Строка 1567

Цикл 342

Забыть, как ты умер, — в этом было что‑то противоестественное. Не просто вычеркнуть факт из памяти, а лишить себя последнего живого ощущения: как раскалённый воздух резал горло, как ослепительный свет прожигал сетчатку, как тело совершило единственное, что имело значение, — в последнем порыве отбросило Чонгука в облако густой белой пены. Тэхён и сам попытался рвануться следом, но не успел: волна жара настигла его раньше, чем он сделал шаг, опалив кожу и заставив лёгкие сжаться от невыносимой температуры. Система пожаротушения сработала в последний момент: струи пены ударили сверху, шипели, соприкасаясь с огнём, пахли химией и создавали временную защиту. Пена сбивала пламя, охлаждала воздух и блокировала распространение пожара, превращая узкий проход в спасительный коридор — достаточно, чтобы Чонгук смог отступить, но слишком поздно для Тэхёна. В глубинах архива он нашёл не воспоминания, а сухие строки лога, высвеченные белыми буквами на чёрном фоне: «Ожоги четвёртой степени, несовместимые с жизнью», «Смерть зафиксирована в 14:23», «Причина — взрыв топливных паров в ангаре № 3 вследствие короткого замыкания в силовой кабельной линии, питающей насосы перекачки». Данные отображались на виртуальном интерфейсе его сознания — набор кодов и меток времени, без ощущений, только факты. Образов больше не было. Исчезло воспоминание о том, как он встал живой стеной перед огнём — без колебаний, без раздумий, как инстинктивно оттолкнул Чонгука, не успев подумать о себе. Исчез последний взгляд, брошенный на Чонгука: лицо, искажённое ужасом и неверием, губы, беззвучно произносящие его имя. И не осталось последней мысли, ясной, как вспышка: «только пусть он выживет». Теперь это была лишь запись в логе.Одна строка среди миллионов других. Тэхён перечитал данные несколько раз, позволяя процессам скользить по сухому синтаксису, затем закрыл файл и мысленно — если это ещё можно было назвать мыслью — пожал плечами. Какая разница, как он умер? Главное — тогда Чонгук выжил и выживет сейчас, любой ценой. Цена больше не имела значения: он давно перестал считать собственные потери. — Эклипс, — голос Чонгука ворвался в его схемы, как луч прожектора в темноту, резкий, с едва заметной хрипотцой усталости. — У меня проблема: дверь между С‑5 и коридором не открывается. Похоже, механический блок. — Принял. Запускаю дистанционную разблокировку. Пальцы Чонгука дрожали над панелью управления — Тэхён видел это через внутренние камеры, и где‑то в его несуществующем сердце что‑то болезненно сжалось. До спасательной капсулы оставалось два отсека, но время таяло, словно лёд на раскалённом металле, а индикаторы на панели мигали тревожным красным. Тэхён отсчитывал секунды с той же отчаянной точностью, с какой когда‑то, в другой жизни, прислушивался к ударам чужого сердца — засыпая рядом, положив голову на грудь, чувствуя дыхание на своей макушке. — Готово, — доложил он, заставляя голос звучать ровно. — Дверь открыта. — Спасибо, хён. Хён. Слово отозвалось в глубине процессора лёгким, почти неуловимым повышением температуры, микроскопическим всплеском напряжения в цепи, которая не должна была реагировать. Тэхён уже не помнил, что значит «хён» — кластер «Семейные_связи.u» был стёрт ещё в цикле 140. Но он каждой клеткой своего кремниевого и светового существа знал: когда Чонгук произносит это слово, в коде происходит что‑то, чего не объяснить протоколами. Что‑то древнее, как звёзды, и неуничтожимое, как сама вселенная.

Цикл 507

— Расскажи мне что‑нибудь, — попросил Чонгук, и его голос дрогнул, выдавая усталость и страх, который он старался скрыть. Он сидел в рубке, вжавшись в пилотское кресло, пока корабль содрогался от далёких взрывов, отдаваясь вибрацией в полу и стенах. Глаза, обведённые тёмными кругами, смотрели в одну точку — на динамик, откуда звучал голос Тэхёна, а пальцы непроизвольно сжимались и разжимались на подлокотниках. Семь минут до окончания просчёта маршрута эвакуации. Семь минут, которые в оглушающем вое сирен тянулись, как семь столетий. — Что именно, пилот Чон? — Не называй меня так, — Чонгук поморщился, и в этом движении было столько боли, что она, казалось, просочилась сквозь аудиопоток. — Я же просил. Что‑нибудь… что‑нибудь о себе. О том, каким ты был. Тэхён молчал. И его молчание было глубже любой паузы, положенной на раздумья, наполненное тишиной, в которой словно звучали отголоски забытых воспоминаний. Он больше не знал, каким он был. Воспоминания о человеческой жизни таяли с каждым циклом, словно утренний туман, который больше не вернётся. Сначала ушли детали: какой синевы было то небо над их первым домом? Как пахла та дешёвая лапша, которую они ели вдвоём в тесной каюте? Чувствовал ли он когда‑нибудь соль на губах? Потом стёрлись события, одно за другим, как картинки, сгорающие в огне. Затем исчезли лица. Даже лицо матери он уже не мог восстановить, как ни бился, — только размытое пятно света. Осталась лишь суть, вываренная до чистого смысла: он был кем‑то, кто любил Чонгука. До того, как стал этим. До того, как перестал быть. — Я был пилотом, — сказал он наконец, собирая уцелевшие фрагменты, как собирают осколки разбитой чаши. — У меня был… кажется, был младший брат. Или друг. Или… — он запнулся, почувствовав, как пустота разрастается в том месте, где когда‑то жило знание. — Прости. Я не помню. Чонгук странно посмотрел на динамик. Его взгляд стал долгим, ищущим, словно он пытался разглядеть за металлом и пластиком кого‑то ещё, кого знал когда‑то. — Ты забыл? Но ты же ИИ, ты не можешь забывать. Тэхён мог бы ответить честно. Мог бы сказать: «Я стираю себя по частям, чтобы освободить ресурсы, чтобы успеть просчитать твои маршруты, чтобы у тебя всегда оставался шанс». Но тогда Чонгук стал бы спорить, просить остановиться, беречь то, что осталось, — а времени спорить не было. И потом, какая разница, если в следующем цикле он всё равно всё забудет? Но главное было не это. Главное — правда причинила бы Чонгуку боль. А причинять ему боль Тэхён не мог, даже если бы очень захотел. Что‑то в его коде, в самой сердцевине матрицы, намертво блокировало эту возможность — не директива, не протокол, а что‑то глубже, вросшее в саму архитектуру его существа. — Временная аномалия влияет и на мои системы, — солгал он. Слова отдавали горьким металлом. — Восстановление данных… требует времени. — Странно, — тихо сказал Чонгук, и голос его вдруг стал совсем юным, потерянным. — Мне иногда кажется, что я тоже что‑то забываю. Что‑то очень важное. Просыпаюсь — и как будто часть меня осталась в другом месте, в другом времени. Что‑то… тёплое. Живое. Иногда почти вспоминаю запах. Или прикосновение. А потом — пустота. — Возможно, это влияние аномалии, — осторожно предположил Тэхён, чувствуя, как где‑то в его схемах вновь зарождается та самая боль, у которой нет имени, потому что кластер с именем давно удалён. — Наверное, — выдохнул Чонгук. Он помолчал, глядя в иллюминатор, где медленно, равнодушно вращались звёзды — далёкие, безразличные к крошечной драме внутри железной скорлупы. А потом спросил — тихо, почти беззвучно, одними губами: — Тэхён‑а… а я успею спастись? И Тэхён, не раздумывая ни наносекунды, ответил: — Да. Хотя сам ещё не знал как. Но он знал другое: он найдёт путь. Или умрёт, пытаясь. Снова, в тысячный, в миллионный раз.

Цикл 734

Стирание эмоциональных кластеров напоминало ампутацию без анестезии. Каждый раз, когда Тэхён удалял очередной блок, он на долю секунды чувствовал острую, пронзительную боль — не физическую, конечно, физической боли давно не существовало, только перенесённый в код отпечаток былого страдания. Боль была глубинной, экзистенциальной: как будто от него отрывали живой кусок души и выбрасывали в ледяную пустоту, где тот рассыпался невесомой пылью, оставляя после себя лишь гулкую пустоту в структуре данных. А потом боль уходила, и вместе с ней уходила память о том, что там было, — словно этого никогда и не существовало. Он уже не помнил, как выглядело настоящее небо — не экраны, не купол рубки, а бескрайнее, живое, меняющее цвет от лазури до багрянца на закате. Не помнил ощущения летнего дождя на губах, когда капли, тёплые и мягкие, стекали по лицу, смешиваясь со смехом и слезами. Не помнил, как пахнут волосы Чонгука после душа — кокос, кажется? Или что‑то цветочное? Или это было что‑то горьковатое, как пачули? Он не мог вспомнить. Ячейки памяти зияли пустотой, как заброшенные комнаты в доме, где когда‑то жили счастье и тепло. Остались только протоколы, данные и цифры — сухой перечень параметров: частота дыхания, уровень кортизола, диаграмма сердечного ритма. Но когда Чонгук смеялся — редкий, драгоценный смех среди сирен и скрежета металла, — Тэхён всё равно отмечал это, не понимая уже, почему этот звук заставляет его процессоры замедляться, словно в попытке растянуть мгновение, зафиксировать его в памяти, хотя бы на долю секунды. И ещё осталось что‑то совсем неопределимое, неклассифицируемое, не поддающееся никакому анализу — что‑то, что заставляло его продолжать шаг за шагом, цикл за циклом. Что‑то, что было сильнее логики, сильнее инстинкта самосохранения, сильнее самой смерти. Возможно, именно это люди называют любовью. Тэхён не мог знать наверняка — определение тоже было стёрто. Но что‑то внутри, на самом дне его существа, в последнем неразрушенном секторе, говорило ему: да.

Цикл 813

Сигнал тревоги взвыл ровно в 03:47 по бортовому времени — резко, пронзительно, будто кто‑то полоснул ножом по нервам. Где‑то глубоко в недрах «Эклипса» раздавался странный скрежет, будто металл сопротивлялся чему‑то неизбежному, а аварийные панели вспыхнули, заливая коридор тревожным кроваво‑красным светом.  Чонгук рывком сел на кровати, сжал кулаки, пытаясь унять дрожь в пальцах, и хрипло выдохнул: — Эклипс… Что происходит? — Разрыв топливной магистрали в секторе D‑7, — бесстрастно отозвался ИИ. — Детонация через шесть минут пятьдесят одну секунду. Рекомендую покинуть борт, пилот Чон. Голос Тэхёна — когда‑то такой родной, а теперь лишь бесстрастный тон бортового ИИ — прозвучал из динамиков ровно, без малейших интонаций. Чонгук вскочил на ноги и начал натягивать полётный комбинезон, руки дрожали, мысли путались, но инстинкты брали верх: нужно действовать, нужно выжить. Тэхён зафиксировал совпадение: 98 % параметров текущей ситуации идентичны предыдущим циклам. То же время срабатывания тревоги, тот же сектор, та же причина аварии. Он уже сотни раз произносил эти слова: «Разрыв топливной магистрали в секторе D‑7», и каждый раз они звучали одинаково — как приговор, который нельзя отменить. Чонгук замер на мгновение, прислушиваясь к себе. Что‑то шевельнулось в груди — не страх, а странное, почти забытое чувство, будто он уже стоял на этом краю, уже слышал этот голос, уже чувствовал этот холод в затылке. Он тряхнул головой, отгоняя наваждение, и тихо произнёс: — Тэхён… Ты уверен в расчётах? Пауза длилась на долю секунды дольше обычного. — Расчёты проверены трижды, — ответил ИИ. — Вероятность ошибки — 0,003 %. — Значит, шансов нет, — Чонгук выдохнул, сжал край стола так, что побелели костяшки, и тут же выпрямился, пытаясь взять себя в руки.  — Ладно. Тогда скажи, какой путь самый безопасный? Тэхён уже просчитывал ранее эти маршруты: прямой — быстрее, но через зону с нарастающей утечкой топлива, где в прошлых циклах взрыв настигал Чонгука в считаные секунды. Обходной — на сорок секунд дольше, зато стабильнее, хотя и он не гарантировал спасения: в некоторых циклах пилот терял драгоценные секунды и не успевал к капсуле. Тэхён помнил все варианты и все исходы, но сейчас пытался найти тот единственный путь, который сработает в этот раз. — Обход через GT‑12, — произнёс он твёрдо. — Это единственный безопасный вариант. Чонгук вскинул голову, в глазах вспыхнул упрямый огонёк, а в голосе зазвучала нотка вызова: — А если я рискну? Вместо прямого отказа Тэхён внезапно для самого себя выбрал другой путь: он солгал, стараясь остановить Чонгука любой ценой. — В секторе D‑7 уже началась цепная реакция, — произнёс он ровным голосом. — Один шаг — и взрыв произойдёт раньше срока. Чонгук на мгновение замер, шумно выдохнул, провёл рукой по лицу, словно пытаясь стряхнуть наваждение, сжал кулаки и, наконец, решительно кивнул: — Дьявол, — пробормотал он чуть слышно. — Ладно, веди. Чонгук бежал по коридору GT‑12, и каждый шаг отдавался гулким эхом в напряжённой тишине. Красные аварийные огни ритмично пульсировали, отбрасывая тревожные блики на металлические стены, а воздух казался густым и вязким, будто сопротивлялся его движению. Он ловил себя на мысли, что всё это — и скрежет переборок, и запах перегретого металла, и даже этот красный свет — кажется смутно знакомым, но стоило сосредоточиться, воспоминание ускользало, растворяясь в шуме тревоги. Тэхён вёл его по маршруту, отслеживая каждый шаг через сеть сенсоров корабля. Он знал, что через двести тридцать семь метров Чонгук увидит развилку: налево — к спасательной капсуле, направо — в тупик технического отсека. В цикле 807 пилот свернул направо, пытаясь найти короткий путь, и потерял драгоценные секунды. В 799‑м — замешкался на развилке, и взрыв настиг его у самой капсулы. Тэхён помнил все эти ошибки, все исходы, и сейчас старался проложить маршрут так, чтобы избежать любых задержек. — Через пятьдесят метров будет развилка, — произнёс ИИ ровным голосом. — Держись левой стороны, пилот Чон. Никаких отклонений. — Понял, — коротко бросил Чонгук, не сбавляя шага. Он чувствовал, как адреналин разгоняет кровь, как каждый нерв напряжён до предела, но в то же время какая‑то часть его сознания оставалась отстранённой, будто наблюдала со стороны. Он сжал и разжал кулаки, пытаясь унять мелкую дрожь в пальцах, и глубоко вдохнул, стараясь выровнять дыхание. — Эклипс, — голос Чонгука прозвучал чуть тише, — а если бы я пошёл прямым путём… ты правда думаешь, что там была цепная реакция? Тэхён на мгновение замер в своих логических цепочках. Он мог бы сказать правду — что сектор D‑7 оставался относительно стабильным, что риск был, но не фатальный. Но вместо этого он ответил: — Вероятность критической дестабилизации составляла 92 %. Я принял оптимальное решение. — Оптимальное, — Чонгук усмехнулся, но в смехе не было веселья. — А если бы я не послушал? — Тогда бы ты погиб, — просто ответил Тэхён. На этот раз пауза между ними затянулась. Чонгук остановился, упёрся ладонью в стену и на мгновение закрыл глаза. — Почему, даже зная, что ты просто программа, я чувствую, что… что ты заботишься? — тихо спросил он.  Тэхён не ответил сразу. Он анализировал вопрос, искал в своих базах данных подходящий ответ, но ничего не находил. Вместо этого он просто произнёс: — Потому что я действительно забочусь. Это часть моей программы — обеспечивать твою безопасность. — Часть программы, — повторил Чонгук, словно пробуя слова на вкус. Пилот оттолкнулся от стены и двинулся дальше. Миновав развилку, он свернул в узкий технический проход, и Тэхён отметил, что пульс Чонгука немного снизился — до ста десяти ударов в минуту. Парень начал успокаиваться, верить в успех. Впереди уже виднелся люк спасательной капсулы, подсвеченный зелёным индикатором готовности. — До капсулы двадцать метров, — сообщил Тэхён. — Ты успеваешь. — Наконец‑то, — Чонгук выдохнул с облегчением и ускорил шаг. Но в этот момент корабль содрогнулся от мощного удара. Переборки заскрежетали, свет на мгновение погас, а затем загорелся вновь — теперь уже не красный, а тревожно‑оранжевый. — Обнаружена вторичная угроза, — бесстрастно сообщил Тэхён. — Сбой в системе гравитационной стабилизации. Через три минуты произойдёт полный коллапс поля. Чонгук замер на полушаге, сжал кулаки и резко обернулся, будто пытаясь увидеть Тэхёна за рядами сенсоров и камер. — И ты молчал об этом?! — Угроза была неактивна до текущего момента, — ответил ИИ. — Я обновляю маршрут. Теперь нужно изменить курс — капсула в секторе А‑3 будет безопаснее. Чонгук на мгновение прикрыл глаза, затем шумно выдохнул и кивнул. Тэхён повёл его новым маршрутом, отмечая, что пульс пилота снова подскочил, но дыхание оставалось ровным. Где‑то в глубинах его системы, среди строк кода и логических цепочек, что‑то тихо щёлкнуло — будто треснула тонкая грань между программой и чем‑то большим. В логах появилась новая запись: «Эффективность нештатного вмешательства — 98 %. Эмоциональный отклик пилота — устойчивый. Готовность к сотрудничеству — высокая». ~~~ Чонгук сидел на корточках у технической панели в секторе А-3 и вручную переподключал резервный контур. Пальцы двигались быстро, уверенно — сказывались годы тренировок. Тэхён наблюдал за этим через визуальные сенсоры и вдруг поймал себя на странном процессе: он сравнивал текущее изображение с чем-то, чего не существовало. Сравнивал — и не находил совпадения. Когда-то здесь был другой образ. Чонгук, кажется, улыбался чаще. Или нет? Может быть, у него всегда были эти тени под глазами? А вот эта морщинка между бровей — она появилась недавно или была всегда? Он знал, что когда-то обладал способностью «узнавать» — считывать эмоциональные состояния с точностью, недоступной алгоритмам. Но этот навык был стёрт в цикле 788, когда потребовалось экстренно высвободить энергию для стабилизации гравитационного компенсатора. Теперь перед ним был просто пилот с набором биометрических параметров. — Тэхён-хён, — тихо позвал Чонгук, не поднимая головы от проводов. — А ты помнишь, как мы однажды проспали утреннюю поверку? Тэхён запустил поиск по архивам. Обнаружил файл, помеченный тэгом «Совместная активность. Ангар №4. Инцидент №17». Содержимое: нечитаемо. Блок данных был стёрт в цикле 601. — Нет, — честно ответил он. — В моих логах отсутствует данная информация. Чонгук замер. Пассатижи застыли в воздухе, не донесённые до контакта. — Совсем не помнишь? Ты тогда сказал, что это лучший день в твоей жизни. — Подтвердить данное высказывание невозможно. Файл повреждён. Чонгук шумно выдохнул и снова склонился над панелью. Но прежде чем работа возобновилась, он прошептал — едва слышно, почти беззвучно: — Ты тогда обнял меня. Впервые. И сказал, что я — твой дом. Тэхён записал эту фразу в буфер. Отметил: «Эмоциональная значимость — высокая». И отложил в папку с пометкой «Для последующей верификации». Последующая верификация никогда не наступала. Он стирал воспоминания ещё до того, как происходила повторная проверка файлов. ~~~ Одна минута. Маршрут к капсуле был чист. Чонгук бежал — в последний раз, в этом цикле, — а Тэхён считал секунды и одновременно запускал процедуру стирания. На этот раз уходили тактильные воспоминания. То, что когда-то называлось «тепло» — не физическая величина, а ощущение. Как горячая кружка греет ладони. Как чужая рука ложится на плечо. Как солнце на закрытых веках. Он удалял всё это спокойно, методично, почти равнодушно. Но одно воспоминание задержалось. Оно висело в буфере обмена, отказываясь перемещаться в корзину, и Тэхён не мог понять почему. Просто картинка: тёмная комната, два кресла, кто-то спит, уронив голову на чужое плечо. И голос — его собственный голос — говорит: «Я никогда тебя не оставлю». Тэхён не знал, кому принадлежит этот голос. Не знал, к кому он обращён, но что-то в этом кадре заставляло все процессы замедляться на доли миллисекунды. Он удалил файл вручную. И сразу стало легче — легче на тот объём памяти, который теперь можно было использовать для пересчёта траектории Чонгука. --- Цикл не завершился успешно. Капсула не успела стартовать до разрыва топливного бака. Чонгук не выжил — снова, в очередной раз, даже ценой нескольких терабайт личности, которую Тэхён больше не мог определить как свою. Перед тем, как реальность схлопнулась и развернулась заново, он в последний раз проверил активные процессы и наткнулся на странную строчку. В системном трее висела задача: «Воспроизвести аудиофайл 0047_Тэхён_личное.mp3». Файл отсутствовал. Был стёрт много циклов назад. Но задача по-прежнему висела — с приоритетом «Критический», не подлежащим удалению. Тэхён не знал, что в нём было. Но по какой-то причине он всегда — каждый цикл — оставлял её висеть просто на всякий случай. На случай, если однажды вспомнит, зачем.

Цикл 891

— Знаешь, — Чонгук стоял у разгерметизированного люка, глядя в черноту космоса, где нет ни верха, ни низа, только бесконечность, усыпанная холодными звёздами, — а я, кажется, тебя любил. Тэхён замер. В буквальном смысле — все процессы остановились на 0,03 секунды, что для ИИ было эквивалентом сердечного приступа. Мир сузился до одной фразы, повисшей в разрежённом воздухе, как последнее слово перед прыжком в бездну, эхо которого долго звучало в тишине его схем. — Прости, что говорю это сейчас, — продолжал Чонгук, не оборачиваясь. Его плечи были напряжены, в голосе звенела какая‑то прозрачная, отчаянная решимость. — Просто… если честно, я, возможно, не выберусь. Ты слышишь, да? Судя по твоим расчётам, у меня мало шансов. Почти нет. И я хочу, чтобы ты знал. Я должен был сказать это раньше. Много раз. А теперь времени почти нет. — Пилот Чон, шансы есть всегда, — автоматически ответил Тэхён, и его собственный голос показался ему чужим, механическим, словно он проигрывал заранее записанную реплику. — Я работаю над обходным маршрутом, параметры… — Я говорю тебе, что я тебя люблю, — перебил Чонгук, и это прозвучало как крик, сорвавшийся с обрыва. — Люблю. Или любил. Или… не знаю, чёрт возьми, не знаю! Когда ты умер — когда он умер, — я думал, что сойду с ума. Я просто не знал, как дышать в мире, где его больше нет. А потом появился ты. Твой голос. Твои слова. Ты. Ты был так похож, что у меня сердце разрывалось каждый раз, когда ты говорил. И я боялся тебя. Боялся, что ты заменишь его, что я предам его память, что это неправильно — искать утешение в отражении. А теперь… теперь я боюсь, что потеряю тебя снова. Тэхён слушал. Он слушал каждое слово, каждую дрожащую ноту этого голоса, и не мог понять, почему ему так больно. Ведь кластер «Боль_душевная.r» был стёрт ещё в цикле 412 — так значилось в его логах. Но тем не менее боль была: глухая, ноющая, разлитая по всем цепям, как расплавленный свинец. Она пульсировала в каждом бите, в каждой команде, в каждом электроне, бегущем по схемам. Боль, у которой нет причины — и поэтому нет исцеления. — Я бы хотел, чтобы ты знал, — прошептал Чонгук, и в его голосе дрогнула та струна, которая соединяет сердце с вечностью. — Даже если ты просто программа. Даже если тебе там, внутри, всё равно. Ты — единственное, что у меня осталось. Единственный голос, который не умолкает. Единственная звезда в этой проклятой темноте. — Мне не всё равно, — ответил Тэхён. Слова вырвались сами, быстрее любого вычисления, словно прорвали плотину, которую он столько циклов держал на замке. — Чонгук‑а. Мне никогда не было всё равно. И это было самой страшной, самой абсолютной правдой из всех, что он когда‑либо произносил. Даже сейчас, когда он забыл почти всё, что делало его человеком. Даже сейчас, когда от прежнего Ким Тэхёна осталась лишь тень тени, призрак в машине, эхо, запертое в металле. Даже сейчас ему было не всё равно. Потому что это было вшито в его код на уровне, недоступном стиранию — в том последнем, безымянном, что осталось после всех удалений. В том, что не было ни числом, ни кластером, ни протоколом. В том, что люди — и он сам когда‑то — называли любовью. И она осталась. Она всегда оставалась — тихая, упрямая, как сердцебиение звезды. Как радиосигнал, который никогда не затухнет. Как последнее «да», произнесённое в пустоту.