3-1

Луч сентябрьского солнца пробился сквозь полоску между шторами и светил прямо в глаза Тэхену. Брюнет поморщился, зажмурился сильнее, но это не помогло — свет настырно лез под веки, тёплый, назойливый, требовательный. Он накрылся одеялом с головой и свернулся калачиком, поджав колени к груди. Теперь его вообще не было видно — только бугор на кровати, из которого доносилось недовольное сопение. Альфа вроде бы вновь провалился в сон, тёплый и вязкий, как патока, но из дрёмы его выдернули резко и безжалостно. Тэйлор сдёрнул одеяло одним движением, и прохладный утренний воздух лизнул разгорячённую кожу. Тэхен поднял недовольно лицо и посмотрел на брата полуоткрытыми, сонными глазами. Припухшие губы скривил, на лбу залегла складка. Выглядел он сейчас не как грозный альфа, от которого шарахаются в коридорах, а как обиженный ребёнок, у которого отобрали любимую игрушку. Тэйлор смотрел на него сверху вниз со спокойным, почти непроницаемым выражением лица, но в уголках его губ пряталась тень усмешки. Он знал этот спектакль наизусть. — Тэй, ты несправедлив, — буркнул брюнет хриплым со сна голосом. Запах перца стал откровенно недовольным, с лёгкой горчинкой. — Недовольство в другом месте будешь показывать, — ровно ответил блондин, бросил одеяло на правую половину кровати и, отпустив брата, направился к рабочему столу. — Вставай уже. До выхода минут сорок осталось, а я не хочу твою задницу за десять минут поднимать. Опоздаем — пеняй на себя. Тэхен проводил его взглядом. Чёрная футболка обтягивала широкую спину, подчёркивая каждую мышцу, каждую линию лопаток, каждый изгиб позвоночника. Брюнет медленно, почти лениво пробежался глазами по этому знакомому до мелочей силуэту — по плечам, по талии, по тому, как ткань собиралась складками у ремня классических брюк. Его губы сами собой расползлись в ленивой, довольной улыбке, а в тёмных глазах засверкали искры. Альфа приподнялся на локтях, всё ещё не до конца проснувшийся, но уже предвкушающий новый день. Запах сандала был спокойным — глубокий, древесный, обволакивающий, — таким он был всегда по утрам. Но Тэхен знал Тэйлора с самого рождения, с первой секунды их общей жизни, и поэтому мгновенно уловил под этим спокойствием нечто иное. Нотки чего-то взбешённого. Нотки раздраженности, запрятанные глубоко, но не настолько, чтобы он их не почуял. Сандал был спокойным снаружи и раскалённым внутри. — Тэй, ты чего такой недовольный? — протянул Тэхен, растягивая слова, и сам же закусил нижнюю губу, разглядывая брата с хитрым прищуром. Тэйлор облокотился на стол обеими руками, опустил голову и несколько секунд просто смотрел в окно. Утро за стеклом было ясным, почти неестественно красивым — золотая листва, чистое небо, косые лучи солнца, заливавшие школьный двор через три квартала отсюда. Он ничего этого не замечал. Он и правда был раздражён. Нет — взбешён. Разговор ранним утром с матерью вывел его из себя настолько, что даже сейчас, спустя полчаса, внутри всё клокотало. У Тэйлора и Тэхена были натянутые отношения с матерью. С отцом — хорошие, тёплые, но тот сейчас был за границей, развивал бизнес, и возвращался только через несколько дней, аккурат к банкету. Близнецы остались с ней один на один. И с каждым днём это становилось всё невыносимее. Мать привязалась к нему с постоянной темой женитьбы. Она стала будто помешанной. Честно — помешанной. Каждый разговор, каждое утро, каждый вечер за ужином сводились к одному и тому же. Она постоянно представляла девушек-омег — дочерей знакомых, партнёров, друзей семьи, — и делала это с таким упорством, будто от этого зависела её жизнь. Парней-омег она на дух не переносила. Говорила, что это извращение, что так не должно быть, что должны быть девушки и точка, а такие парни — отбросы мира, ошибка природы, грязь. И с каждым разом её выражения становились всё жёстче, всё злее, будто она не просто не принимала — она ненавидела. Ненавидела саму возможность того, что её сыновья могут выбрать «неправильного» омегу. Близнецы постоянно выслушивали её тирады на эту тему. Раньше они пытались спорить. Потом перестали. Спорить с ней было бесполезно: она не слышала, не хотела слышать, отметала любые аргументы и гнула своё с упорством носорога. И когда её «наставления» уже сидели в печёнках настолько, что хотелось заорать, парни обычно молча вставали и уходили. Они не хотели портить и без того натянутые отношения, не хотели рвать последние нити, которые ещё связывали их с матерью. Но Ким Арин была будто глуха. Она не замечала, как с каждым таким разговором они отдаляются всё дальше. И сегодня, в очередной раз, она завела эту тему. Как будто не было вчерашнего ужина, где она говорила ровно то же самое. Как будто у неё пластинку заело. *** Тэйлор тогда только спустился со второго этажа. Их особняк — старая, но ухоженная постройка в тихом районе Сеула — ещё спал. Было около половины седьмого, и в доме стояла та особенная, густая тишина раннего утра, когда даже прислуга ещё не проснулась. Он уже привёл себя в порядок: вставал альфа часов в шесть, и это было его личное время — час тишины, который он ценил больше всего. Запах сандала был спокойным и лёгким — он ещё не успел напитаться дневным напряжением. Лицо — расслабленным, но сосредоточенным. На нём была чёрная футболка, которая облегала мышцы торса, плеч и предплечий, не скрывая ни одной линии, классические брюки и ремень. Очки в тонкой металлической оправе сидели идеально. В этой простоте было что-то неуловимо аристократичное — он мог бы быть в трениках и растянутой футболке, но всё равно выглядел бы так, будто сошёл со страниц журнала. Тапочки с лёгким пошаркиванием прошелестели по мраморному полу холла, потом по деревянному — на кухне. Кухня в их доме была огромной, светлой, с панорамными окнами, выходящими в сад. Сейчас за стеклом качались ветви старой сливы, и солнечные пятна дрожали на столешнице из тёмного гранита. Там уже царил запах свежеприготовленного кофе, омлета с зеленью и вафель — прислуга вставала рано. Кофемашина тихо гудела, на плите шкварчало масло, и этот звуковой фон был уютным, домашним, почти успокаивающим. За барной стойкой сидела женщина лет сорока пяти. Строгий брючный костюм серо-голубого цвета подчёркивал её фигуру, но куда больше — её строгость и уверенность в себе. Ким Арин всегда выглядела безупречно, даже в такую рань: ни одной выбившейся пряди, ни одной складки на одежде, ни одного лишнего жеста. Она сидела, выпрямив спину, и держала чашку с кофе так, будто позировала для обложки делового журнала. У неё был тот самый уверенный взгляд, который достался и её детям — острый, цепкий, ничего не упускающий. Блондинистые волосы были накручены в локоны и мягко падали на плечи, и в этом была единственная уступка женственности во всём её образе. В остальном — бизнес-леди до мозга костей. Она неторопливо пила кофе, глядя в окно на сад, и, видимо, над чем-то задумалась. — Доброе утро, — сказал он, проходя к кофемашине. Голос прозвучал ровно, без лишних эмоций. Он достал свою кружку — ту самую, с надписью «Самый любимый засранец», которую ему подарил Тэхен на прошлый день рождения. Тэйлор помнил, как брат вручал её с совершенно серьёзным лицом и заявил: «Это чтобы ты каждое утро помнил, кто тут главный источник твоей радости». Он тогда фыркнул, но кружку принял. И теперь пил из неё каждое утро. Не признаваясь,что ему нравилась она, но Тэхен и так всё знал. Он нажал кнопку «американо», и кофемашина загудела, наполняя кухню глубоким, горьковатым ароматом. — Доброе, — послышался голос Арин. Сухой и деловой. Она даже не обернулась. Пару минут в кухне висела тишина, если не считать гула кофемашины. Тэйлор стоял, прислонившись бедром к столешнице, скрестив руки на груди, и ждал кофе. Он чувствовал, что мать хочет что-то сказать, и не спешил нарушать молчание. Пусть сама начинает. Он знал: когда она так молчит, это значит — собирается с мыслями перед ударом. — Тэй, нам надо кое-что обсудить, — произнесла она наконец и повернулась к нему. Кофейная чашка тихо стукнула о блюдце. — Что, мам? — он даже не повернул головы, продолжая смотреть, как тёмная жидкость наполняет кружку. Хотя уже знал ответ. Знал, какую «фигню» она выплюнет на этот раз. Знал, но всё равно надеялся на чудо. Зря. — Скоро у нас с отцом будет банкет в честь открытия филиала в Барселоне, — начала она тем тоном, который не предвещал ничего хорошего. — Через неделю, ты помнишь. — Я помню, — кивнул он. Отца уже не было почти неделю, и все дела компании здесь, в Сеуле, легли на плечи близнецов. Они были погружены в бизнес уже года три, лет с шестнадцати: сначала просто помогали, потом втянулись, потом это стало их жизнью. Всю неделю Кимы пропадали в офисе — встречи, договоры, поставщики, бесконечная череда звонков и писем. Они не успевали в школу, поэтому одну неделю пропустили. Единственное, что скрашивало эту гонку — редкие мысли и образ одного белокурого меги с запахом ванили с нотками молока. — И вот о чём я хотела поговорить, — Арин чуть подалась вперёд, и её голос стал вкрадчивым, почти ласковым. Так она говорила, когда пыталась продавить своё. — На банкете будет бизнес-партнёр твоего отца, господин Со Джиён, со своей семьёй. И у него есть дочери — близняшки. Милые, воспитанные, из прекрасной семьи. Тэйлор медленно повернул голову и кинул на неё нечитаемый взгляд. Его лицо осталось каменным. Он взял кружку, сделал глоток — кофе обжёг язык, но он этого даже не заметил, — и аккуратно поставил её на стол. — Мам, хватит уже, — сказал он с нажимом, чеканя каждое слово. — Мы не дети и сами разберёмся со своей личной жизнью. Это была конечная точка. По крайней мере, для него. Но, видимо, женщина так не считала. Её брови — идеально оформленные, тонкие — нахмурились, и она возмущённо выпрямилась на стуле. — Тэйлор, у вас ещё ветер в голове с Тэхеном. Какие серьёзные отношения у вас могут быть, а? Вы ещё мальчишки. Вы не понимаете, что для вас лучше. Я ваша мать, и моя задача — обеспечить ваше будущее. В том числе и в этом вопросе. Он молчал. Допил кофе в два глотка, хотя тот был обжигающе горячим. Поставил кружку в раковину — аккуратно, без стука, хотя внутри всё звенело от напряжения. Сандал начал тяжелеть, наполняться дымными нотами. Он развернулся и пошёл к выходу. Каждый шаг отдавался в висках. — Я ваша мать, и я знаю, как вам будет лучше и с кем! — крикнула она ему вслед, и её голос эхом разнёсся по мраморному холлу. Тэйлор замер на секунду в дверях кухни. Сжал челюсть. Желваки выступили на скулах, мышцы на плечах и предплечьях напряглись, пальцы сомкнулись в кулак. Сандал стал тяжёлым, горьким, с металлическим оттенком — таким, каким он был только в моменты крайней ярости. Он ничего не ответил. Просто вышел. В коридоре было тихо. Он остановился у окна, прижался лбом к холодному стеклу и прикрыл глаза. Перед глазами всё ещё стояло лицо матери — уверенное, непреклонное, глухое к его словам. А потом оно сменилось другим образом. Светлые кудри крупными кольцами. Огромные, испуганные, но в то же время любопытные глаза — тёмные, блестящие, с длинными ресницами. Малиновые пухлые губы, приоткрытые от неожиданности. Тонкая талия, которую хотелось обхватить ладонями. И запах — ваниль, молоко, что-то цветочное и совершенно нетронутое. Чонгук. Бельчонок, как его сразу окрестил Тэхен. Тэйлор усмехнулся про себя, не открывая глаз. После того, как они зажали его у стены, как дышали в ухо, как обещали найти после уроков — этот пугливый омега вполне мог решить, что новая школа не стоит таких приключений. Но что-то подсказывпло Тэйлору, что ещё выльется во что-то большее. Не потому, что смелый. А потому, что омега внутри него уже отреагировала. Он покраснел, сжался, но не убежал. Его ваниль стала слаще. Он позволил им стоять так близко. И это уже говорило о многом. Тэйлор открыл глаза и выпрямился. Сандал постепенно выравнивался, возвращался к обычному спокойному фону. Мысль о бельчонке отчего-то помогла. Может, потому что это было то, что он выбрал сам. Не кто-то другой. А он. И Тэхен. И этот сладкий, испуганный омега, который ещё не знал, во что вляпался. Он встряхнул головой, отгоняя остатки гнева, и направился в спальню брата. Пора было поднимать этого засранца. Через сорок минут они должны быть в школе. Там их кое-кто ждал. И Тэйлор не собирался заставлять его ждать слишком долго.