ветер

Как все быть не страшно,

Но я пытался, и смотрелось дико

[Чувство — Сироткин]

Они думают, он слабый. Они все ходят мимо и смотрят. Говорят за спиной. Недостойный и жалкий. Смешной. Пыль у них под ногами. Они не знают, на что он способен. Он заставит их пожалеть. Он заставит их бояться.

***

— Ну и погодка. Нормально вообще? — Антон, встряхивая волосами и пытаясь их пригладить, делает ещё хуже. — Университет, блядь, Стихий. Антон похож на щенка, вымокшего под снегом. Арсений хочет попросить его не ругаться так громко в стенах здания, но Заяц не даёт: — Это у них учения очередные, наверное. У ветреников. — Пускай в июле учатся, заебали! Обязательно именно февраль? — Антон, — всё-таки пытается Арсений осторожно. — Что сразу я? Они учатся, а нам страдай! — он дует на покрасневшие руки, пытаясь согреть. — У нас на кампусе самая пиздатая погода должна быть. Но всё через жопу. Как и всегда. С этим трудно поспорить, Арсений и не пытается. Его и самого порывы ветра преследовали от самой общаги, забираясь под пуховик. Он не так часто, как Антон, но всё-таки иногда задаётся вопросом, почему они, не будучи стихийниками, пошли в этот вуз на стихийный менеджмент. Наверное, чтобы страдать от чужих погодных учений и ощущения неидеальности собственной жизни. Пока на Факультете Стихий выбранные природой студенты учатся управлять водой, ветром и чем там они ещё управляют, обычным людям надо писать конспекты. Кто-то должен потом регулировать работу стихийников, сидя в офисах. На лекции они все вместе занимают парту на ряд подальше, чтобы не отсвечивать, и Арсения греет сама близость Антона, такая привычная и спокойная. Антон же здоровается со своим другом Серёжей Горохом, хлопая того по плечу. Обычно весёлый, сейчас тот кажется серьёзным, добравшись до них через всю аудиторию как-то чересчур торопливо. — Здаров, вы слышали уже? — как-то странно и тихо спрашивает Серёжа. Если присмотреться, он едва хмурится, о чём-то явно беспокоясь. Арсений ни с кем, кроме Антона, не дружит, но изменения в людях всегда замечает — привычка. — М-м? — беспечно мычит Антон. — Ты про что? Надеюсь, лекцию отменили и вместо неё нам покажут мультик? Арсений едва улыбается против воли, но видит, что Горох явно не оценил. — Дурак. Сегодня ночью, — он мнётся, понижая голос и копошась в телефоне. Протягивает его экраном к ним. — Кто-то… или что-то. Короче, разнесли тренировочную площадку у ветреников. На экране любимый Арсением паблик их вуза — «Сплетни стихийного Университета, или ссу», — неофициальный и, как следствие, полезный. Фотографии… стрёмные: разбросанные щепки деревянного снаряжения, выгнутые железные балки. По телу пробегают мурашки, словно от сквозняка. От мысли, кто или что могло случиться с этим местом, становится как-то неуютно. — Чё за хрень? — ярко выражает Антон общую мысль. — Там же по-любому камеры везде. Кто мог это сделать? А главное, зачем. — Разберутся наверняка, — Серёжа пожимает плечами. — Вы там бывали, на этой площадке? — Да ну тебя, — фыркает Антон. — Всё, что связано со стихийниками, я презираю. Да и… не пустят меня, — виновато говорит Антон, напустив на себя небрежный вид. Горох фыркает. Ненависть Антона к представителям стихийного факультета всегда забавна, но сейчас Арсений вспоминает его покрасневшие от ветра руки и беспечный разговор про ветреников, и что-то не даёт покоя. Он оглядывается на Зайца: тот сидит взъерошенный и более странный, чем обычно, то есть — нормальный на первый взгляд. Тихий и спокойный студент. Арсений вспоминает его фразу на входе в вуз и понимает: — То есть это были не учения. Три головы поворачиваются на него синхронно. — Я насчёт ветра с утра. Мы думали, учения. Но площадки больше нет. Математика не математится — есть ли связь у раздолбанной площадки и сильного ветра? Есть ли шанс на логическое мышление у студентов с недосыпом? — Значит, просто плохая погода, — полувопросительно говорит Антон. — Тут разве разберёшь, когда кого винить. Серёжа кивает и хочет добавить что-то ещё, но в аудиторию заходит преподаватель. Их ждут незабываемые полтора часа Организационного поведения и управления человеческими ресурсами в сфере Стихий. Арсений выучил название дисциплины от скуки на одной из лекций. Он кидает взгляд на часы — осталось восемьдесят семь минут.

***

Антон ведёт конспекты в очаровательной манере. Арсений заглядывает в раскрытую тетрадь — написана дата. Прошлой недели. Он сомневается, что это вообще тетрадь по данной дисциплине… точно, у Антона ведь одна общая тетрадь. Он ещё вкладывает туда листочки, когда её забывает, потому тетрадь выглядит так, словно пережила не одну драку. И, конечно, Антон по десять лет ищет нужную страницу, когда решает что-то записать. До конца лекции осталось двадцать две минуты, хотя пять минут назад Арсений смотрел на часы и оставалось двадцать три. Он сам записывал всё важное, но мысль преподавателя пошла на второй круг, он отвлёкся и далее был для дисциплины потерян. Всё-таки родинка на носу Антона… Тот спит. Или делает вид. Мягкие волосы разметались по страницам, в щёку и раскрытый рот смешно упирается ладонь. Вот бы коснуться его лица. Тыкнуть в нос, пропустить волосы сквозь пальцы, а губы… про губы он и думать боится, и всё-таки… Страницы тетради Антона колышутся, словно гонимые ветром при открытом окне. Арсений оглядывается — в аудитории окна закрыты плотно, образуя душниловку, словно здесь и без того недостаточно плохо: из-за серости за окном дурацкие белые лампы бьют в глаза. Арсений вновь оборачивается на Антона, которому шелест бумаги никак не помешал. Снова залипает — да, залипает, а как это иначе назвать? Антон красивый, ясно? Да и вообще… Страницы снова дрожат, и вдруг одна перелистывается самостоятельно. Но, наткнувшись на преграду в виде лица Антона, останавливается. На неё с шорохом налетают следующие страницы. Антон недовольно морщится и открывает глаза. Трёт их и оглядывается, как Арсений секундами назад. Видимо, правда спал. Арсений каждый раз поражается этой его черте — ему самому трудно уснуть даже в общажной комнате, предварительно её проветрив и выпив чаю. — Ебучие стихийники, ненавижу, — шепчет Антон угрюмо. — Лишь бы повыёбываться своим ветром ебаным. Он снова укладывается, на всякий случай смерив всех студентов подозрительным взглядом. Арсений же вновь ловит в груди странное чувство и осторожно осматривается. В аудитории не сидит ни одного стихийника. Что логично, ведь предмет «Организационного поведения в бла-бла» не входит в их учебный план.

***

— А как у тебя дела с курсовой? — спрашивает Арсений, наблюдая за тем, как Антон в очередной раз отвлекается на телефон вместо написания доклада. А ведь они пришли в библиотеку поработать! Вернее, поучиться. Арсений свой доклад по синоптической метеорологии уже написал, так что теперь тыкал курсовую. Именно что тыкал, ведь на адекватное написание канцелярско-научным стилем настроиться не выходило. Возможно, дело было в упавшей на лоб Антона прядке волос, которая упрямо перетягивала взгляд. — Ты же знаешь мой стиль работы. Весь семестр поебланить, чтобы в конце из последних сил что-то выдавать. У каждого героя должна быть арка легендарного камбека… — Антон, — Арсений пытается сказать осуждающе, но не может сдержать смешок. — Да, — вздыхает Антон, откладывая телефон. — Напишу когда-нибудь. Он говорит так уже месяц! — Ладно, — неуверенно тянет Арсений. — Просто знаешь, — вдруг оживляется Антон. — Особенности определения направления и скорости ветровых потоков, — он говорит тему курсовой таким тоном, будто это что-то объясняет. — И опять этот грёбаный ветер! Как по заказу, по библиотеке проходит небольшой порыв воздуха, перелистывая страницы учебников и тетрадей, как было сегодня на паре с Антоном. — Да кто это делает всё время? — хмурится он. — Может, окно открыли, — неуверенно говорит Арсений, снова чувствуя себя до ужаса некомфортно: хочется обернуться, но он замирает, не смея. Пытается вспомнить, кто сидит в библиотеке вне зоны его видимости, но он не вглядывался, проходя мимо, потому кроме Зайца и Гороха может вспомнить лица лишь нескольких незнакомых стихийников — ветреники те, огненники ли, он не помнит. Наверное, его впечатлительный мозг просто додумывает что-то плохое после увиденных утром фотографий раскуроченной площадки. Антон вот не выглядит так, словно происходит что-то не то: хмуро осматривает зал и утыкается глазами в ноутбук. — Напомни тему доклада, — как ни в чём не бывало говорит он. — Ты же пишешь его уже полчаса! Антон только смешливо фыркает.

***

Он здесь всё ненавидит. Жалкие люди явно испугались. Руководство молчит, но студенты то и дело перешёптываются в коридорах. Он даже слышал пару преподавателей, обсуждавших то, что он сделал сегодня ночью. Они восхищались его силой, пока их голоса дрожали в надежде на лучшее. Камеры наблюдения не засекли преступника — конечно, ведь он скользит по территории тёмной тенью. Ему мало дурацкой тренировочной площадки, это было лишь начало. Как они могут думать, что он недостоин их? Что ему нужно сделать, чтобы они поняли? Сила не умещается внутри и скоро вырвется наружу. Хочется направить её на человека. Она точно станет крепче, увидев страх в глазах какого-нибудь и без того испуганного студента, и он покажет всем, на что способен. Вот только… что-то скребёт в горле, давит в груди. Он душит эти странные чувства в зародыше, не давая себе передумать, не давая другой, слабой стороне взять над собой верх. Он убьёт и её тоже. Но сначала — любой студент, которому отчего-то не сидится дома среди ночи. Какой-нибудь жалкий заучка, не следящий за временем, зарывшись в книжки, вполне подойдёт.

***

— Да блядская хуета, блядь! Арс, очнись! Ты слышишь меня? Придурок, мать твою… — тёплые пальцы касаются щеки. — Алло, это медкорпус? Да-да, Университет… возле библиотеки… напали на студента. Он без сознания! Слова неохотно пробиваются в уши словно через бетонную стену. Арсений пытается сделать вдох и задыхается от кашля. Лёгкие саднит. — Он дышит! — звенит голос Антона. — Да… да, я жду. Антон Шастун. Арсений пытается открыть глаза, но веки кажутся неподъёмными. Его словно раскатали асфальтоукладчиком, или он столкнулся с летящей на полной скорости фурой… Но этого ведь не может быть в кампусе? — Арс, пожалуйста, не умирай… — совсем рядом звучит голос Антона. — Я… — Арсений хрипит. Очень больно. Но он хотел сказать, что совсем не планирует умирать. Такую явную колючую боль во всём теле может испытывать только живой человек. — Тихо, тихо, не напрягайся, береги силы… Так в кино говорили… Но только не отключайся! — снова звенит он нервно. Веки всё-таки поднимаются. Лицо Антона мутное, но даже так — узнаваемое. Арсений понимает, что где-то оставил очки. — Ты чё… ты чё улыбаешься? Умирать собрался? А ну-ка не сметь! Всё, чего хочет Арсений сейчас, это вовсе не умирать, а найти ладонь Антона и крепко сжать её в своей, а ещё — убрать из его голоса этот надрыв, это чувство, словно происходит что-то непоправимое, что-то страшнее урагана в двенадцать баллов. Антон, его беспечный Антон никогда ни о чём не волнуется. Даже когда у него на контрольной случайно включилась реклама на всю аудиторию, он и бровью не повёл. Он хочет напомнить об этой истории Антону, чтобы ему тоже стало смешно, но не может пошевелиться, всё тело словно сковано колючей сеткой. Рядом раздаётся топот и шум. Антон куда-то девается, поэтому силы на открытые глаза тратить больше не хочется. Кто-то что-то говорит и трогает в разных местах. Голос Антона звучит на фоне. Касания, звуки — всё мешается в один непонятный гул. Вдруг становится ещё больнее, а затем — легче, словно тело покидают вообще все ощущения. — Жить будет, — заявляют категорично. — Но уровень магического воздействия был ого-го. Мы сообщим администрации, скорее всего, завтра Вам нужно будет повторить всё то, что Вы нам сейчас рассказали. — Да-да, конечно, — говорит Антон. — Вы не переживайте так, — говорит другой голос, мужской. — Поспит и будет как новенький. Это хорошо, что Вы быстро среагировали. Если бы не успели, то… сами понимаете. Что они там понимают, Арсений уже не слышит, ведь его окончательно затапливает лёгкость, словно у него вообще нет тела — и он уплывает куда-то далеко.

***

Арсений просыпается у себя в кровати. Так хорошо он давно не высыпался, забыл, как это — по-настоящему отдохнуть. Он поворачивает голову и видит Антона. Антон в его комнате… Воспоминания вчерашней ночи вдруг заполняют голову, и он морщится. На него, по-видимому, напали. Не зря предчувствие трезвонило весь вчерашний день. В университете что-то происходит. Антон сидит на полу, голову поместив на кровать. У него наверняка затекли все мышцы и защемило шею, зачем он так спит? Волосы топорщатся, и ужасно хочется их пригладить, а ещё тыкнуть меж нахмуренных во сне бровей. Арсений едва шевелится, чтобы посмотреть на Антона хотя бы ещё немножко, но тот от малейшего звука вздрагивает и просыпается. Сожаление колет едва-едва: всё равно нужно было бы его будить, чтобы спасти затёкшие конечности. — Арс, — первым делом говорит Антон, и выходит это у него как-то по-особому радостно. Он хлопает глазами, явно пытаясь проснуться, но всё равно улыбается. Арсения всего обдаёт волной тепла. Антон, прогрузившись за пару секунд, вновь начинает хмуриться: — Ты как? — Нормально, — говорит он и слышит, что немного хрипит. — Честно, нормально. Садись?.. — он хлопает по кровати и сам приподнимается на подушке под внимательным взглядом. Руки немного слабые, но он справляется. Антон потягивается, хрустит всеми суставами, морщится и наконец садится вплотную. Арсений бедром чувствует тепло его тела, и хочется придвинуться ещё немножечко. Как хорошо, что родители оплачивают Арсению одноместную комнату в общаге — он редко им благодарен за что-то, но за это всегда. Особенно сейчас, когда Антон может быть рядом. — Я так испугался вчера, — вдруг заявляет Антон, глядя на него во все глаза. — Ты что-то помнишь? Видел, кто на тебя нападал? Так не хочется думать о той страшной ночи. Тянет спрятаться в этом тихом утре, где есть только Антон в его кровати, как в самых смелых мечтах. Вот бы забыть о том, что его сюда привело, и просто жить рядом с Антоном, словно это их обычный день. Но он пытается вспомнить. Сознание мутное, словно кто-то убрал из его головы воспоминания или засыпал их песком. Он с сожалением качает головой. — Я не знаю. Кажется, я… — он силится вспомнить, но от этого начинают болеть виски. — Зачем-то вышел из общаги. Не знаю, Антон. — Ладно, ничего, — Антон вдруг кладёт свою ладонь на его, словно делал так всю жизнь до этого. Становится ясно, что он переживает сильнее, чем показывает, и заодно хочет успокоить и его тоже, и Арсений не протестует. Не тогда, когда руки касаются тёплые пальцы. — Наверняка это последствия нападения. Как же… хорошо, что ты жив, — он на секунду прикрывает глаза. Хмурое выражение попадает на его лицо и не уходит. — Расскажи, что было, — тихо просит Арсений. — Ты-то почему там оказался? — Я вышел покурить. Мне иногда не спится по ночам, обычно курю с Зайцем, но вчера он куда-то делся. Ну, курю. Иду за угол, потому что нашу мусорку опять куда-то убрали — не хотят, чтобы мы курили рядом с общагой, — и слышу какой-то вой. Честно говоря, хотелось сьебаться поскорее, — он хмыкает. — Но тут я вспомнил утренний пост про площадку, помнишь? — Арсений кивает. Ещё бы. — Тупо интересно стало, вдруг увижу, что снова разносят, может, в охрану позвоню. Заглядываю за угол, а там какая-то вспышка, как будто… не знаю, прожектором светануло. И вижу, что это ты. Падаешь на землю, как будто тебя… — он сжимает руку крепче и прочищает горло. — Короче, побежал к тебе. Может, если бы я был умнее, я бы увидел, кто это был. Но я… не мог ни о чём думать. Он говорит это, словно извиняясь, хотя из того, что Арсений помнит и знает теперь, тот буквально спас ему жизнь. Арсений кладёт свободную руку ему на плечо, чтобы хоть немного отвлечь, разделить с ним его чувства, чтобы, в конце концов, тот перестал выглядеть так, словно Арсений действительно умер. Антон вдруг подаётся вперёд и заключает его в объятия, окутывая своим теплом и запахом, прячет в огромном коконе рук. Арсений резко выдыхает, но жмётся ближе. Обычные дружеские объятия, хотя слишком затягиваются — и что? Они в стрессе, на Арсении шоковое одеяло. — Спасибо, — произносит он куда-то Антону в плечо, имея в виду одновременно всё. — Получается, зря я ругался, что ты куришь. — Никогда не знаешь, где пригодится, — фыркает Антон расслабленно. Утро становится именно таким, каким Арсений хочет видеть каждый свой день. Ещё бы по территории не шлялся кто-то опасный.

***

— Антон, ну не ругайся так громко, пожалуйста, — шепчет Арсений, оглядываясь. Они же в столовой! Мало ли кто услышит. Он не хочет, чтобы Антона отчислили за то, что он материт вуз. Им ещё полтора года вместе учиться. — Арс, — Антон выдыхает и смотрит жалобно, но, по крайней мере, говорит тише. — Да в рот ебал всех, если честно. Тебя чуть не… ну, ты понял, и мы должны молчать? Ждать, пока снова нападут, как говорится, убьют — тогда и приходите? — Может, они не хотят спугнуть нападавшего? — тянет Арсений задумчиво. — Заебись! — Антон почти кричит, и на него оборачиваются люди. Он откашливается под гневным взглядом Арсения. — Заебись, — повторяет шёпотом. — А предупредить всех, чтобы не ходили по ночам по кампусу? А если это не человек, а монстр? Пускай стихийники занимаются делом, а не капусту в теплицах выращивают, это же их, блядь, работа. — Не все стихийники будут работать в ОРЯ. — Тогда пусть вызывают ебучий ОРЯ патрулировать кампус, — выплёвывает Антон. Они напряжённо доедают свой обед. Антон — с дрожащими от злости руками, явно еле запихивая в себя гречку. Арсений же себе удивляется. Почему-то он, будучи пострадавшим, чувствует себя на фоне Антона совершенно спокойно, пока тот едва не собирается вызывать Отряд Реагирования на Явления. Тех нельзя так просто вызывать, конечно, и в данном случае должно действовать руководство вуза. Руководство выбрало тактику выжидания, или попросту — молчания. Чем взбесили Антона до ужаса, когда они с Арсением ходили давать показания по поводу ночи. — Я напишу в ССУ, — вдруг заявляет Антон, отодвигая пустую тарелку. Арсений давится котлетой. — Антон… Они же поймут, что о нападении знаем только ты и я. Руководство читает паблик, хотя делает вид, что нет. Нас обоих отчислят, и добрый вечер. — Я так напишу, что никто ничего не поймёт. Антон выглядит решительно. Арсению страшно, но, когда он представляет, что вот так же напасть могут на кого-то из знакомых или преподавателей… Он просто надеется, что Антон знает, что делает.