Ты навечно мой,мальчик,но Кай.

Его губы были обжигающими. Они не просто целовали — они заявляли права. Грубо, без спросу, с той самой хищной уверенностью, которую Лей всегда чувствовал в Кае, но никогда не видел направленной на себя в полную силу. Лей издал приглушенный звук, не то протеста, не то одобрения, когда Кай прижал его к матрасу всем весом. Тот самый костюм кролика, казавшийся такой дерзкой идеей, теперь ощущался жалкой, ненужной преградой. Ладонь Кая скользнула под топ, касаясь оголенной кожи живота, и Лей выгнулся от прикосновения, чувствуя, как по всему телу бегут искры. — Молчи, — прошептал Кай прямо в его губы, его дыхание было горячим и прерывистым. — Ты сам этого хотел. Ты сам пришел. Его пальцы впились в бедра Лея, сжимая их сквозь тонкую ткань шортиков. Запах Кая — уже не просто фон, а удушающая, пьянящая реальность — заполнял легкие, кружил голову. Лаванда опьяняла, вино оглушало. Лей чувствовал, как его собственная течка, больше не сдерживаемая таблетками, отвечает на этот вызов диким, яростным потоком жара. Комната и правда пропахла им — сладким, ванильным, отчаянным призывом. Кай оторвался от его губ, его фиолетовые глаза были почти черными от желания.— Такой сладкий, — он провел языком по его шее, по тому месту, где бился пульс, заставляя Лея содрогнуться. — Прямо как я и думал. И весь мой. Весь пропах мной. Он сорвал с него топ одним резким движением, и холодный воздух на мгновение обжег кожу, но тут же его заменило тепло другого тела. Кай прижался губами к его груди, кусая и лаская, и Лей застонал, запрокидывая голову, теряя остатки контроля. Он пришел сюда, чтобы дразнить, чтобы провоцировать, чтобы переиграть. Но он не был готов к этому. К этой сырой,животной силе, которая обрушилась на него. Кай не просто реагировал — он брал. И Лей, к своему собственному ужасу и восторгу, позволял. — Кай... — его голос прозвучал хрипло, чужим. — Молчи, — повторил Кай, его руки уже стягивали с Лея те самые дурацкие шортики. — Никаких слов. Только это. Их взгляды встретились. В фиолетовых глазах не было ни насмешки, ни привычной игры. Была только тьма, голод и какое-то первобытное, всепоглощающее собственничество. И Лей понял, что проиграл еще до того, как начал. Потому что это не была его игра. Это была реальность. Реальность, в которой он был омегой в течке на территории альфы, который, наконец-то, перестал шутить. Когда Кай вошел в него, это было больно. Резко, неожиданно, без предупреждения. Лей вскрикнул, впиваясь пальцами в его спину, но Кай прижал его еще сильнее, заглушая звук своим поцелуем — жестким, требовательным. — Мой, — прошептал он против его губ, и это было не вопросом, а констатацией. Приговором. — Ты навечно мой, мальчик. И потом боль начала отступать, сменяясь чем-то другим. Чем-то таким всепоглощающим, что у Лея поплыло сознание. Он чувствовал каждое движение, каждый вздох, каждый запах — их запахи, наконец-то смешавшиеся в один безумный, идеальный коктейль. Вино и молоко. Лаванда и ириски. Его и Кая. Он цеплялся за Кая, как за якорь в бушующем море ощущений, теряя границы, теряя себя. Мир сузился до этой комнаты, до этой кровати, до этого альфы, который разрывал его на части и собирал заново с каждым движением. Когда волна накрыла его, смывая все мысли, все страхи, все сомнения, он не кричал. Он просто замер, глаза широко распахнуты, глядя в фиолетовые бездны над собой. И увидел в них не торжество, не насмешку, а что-то другое. Что-то темное, безумное и бесконечно удовлетворенное. Кай держал его, пока судороги не отпустили, а затем, с низким, горловым стоном, достиг своего пика, впиваясь зубами в шею Лея, в то самое место, где пульсировала жизнь. Боль была острой и яркой, но за ней пришло чувство полного, абсолютного завершения. Яркая вспышка за веками, и затем — тишина, нарушаемая только их тяжелым дыханием. Кай медленно отпустил его шею, облизнул ранку, и это движение было одновременно ласковым и по-звериному possessively. Лей лежал, не в силах пошевелиться, чувствуя, как по его щеке скатывается предательская слеза. От переизбытка чувств. От шока. От осознания того, что ничего уже не будет прежним. Кай дотронулся до слезы пальцем, смотря на него с странным, нечитаемым выражением.— Никаких слез, — его голос снова обрел привычный насмешливый оттенок, но теперь в нем была и какая-то новая, грубая нежность. — Сам напросился, кролик. Он рухнул рядом, тяжело дыша, закинув руку на лоб. Запах их обоих теперь намертво въелся в его простыни, в его комнату. В него самого. Лей молчал. Он смотрел в потолок, слушая, как бьется его собственное сердце, все еще не в силах поверить в произошедшее. — Что... что теперь? — наконец выдохнул он. Кай повернул голову на бок, и его фиолетовые глаза блеснули в полумраке.— А что? Завтрак, как обычно. Только теперь, — он зловеще ухмыльнулся, — ты будешь приносить его прямо в мою постель. В этом самом костюмчике. Понял, моя сладкая ириска? Лей закрыл глаза. Проклятый Кай Хоффманн. Даже сейчас он не мог просто быть серьезным. Но теперь за этой насмешкой скрывалось нечто большее. Нечто, что заставляло Лея содрогнуться и... смущенно улыбнуться. Он проиграл. Но, возможно, это была самая лучшая победа в его жизни.