принять котенка. Мы уедем в другую страну, если надо. Только вернись.       Минхо смотрел на протянутую руку и не чувствовал ничего. Когда-то он готов был хоть по стеклу идти, чтобы держаться за руку Сынмина. Теперь же… в груди, там, где раньше цвел оазис их с мужем любви, была раскаленная пустыня.       Сынмин был ошибкой, помешательством. Был тем, в кого Минхо влюбился по глупости. Но он дал ему главное — опыт. А еще котенка, который грел их с Чаном сердца каждый день.       — Нечего возвращать.       — Но ты не можешь так поступить со мной, — попробовал Сынмин, обходя диван, чтобы стать ближе к Минхо. Кот попятился, придерживаясь за стену. — Я отец этого ребенка.       — Нет, не отец, — раздался голос со стороны прихожей, заставивший обоих вздрогнуть.       Чан вошел бесшумно. Пакет с мороженым заботливо опустился на пол, а сам он подошел к Минхо, вставая настоящей стеной между ним и бывшим мужем.       Оказавшись за спиной Чана, Минхо с облегчением вздохнул и обхватил свой животик, мягко поглаживая. Он почувствовал себя таким спокойным и защищенным, когда появился Чан, и поспешил успокоить котенка внутри.       — У тебя есть три секунды, чтобы убраться из моей квартиры, — сказал Чан.       Голос его был тихим, спокойным. Таким спокойным, что Минхо стало страшно.       Но Сынмин, кажется, был в той степени отчаяния, когда инстинкт самосохранения отключался, а кровь кипела, заставляя делать глупые поступки.       — А то что? Ударишь меня? Давай, попробуй. И вылетишь из своего участка как пробка, коп, — дерзко ответил Сынмин, видимо вспомнив, что у него для подмоги была мамочка. — Ты украл моего мужа. Даже прицеп в виде котенка тебя не смущает, извращенец.       Минхо ахнул от такой наглости. Он собирался кинуться на Сынмина, чтобы вырвать его язык, но Чан опередил его. Будучи полицейским, он прекрасно знал все болевые точки, заставляющие людей страдать. Поэтому Чан схватил Сынмин за шею, надавливая на трахею ладонью, и прижал его к стене.       — Богатенький мальчик снова прячется за маминой юбкой, как мило, — ухмыльнулся Чан, и по коже Минхо прошел озноб. Это спокойствие, насмешка вместе с бурей в глазах делали его устрашающим. Даже не имея когтей и острых клыков, как они с Сынмином, Чан наводил настоящий ужас своей мрачной энергетикой. — Ты бросил его, придурок. Вышвырнул беременного мужа на улицу, а теперь появился здесь? В моей квартире?       Чан сжал пальцы сильнее и Сынмин захрипел, хватаясь за широкое запястье полицейского.       — Смирись с этим, — посоветовал Чан. — Ты потерял потрясающего партнера, которому, чтобы раскрыться, не хватало только любви и заботы. И потерял котенка, у которого правда один отец — я.       — Отпусти, — просипел Сынмин и Чан послушался — оттолкнул его к прихожей, настигая следом, чтобы схватить за ворот футболки и выкинуть из квартиры.       — Появишься здесь еще раз и я в оформлю запретительный приказ на приближение. Или, кто знает, может в твоей машине найдут запрещенные препараты? Удачи.       Чан подмигнул ему, а потом захлопнул дверь.       Минхо стоял, схватившись за живот и смотрел на Чана в полном шоке. Его грудь распирало от рыданий, но эта сцена, то, как Чан защищал свою семью, своего беременного партнера, их котенка и жилище заставило Минхо задрожать от возбуждения.       Он обнял Чана за шею, когда тот оказался рядом, и ткнулся носом во влажную от пота шею, вдыхая солоноватый теплый запах.       — Ты… ты такой горячий, знал?       Чан хрипло рассмеялся и Минхо почувствовал вибрацию от его смеха щекой.       — О, правда? — он положил широкую ладонь на затылок Минхо и перебрал черную шелковую шерстку. — А я думал, почему у нас в участке всегда столько народу.       — Дурак, — фыркнул Минхо, поднимая свое личико.       Чан смотрел на него и в его глазах сияли золотые искорки. Минхо всё еще чувствовал, как на кончиках пальцев искрит адреналин, но после ухода Сынмина стало легче.       Он вздохнул, потянувшись к губам Чана, того человека, который был с ним не на словах, а на деле, и нежно, медленно поцеловал.       — Спасибо тебе, — произнес он, когда тягучий поцелуй оборвался. Но Чан только покачал головой.       — Это тебе спасибо, что тогда согласился пойти со мной.       Его широкая ладонь легла на купол тугого живота и мягко погладила, успокаивая котенка и Минхо вместе с ним.       В квартире, пахнущей можжевельником и стиральным порошком, наконец-то стало тихо. Той совершенно особенной, лечащей душу тишиной.

***

      — Папа, я не хочу в школу.       Чонин стоял посреди кухни, скрестив руки на груди, и смотрел на Чана с выражением, которое копировал у Минхо с трех лет. Полосатый, длинноухий, с огромными темными глазами и веснушками на носу. Семь лет. Первый класс. Драма на пустом месте.       — Ты ходишь в школу уже второй месяц, — напомнил Чан, наливая молоко в кружку. — И каждый день ты говоришь, что не хочешь.       — Потому что я не хочу!       — А чего хочешь?       — Хочу остаться дома с тобой и папой!       Чан посмотрел на Минхо. Кот спокойно сидел за столом с видом человека, которому этот мир стал давно понятен, и грыз яблоки, поставив миску на большой живот.       Беременность была уже в третьем семестре, сделав изящного Минхо снова тяжелым и неповоротливым. На этот раз он носил не гибрида, а полностью человеческого ребенка — новость, которая пронзила Чана в самое сердце.       Минхо всё еще помнил, как медсестры пытались влить в него успокаивающие капельки, пока он рыдал, прижавшись лицом к плоскому животику своей пары после первого узи.       Они не планировали этого, но оказались странно готовы, когда в один прекрасный день Минхо разбудила тошнота, а потом присоединилась знакомая тянущая боль под пупком. И жизнь пошла по знакомому алгоритму: Минхо гнездился, создавая уют, а Чан защищал свою семью с отчаянием папы-медведя, для которого единственный приоритет — это дети и муж.       Чонин подошел к Минхо и прижался щекой к его животу.       — Я хочу быть с тобой и сестренкой, — сказал он жалобно. — А вдруг она родится, пока меня не будет?       — Она родится через три недели, — терпеливо объяснил Минхо. — Ты успеешь сходить в школу и вернуться.       — А вдруг она решит родиться раньше? — не отступал Чонин, который в этот момент казался себе очень логичным в доводах.       — Дети не могут просто так решить и родиться раньше.       — Но я же решил! — вновь парировал Чонин, поворачиваясь к отцу. На мгновение его внимание отвлек яркий блик на полицейском жетоне Чана, но котенок быстро взял себя в руки, возвращаясь к спору. — Папа говорил, что я родился на две недели раньше!       Минхо и Чан переглянулись.       — Он слишком умный, — сказал Чан.       — Это ты виноват, — ответил Минхо. — Ты читал ему книжки про космос в четыре года.       — А ты учил его торговаться на рынке.       — Это жизненно необходимый навык, — с ленивой грацией пожал плечами Минхо.       Воспользовавшись тем, что родители отвлеклись на перепалку, Чонин попытался незаметно улизнуть из кухни. Но Чан, который за семь лет научился читать мысли своего старшего сына, поймал его за капюшон.       — В школу, — сказал он.       — Папа-а-а…       — В школу, Чонин.       Малыш вздохнул с такой обреченностью, будто его отправляли не в первый класс, а на каторгу. Надел рюкзак, чмокнул Минхо в щечку, чмокнул его живот, буркнул «пока, сестренка» и поплелся к выходу.       Чан пошел провожать его до остановки школьного автобуса.       Минхо остался один, в тишине продолжая хрустеть зелеными яблоками.       Когда узи показало девочку, Чонин требовал назвать ее «Ракета» — в честь любимого космического корабля. Чан предлагал «Чонхи» — «радость». Минхо листал сайты с именами и отсеивал варианты с придирчивостью профессионального критика.       — Что насчет «Хаын»? — спросил он как-то вечером. — Означает «милость».       — Хорошо, — кивнул Чан.       — Всё? Ты согласен? Без споров?       — За споры у нас отвечаешь ты. Не вижу смысла даже начинать.       — Ах да, ты прав, — мило улыбнулся Минхо. — Люблю умных мужчин.       Так у их дочки появилось имя — Хаын.       Маленькая, тихая, еще не родившаяся, она уже стала любимой до невозможности.

***

      Вечером Чан вернулся со службы один.       Минхо на этот раз хрустел сушеным кокосом — чипсы были сладкими, и он уминал их с завидной скоростью, поджав под себя ноги и устроившись в гнезде из мягких подушек, которое Чан собирал для него каждый вечер. Он уже знал, что беременному коту нужно больше уюта. Он выглядел расслабленно — хвост лениво подрагивал, большой живот покоился на коленях, и вся эта картина была такой домашней, такой правильной, что Чан на секунду замер в дверях, впитывая ее и пряча в самый дальний уголок сердца.       Кот был спокоен ровно до того момента, пока не понял, что Чонина нет. Его уши навострились и он уже собирался начать кричать, но Чан его опередил:       — Хёнджин забрал Нини после школы, — объяснил он, снимая куртку. — У них всё равно сегодня занятия в студии, Джинни позаботился доставкой любимого ученика.       — Я забыл об этом, — признался Минхо, виновато прижимая уши к голове.       Когда он говорил о том, что Чонин пошел своей драматичной натурой в хорька с художественного отделения, Минхо думал, что шутит. Пока судьба не решила пошутить над ним.       Чонин любил рисовать, если не сказать, что обожал. И эта страсть проснулась в нем с того момента, как он научился держать карандаш в маленькой ручке. Тогда еще неуклюже, сжимая его в кулаке, оставляя на бумаге дрожащие, неровные линии, которые для котенка были шедеврами, а для Минхо — поводом умиляться и плакать от гордости.       Котенок разрисовывал все альбомы, которые ему покупали родители. А потом переключался на обои, уверяя Минхо, что просто создает уют.       Так на его обоях в детской появились сначала кораблики, потом похожие на галочки чайки, кривые пальмочки. Но Хёнджин, увидев его художества, только ахул:       — Какой свежий взгляд на перспективу! — почти заплакал он, рассматривая рисунки, сделанные нетвердой детской рукой, и Минхо видел, как хвост хорька вибрирует от восторга, когда он переворачивал одну альбомную страницу за другой. — И эти цвета… Нини, ты чувствуешь цвет, как никто другой.       И они начали рисовать вместе.       Хёнджин, который всю свою сознательную жизнь посвятил искусству, который знал о цвете, свете и композиции больше, чем Минхо знал о выживании, давал дельные советы, но делал это мягко. Так, чтобы Чонин понимал наставления и не терял мотивацию самовыражаться.       Котенок впитывал знания как губка. Так, постепенно, из детской его рисунки перекочевали в студию хорька, где пахло масляными красками, скипидаром и отчаянным вдохновением. Там Чонин учился рисовать сначала карандашами — простыми, а потом цветными, потом акварелью — с ее капризной, непредсказуемой текучестью, и немного масляными красками.       У Минхо каждый раз замирало сердце, когда он смотрел на пейзажи сына. Наивные сюжеты — домик с красной крышей, солнце с лучами-спицами, кот, похожий на пятно — но такие… живые. Или Минхо просто оказался предвзятым родителем и фанатично крепил рисунки на холодильник — на самое видное место в доме.       Пока кот предавался меланхолии, забыв даже про кокосовые чипсы, Чан сел рядом и положил руку на его живот.       — Как вы тут? — спросил он, поглаживая тугую кожу круговыми движениями, и внутри отозвался слабый толчок — Хаын давала знать, что она здесь, что она слышит, что она ждет встречи так же сильно, как ждут ее.       — Хорошо, — ответил Минхо, чувствуя, как под чувственными касаниями Чана из тела уходит напряжение. — Она пиналась утром, а сейчас успокоилась. Ты знаешь, что Чонин общается с ней через пупок?       — Через пупок?       — Угу, — кот улыбнулся, прикрыв глаза. — Он решил, что это самый быстрый способ связи.       Чан рассмеялся — низко, тепло, так, что у Минхо до сих пор замирало сердце, даже спустя столько лет.       — Ты счастлив? — вдруг спросил Чан.       — Очень, — лениво отозвался Минхо, открывая глаза и встречаясь с ним взглядом. — А ты?       — Безумно.       Они помолчали, глядя в окно. За стеклом шел снег — первый в этом году. Белый, пушистый, укрывающий газон, вишню и качели, на которых уже никто не качался, потому что Чонин вырос, а новые для Хаын Чан еще не успел сделать.       — Слушай, — с тихим вздохом начал Чан, и в этом вздохе не было тяжести, скорее, легкое волнение. Он сжал ручку Минхо в теплой ладони. — Давно хотел тебя спросить.       За столько лет Минхо научился читать Чана как открытую книгу, поэтому без труда уловил, что что-то не так. Он напрягся, но по взгляду Чана понял, что ничего плохого не случилось.       — Что тревожит тебя, родной? — спросил он, укладывая свободную ладонь на щеку Чана, чувствуя, как колючая щетина царапает кожу, и это было так знакомо, так правильно, что захотелось заплакать.       Чан, не теряя времени даром, тут же потерся о нее лицом, как делал всегда, когда хотел ласки, но стеснялся просить. Своими повадками иногда он слишком сильно напоминал пса — большого, преданного, готового лизать руки и вилять хвостом, хотя хвоста у него, к сожалению, не было. Минхо иногда жалел об этом, потому что, наверное, у Чана был бы самый красивый хвост на свете.       Еще пару мгновений Чан набирался смелости, а потом потянулся к карману форменных брюк. Он достал маленькую коробочку, обитую синим бархатом, и у Минхо сердце провалилось куда-то в желудок.       — Я не мастер красивых слов. — Чан опустился на колени у гнезда Минхо и открыл крышку. Внутри оказались два кольца, простые широкие полосы белого золота. На одном, том, что поменьше, был крохотный, словно слезинка, бриллиант. — Ты выйдешь за меня?       — Ты делаешь мне предложение? — переспросил Минхо, и голос его сел, превратившись в шепот, потому что горло пересохло, а глаза заволокло влагой.       — Да, — кивнул Чан, и ямочки на его щеках стали глубже, потому что он улыбался — той самой улыбкой, от которой Минхо таял, как снег под весенним солнцем. — Думаю, именно это я и делаю.       — Сейчас? — он выгнул бровь.       Чан кивнул.       — Ты уверен?       — Мин, мы вместе уже почти восемь лет, ты носишь моего ребенка и да, я уверен.       Минхо нервно рассмеялся.       — Ты ненормальный, Бан Чан.       — Возможно. — Чан улыбнулся, сверкая обворожительными ямочками. — Но ты всё равно меня любишь.       — Откуда такая уверенность?       — Ты носишь мою старую футболку уже два года. Терпишь мой храп. И вообще, — он обвел ладонью тугой животик, не видя смысла говорить что-то еще.       Минхо опустил глаза. Футболка Чана — выцветшая, с дырочкой на вороте, пахнущая можжевельником и стиральным порошком — действительно была его любимой.       — Я не знаю, — прошептал он, чувствуя, как слёзы всё равно текут, и он уже не пытается их остановить. — Мне нужно подумать.       — Ах, тебе нужно подумать, — Чан пожал плечами — так, будто это была самая смешная шутка, которую он слышал за всю жизнь.       Он вытащил колечко из коробки — то, с бриллиантом — взял руку Минхо, поднес к губам, поцеловал кончики пальцев, каждый по очереди, а потом надел кольцо на безымянный.       Кольцо село идеально.       — Думай лучше, что наденешь на свадьбу.       Минхо хлопал глазами, рассматривая свой палец.       Это было странно. Ведь по сути они уже жили как мужья — делили постель, воспитывали котенка, вели общий быт, спорили, кому мыть посуду, и мирились на кухне в два часа ночи так, чтобы не разбудить ненароком Чонина. Женитьба по сути не значила ничего. Не добавляла любви.       Но почему-то Минхо чувствовал, как в груди растекается сладкий мёд. Теплый, тягучий, заполняющий все трещины, оставленные прошлым, залечивающий раны, о которых он уже забыл, но которые, наверное, всё ещё были.       — Ладно, — фыркнул он, и тоже надел кольцо на палец Чана. — Ладно, уговорил.       А потом поцеловал так, как наверное не целовал никогда: долго, сладко, со вкусом кокосовых чипсов и слёз, которые не сдерживали оба.       Позже вечером, когда вернулся Чонин, он сразу побежал к Минхо.       — Папуля! Я нарисовал для сестренки ракету! — он развернул лист бумаги, на котором красовалось глубокое ночное небо с россыпью звездочек и нечто летающее, бороздящее бескрайние просторы. — Чтобы она знала, что может улететь куда захочет, когда подрастет!       — Очень красиво, Нини, — сказал Минхо. — Повесим в ее комнате?       — Повесим! — Чонин прижался к животу и прошептал громким шепотом: — Хаын, я нарисовал тебе ракету! А потом я покажу тебе звезды — папа научил меня различать созвездия. Это так круто!       Минхо почувствовал, как Хаын шевельнулась, словно отвечала на слова брата.       Чонин остался доволен. Он забрался на диван, спрятался под нежной рукой Минхо, положил голову на его живот и начал рассказывать Хаын про школу, про Феликса, про Хёнджина и про то, как он однажды видел настоящую звезду, которая упала с неба.       — Я загадал желание, — сказал он. — Я загадал, чтобы у нас всегда всё было хорошо.       Минхо погладил его между полосатых ушек.       — Сбылось? — спросил он.       — Сбылось, — кивнул Чонин и довольно замурлыкал.       Чан сел рядом, обнял их обоих — старшего сына, беременного мужа и еще не родившуюся дочку, которая уже стала огромной частью их жизни.       Окруженные теплом и любовью, они были вместе, пока за окном падал снег.