memories

Я отчетливо помню как старший брат нежно приглаживал взъерошенные волосы на моей макушке пока я безудержно рыдала, свалившись и разодрав коленки в кровь. Низкий, чуть хрипловатый голос, даже когда он уговаривал меня перестать плакать. «Ну всё, — говорил он, — посмотри, уже не течёт. А если дунуть?» Кажется мне тогда было лет пять?  Почему то это воспоминание было самым ярким моментом детства.  Странно, что я совсем не помню его лица, хотя могла поклясться, что даже за мутной пеленой слез никогда бы не забыла цвет его серых глаз… или они были голубые? Память — хитрая штука: она подсовывает мне тёплую тяжесть его рук, сбивчивый, низкий смех, от которого пахло деревом и почему-то мятой, но лицо стирает, будто кто-то провёл по нему влажной тряпкой — и осталась только белая, чистая гладь.  Я вспоминаю, как он кряхтел, чертыхался сквозь зубы незлыми, смешными словами, но всё же поднимал меня с пыльной, обжигающе-горячей июльской земли. Я вцеплялась в его футболку мокрыми кулачками и чувствовала, как под тканью бьётся его сердце — гулко, как маятник, который отсчитывает мою безопасность. Глупо, правда? Детская магия, которой больше нет.  Теперь смотря на то каким он стал взрослым, почему то я больше не вижу той нежности с которой он относился ко мне в детстве. И смотря по утрам на себя в зеркало мне кажется, что мы совсем не похожи.  Я пытаюсь поймать его лицо за завтраком. Он сидит напротив, хмурится на остывший кофе. Иногда мне кажется, что в нашей квартире живут два разных человека: один — тот, кто носит меня на закорках по лужам и вытаскивает занозы, а другой — этот хмурый, вечно уставший, который проходит мимо, не поднимая головы. Я перебираю старые фотографии — тонкие, выцветшие на солнце прямоугольники. На одной мы стоим рядом у ёлки: он в смешном бумажном колпаке, я прижимаюсь к его плечу, надувшись из-за того, что мне не дали хлопушку. Его лицо смазано — то ли плёнка была бракованная, то ли я держала снимок мокрыми пальцами. На другой — на качелях во дворе: я лечу вверх, выпадая из кадра, а его руки держат цепь, но лица снова не разобрать — солнце засветило, блик, белое пятно. Словно кто-то намеренно вырезал его из каждого кадра, оставив только форму.  Иногда я ловлю себя на том, что в полусне, на самой грани сознания, отчаянно пытаюсь выудить из бархатистой, плотной темноты хотя бы овал или изгиб брови, хотя бы полоску шрама или ямочку на подбородке.  Лицо — самое первое, самое важное, самое любимое в моей жизни — разрастается, как чёрная дыра, поглощая всё вокруг. Оно кануло в колодец памяти безвозвратно, как камешек, которого ты уже никогда не услышишь: ни всплеска, ни глухого удара о дно. «Я забываю тебя»