Ясноточный листоед

***

В тишине этого леса, по которому они с господином шли уже какие сутки и в котором решили в очередной раз сделать привал, Эннон тихо ругался себе под нос. Передразнивать слова Лоргона, может быть, и было по-детски, да и вовсе глупо, учитывая, сколько ему уже лет, но все равно это раздражение нужно было куда-то девать, а выражать недовольство при господах было бы чревато. Они с Лоргоном не так уж часто ссорились, как никак притерлись друг к другу за столько лет, и уже давно умели уживаться, но чужое чрезмерное бурчание по поводу и без все равно могло вызывать приступы недовольства. Так что теперь, когда он остался наедине сам с собой, заходя подальше в лес, пока собирал хворост для костра, Эннон все же позволил себе слегка театрально и преувеличенно передразнивать чужие слова. — Эннон, сделай то, сделай это, пока я тут развлекаюсь с этим несчастным жуком. — с явным сарказмом бормотал Эннон себе под нос, нагибаясь, чтобы взять ещё несколько веток к тем, что он и так уже собрал. Возможно, их было уже достаточно, но его сердцебиение все ещё было слишком частым, мысли не собирались успокаиваться, снова и снова наматывая круги вокруг этой ситуации, в которой, по-хорошему, и обсуждать-то было нечего, потому что он давно должен был привыкнуть к этому. Но жар от его тела все ещё исходил не от болезни или переутомления, а от раздражения, которое ему нужно было выплеснуть полностью до возвращения. Звучало это со стороны, вероятно, просто ужасно глупо, но проговорить свое недовольство вслух иногда помогало успокоиться и снижало риск того, что у Эннона эти слова сорвутся с языка при господине. Лёгкий, непрекращающийся в этих местах уже годы дождь, слегка раздражал, когда капли его заставляли одежду прилипать к телу, неприятно сковывая движения, или когда попадали за шиворот. Да и будь его воля, Эннон бы вовсе остался в той небольшой пещере, которую они решили использовать как свое укрытие, чтобы отдохнуть и поспать прежде чем продолжить путь. Но злость и даже обида от недавней ссоры без повода и очередные нравоучения от Лоргона, которые невозможно было слушать, когда Эннон себя виноватым не считал, буквально вынуждали его ретироваться куда-нибудь подальше. Высказывать господину в лицо недовольство или, ещё хуже, ругаться с ним, доказывая свою правоту, было бы не просто глупо, это было бы самоубийством, а умирать столь рано Эннон желанием не горел. — Жуков своих любит и ценит гораздо больше людей… — укладывая очередную ветку к остальным, которые он нес, и резко выдыхая, словно бы в последний раз сбрасывая с себя это напряжение, сказал Эннон куда резче, прежде чем наконец остановиться. Он сделал несколько размеренных вдохов и выдохов, задирая подбородок вверх, закрыв глаза и подставив лицо каплям дождя, чтобы немного унять все чувства, которые все же начали угасать в нем, уступая место привычному спокойствию. За столько лет он давно привык к этому, и это не должно было бы так сильно задевать его. Эннон искренне порой не понимал, почему его это так беспокоит вообще: почему чужое безразличие и отношение к нему, как к должному, так сильно ранит его чувства? С одной стороны, он ведь не должен быть таким. Он ведь двадцать лет провел с Лоргоном бок о бок, он должен был привыкнуть к его нраву и понять чужое отношение к людям. Да и Эннон — мужчина в конце концов, он не должен думать о каком-то там одобрении от другого человека, который ему этого одобрения дать не может. Но с другой стороны, ему в глубине души хотелось бы этого. Критики от Лоргона всегда было куда больше, чем каких-то даже добрых слов, потому что он всегда найдет к чему прицепиться и из чего прочитать ему целую лекцию на несколько часов, пока они куда-то держат путь. Он должен был привыкнуть, должен был смириться, так почему порой становилось так неприятно на душе? Отчего он жаждет порой не только чужой критики? Отчего ему так хочется внимания к своей персоне, пусть он знает, чем чаще всего такое внимание оборачивается? Это столь глупо, бессвязно и противоречиво, что Эннон старается не думать об этом лишний раз. Он уже собирается уходить, ведь и так достаточно далеко забрел, пусть шел все время по прямой и знает, что точно не потерялся, и хвороста он набрал достаточно, да и Лоргон может отчитать его, если будет где-то копошиться. Привлекло внимание и, собственно, остановило его неясное яркое пятно, едва ли различимое под листвой дерева и этим промозглым дождем. Но все же Эннон на секунду замер, прежде чем сделать в сторону пятна несколько осторожных шагов, рассматривая это существо. Это оказался какой-то жук, и Эннон не имел ни малейшего представления о его названии или чем-то подобном, но то, что он был интересным и необычным, было видно с первого взгляда на него. Его спинка и крылья были удивительно яркими в столь мрачном и дождливом вечере, и Эннон не знает, почему конкретно в его голове появилась мимолётная мысль о том, что его господину такой жук в коллекцию мог бы подойти.

***

Эннона не было слишком долго, по скромным подсчётам Лоргона, который, пусть и был поглощён рассматриванием своего золотопанцерного, жужжавшего в банке и вызывавшего восхищение, всё равно заметил слишком долгое отсутствие оруженосца. Конечно, Эннону порой была свойственна медлительность, к этому он давно привык, но с задачей «собрать хворост для костра» он мог бы справиться куда быстрее и не уходить в такую даль, потому что хворост лежал буквально вокруг них. Хотя, мало ли для чего мог отлучиться Эннон. В любом случае, они уже устраивали привал, чтобы отдохнуть, и формально оба могли делать, что хотели. Но все же длительное отсутствие того, к кому он уже успел привыкнуть, все равно настораживало Лоргона, пусть он старался на этом не зацикливаться. Это были иррациональные, наверняка неправильные какие-то чувства и явно уже не здоровая привязанность, как бы Лоргон не пытался это отрицать. За столько лет, проведенных буквально бок о бок, они с Энноном столько всего прошли и пережили, что нельзя говорить о том, что между ними ничего нет или что их отношения давно зависли в точке «господин и слуга» или «крестоносец и его оруженосец». Это было что-то гораздо глубже и сильнее, что-то, что нельзя было в полной мере объяснить или описать словами. Конечно же, дать об этом знать или выставлять это напоказ Лоргон не ставил цели — это попросту непрактично. Энон может зазнаться, пусть за ним такого не замечено, это не очень справедливо по отношению к его братьям и сестрам, да и мало ли на свете злых людей и недоброжелателей, которые могли бы воспользоваться информацией, что у них более теплые отношения, в дурных целях. Да, Эннон уже давно взрослый мальчик и может сам за себя постоять, но это не даёт полной гарантии безопасности, а терять своего оруженосца и буквально часть жизни не хотелось. Возможно, Эннон не настолько дорог его сердцу, как братья и сестры, о которых они с Айвеном заботились, но свое место у него явно есть, и потерять этого человека из-за какой-то нелепости было бы попросту обидно и жалко. Но все же от этих размышлений его отвлек появившийся спустя какое-то время Эннон, и выглядел он, мягко говоря, потрёпанным по непонятной причине. Эннон и до этого был слегка растрепан и неопрятен, потому что они давно не отдыхали и в принципе сейчас находились в середине путешествия, отчего на сто процентов следить за своим видом было затруднительно. Но сейчас создавалось впечатление, будто бы Эннон вывалился в грязи или на него кто-то напал там в лесу. По крайней мере, выглядел Эннон скорее как мокрая, подравшаяся в каком-то грязном переулке с другими животными кошка, а не оруженосец Воина Божьего. — Ох, Высший, откуда ты вылез такой? — не с раздражением, а больше недоуменно и строго спрашивает Лоргон, оглядывая Эннона с ног до головы, пока тот скидывает хворост, который он все же принес, освобождая руки. Волосы у Эннона растрепанные и промокшие, прилипающие ко лбу и наверняка доставляющие легкий дискомфорт. Одежда и до этого была слегка помятой и явно ношеной, и это вполне нормально, но теперь она выглядела как-то более потрепанно и с легким налетом грязи, словно Эннон и правда где-то успел поваляться. И это не было похоже на грязь от того, что он прижимал к себе хворост, оттого вопросов становилось больше, пусть Лоргон и не мог отрицать легкое беспокойство за своего оруженосца. — Где тебя черти носили, Эннон? — наблюдая за тем, как Эннон сооружает небольшой костер подальше от входа в их временное пристанище и тратит какое-то время на его розжиг, интересуется Лоргон. Эннон не отвечает сразу, да и как-то не находит слов, понимая, что выглядит куда менее «презентабельно», чем обычно, потому что поймать того жука, которого он нашел интересным, было той еще задачей. Да, он потратил на это от силы минут десять, пытаясь сначала аккуратно словить его, а после надеясь, что у него осталась пустая стеклянная бутыль от каких-нибудь лекарств или чего-нибудь подобного, чтобы этого жука туда можно было поместить и аккуратно доставить. Озвучить такую причину задержки почему-то было стыдно, потому что Эннон понятия не имел, как на такой «подарок» отреагирует Лоргон, да и нужен ли ему вообще этот жук. Эннон и сам не знал, чем вообще думал, почему-то решив, что его господину может понравиться столь необычный жук. Да, Лоргон много о каких жуках рассказывал во время их путешествий, но Эннон не всегда слушал внимательно. Да и только сейчас почему-то начали закрадываться сомнения, не будет ли его жест выглядеть как-то странно и не будет ли воспринят неправильно. Эннон не рассчитывал этим жестом на что-то, это был такой чистый и искренний порыв, обосновывающийся лишь мыслью: «Ему, наверное, будет приятно», но теперь Эннон в нем был не совсем уверен. Поэтому он, слегка помявшись, все же достает из небольшой сумки ту баночку, в которую поймал этого жука, и, без лишних слов, отдает ее Лоргону. Он делает это, возможно, даже резче, чем следовало бы, да и в целом следовало бы объясниться за свое поведение, но сил встретиться с этим недоумением в голубых глазах Лоргона, у него нет. Поэтому он делает вид, будто бы очень увлечен слежкой за костром и раздумьями о легком перекусе перед сном, а не тем, что сейчас сделал, в то время как Лоргон, закономерно, хочет услышать хоть что-то. — Что это? — недоуменно глядя то на молчаливого Эннона, то на то, что он ему отдал, особо не всматриваясь в эту бутыль первую минуту, спрашивает Лоргон. Он даже на несколько секунд начинает сомневаться в рассудке Эннона и не заболел ли тот часом, как бы абсурдна ни была эта мысль, потому что такое поведение ему было несвойственно. Но, присмотревшись все же к бутыльку, Лоргон, к своему искреннему удивлению, обнаружил там жука, и не обычного, а того, о ком он несколько месяцев назад Эннону и рассказывал — ясноточный листоед. Лоргон помнил, с каким восхищением он рассказывал Эннону о красоте этого жука, а теперь он мог воочию любоваться ею. Голова, грудь и надкрылья у него едва заметно блестели в том свете, что доходил от костра; голова и тело жука были ближе к зеленому цвету, изредка отдавая некой позолотой. Лапки, усики и крылья его были разноцветными, плавно переходя от одного цвета к другому, и заметнее всего это было на крыльях. Надкрылья на шве и боковом крае были синего цвета, переходя в зеленый, более рыжий, замыкаясь более золотым цветом соответственно по приближению к центру крыла. — Ты это…откуда взял? — Лоргон и сам не понял до конца, какую эмоцию вкладывал в свой тон — вроде бы и недоумение от того, что Эннон ни с того ни с сего принес ему жука, о котором он говорил когда-то, а вроде и странное восхищение этим. Он и не думал о том, как это приятно — вот так получить что-то, о чем ты обмолвился вроде бы мимолетом, и было уже не так важно, случайно Эннон нашел этого жука или специально выискивал, да и не так важно было, была у него какая-то причина на это или нет. Столь неподдельное и искреннее чувство тепла и радости, которое, как думал Лоргон, он давно утратил, захлестнуло его, заставляя чувствовать себя каким-то дитем, не способным даже скрыть свою улыбку от того, что получил что-то, что в глубине души хотел. — Да так, господин, нашел… — неуверенно отвечает Эннон, пожимая плечами и бросая на Лоргона мимолетный взгляд, словно стараясь предугадать его реакцию, но это едва ли реально вообще. Отчего уверенность в том, что он не сделал полную и откровенную глупость, за которую его может ждать не только словесное наказание, тает на глазах и заставляет его все же извиниться и объясниться, если это как-то сгладит ситуацию. — Вы простите, я сам не знаю, что на меня нашло, я просто… Я думал, что вам может понравиться… Просто выбросьте, если… — Эннон старается говорить достаточно спокойно, пусть неловкость и некоторая нервозность в нем читаются слишком уж явно, но оно и понятно. Лоргон в своих реакциях был не то чтобы непоследовательным, как раз наоборот — он часто опирался на логику, и даже к наказаниям подходил с точки зрения рационализации, а не вспыльчивости, но это не отменяло некоторого страха перед его реакцией. И затянувшееся молчание, в котором говорил лишь Эннон под редкий треск костра, уверенности ему не добавляло, потому что он понял бы крик или возмущение Лоргона, или его пытливость до причины такого поступка Эннона, но не молчание. Это воспринималось как-то странно, а оттого и более пугающе, поэтому Эннон пытался на чужом лице высмотреть хоть какую-то каплю эмоций — хоть что-то, что подсказало бы ему следующие слова или действия Лоргона, или хотя бы его настроение, но этого не было. — Господин? — и все же его голос разрывает слишком уж затянувшееся молчание, когда ожидание хоть какой-то чужой реакции становится попросту невыносимым для Эннона. Если бы Лоргону не понравился этот «подарок» или у него были бы вопросы к причинам такого презента, Эннон узнал бы об этом сразу, потому что Лоргон бы не поскупился на вопросы или ругательства, но молчание с его стороны было в какой-то степени страшнее из-за неизвестности. — Эннон, родной ты мой человек! — у Эннона даже не было времени как-то среагировать или что-то предпринять, когда Лоргон, словно очнувшись от какого-то странного транса или своих собственных размышлений, наконец переключил на него свое внимание. Мало того, что реакция господина была достаточно странной и как будто даже радостной и благодарной за такой скромный и небольшой «подарок», так еще более странным было то, что Лоргон его обнял. Отставил на пол бутылек с жуком, сделал до него два или три шага и обнял Эннона, который только поднялся на ноги. Ларгон обнял его так, словно это было совершенно обычное дело, а Эннон просто замер, не зная, как на это реагировать, и в целом пытаясь осмыслить, что происходит: нужно ли ему обнять в ответ, что-то сказать или сделать в целом, или достаточно будет просто какое-то время постоять неподвижно, пока порыв господина не утихнет? — Ох, ты даже не понимаешь, что мне принес… — в тот момент Лоргон не задумывался о своих действиях или их последствиях, да и он не настолько уж черствый, чтобы не обнять своего слугу, тем более что его и правда переполняли эмоции от подарка Эннона. Это была не совсем ему знакомая и всеобъемлющая радость и счастье, которую он не знал, как обуздать, да и не хотел, выплескивая ее на Эннона и не испытывая по этому поводу особых угрызений совести. Даже когда он поцеловал Эннона в щеку, это не казалось чем-то неправильным, потому что, когда Айвен «подарил» ему золотопанцерного, то смог отбиться от такой же его радости лишь потому, что силы их примерно равны. Эннон, может быть, и попытался как-то сопротивляться, но под чужим напором этого видно не было, да и Лоргон был больше поглощен тем, чтобы с Энноном своей радостью поделиться, так что его мало беспокоила чужая попытка нервного отступления. Лоргон не заметил, как его вполне невинные поцелуи в щеку и скулу перетекли в опасную близость к губам, а руки почти закономерно нашли свои места на затылке Эннона и его спине. Это казалось чем-то простым и естественным, чем-то, не требующим объяснения или обсуждения, пусть, если бы он взглянул на Эннона, который едва ли вообще понимал, куда себя деть от такого чужого напора, его уверенность могла бы пошатнуться. Только вот сейчас Лоргону было немного не до этого, потому что медленно, но верно поцелуи из желания как-то поделиться своей собственной радостью и просто искренне «поблагодарить» Эннона за подарок в какой-то степени стали перетекать в другое русло. Лоргон этого не заметил, но его поцелуи стали более мягкими и задерживались чуть дольше необходимого, да и в целом, навряд ли для господ было нормой осыпать своих слуг поцелуями за подарок. Тем не менее, в тот момент его это не волновало, да и сложно сказать, волновало ли это Эннона в той степени, в которой стоило бы. Потому что, как бы Эннона ни беспокоили возможные последствия и в целом вся неловкость этого момента, его собственные руки нашли вполне себе удобные места на плече Лоргона и его грудной клетке около сердца. Можно было бы оправдать это тем, что Эннон беспокоился за состояние или здоровье господина и пытался понять причину его такого поведения, но он соврет, если назовет причиной своих прикосновений лишь это. Было в этом моменте что-то такое, понятное лишь им двоим, нечто более интимное, словно бы этот поступок Лоргона стал катализатором к чему-то гораздо большему и глубокому, чем их связь и отношения «господин-оруженосец» в целом. Они не задумывались о возможных последствиях или как нечто столь интимное может отразиться на их отношениях после того, как этот момент растает, как утренняя заря. В моменте никто из них не задумывался, как поцелуи из лёгких и почти подлежащих оправданию, переросли во что-то обоюдное и более глубокое. Как эти невинные поцелуи переросли в поцелуй в губы, а после и в касания, которые с каждой минутой становились все смелее, никто из них не задумывался. Может быть, они оба столь наивно поддались какому-то вспыхнувшему в момент желанию, которое едва ли можно описать или объяснить. Возможно, они слишком много времени провели в одиночестве, возможно, так сказалось длительное воздержание в пути, хотя это давно стало нормальным, а может быть, у такого порыва и не было никакого объяснения. Они оба поддались какому-то сиюминутному возбуждению и порыву, за который в моменте никто не испытывал угрызений совести. Но когда момент закончился, и пришлось задумываться о последствиях своего сиюминутного выбора, Лоргон был в ещё более смутных чувствах. Воспоминания о ночи и очень хлипкое оправдание, почему обычные поцелуи переросли во что-то больше, да и в целом каким-то образом перешагнули в часть занятия любовью, не помогало ему успокоиться. Лоргона захватили собственные переживания и сомнения, которые никак не отражались на его лице или поведении. Он все ещё неподвижно лежал на полу пещеры, глядя на догорающий костер, слыша, как дождь все ещё льет как из ведра, как и несколько часов назад. А той рукой, которой он обнимал Эннона, пока тот спал, Лоргон чувствовал чужое дыхание и вздымания грудной клетки. Не сказать, что он полностью жалел о содеянном, может быть, слегка, ведь в моменте, стоит признать, ему было хорошо, даже очень. Эннон был отзывчивым и чувствительным, и, похоже, как и он, просто отдался моменту, за что Лоргон не уверен, что сможет его винить. Да и вопрос морали, честно говоря, был достаточно второстепенным в его понимании, по крайней мере сейчас. На первый план почему-то выходили мысли о том, не поддался ли Эннон этому «порыву» лишь за неимением выбора и, проще говоря, по принуждению. Лоргон все еще оставался его господином, да и Эннон, пусть порой и мог зарваться по собственным убеждениям, все же чаще всего Лоргону не перечил и выполнял все, что ему говорят. Оттого и закрадывались сомнения в том, не принудил ли Лоргон его к этому, что не могло не приводить к нарастающей и едва контролируемой тревоге. Лоргон и так корил себя за этот глупый порыв, корил за то, что не остановился вовремя, что позволил этому случиться и что, возможно, проигнорировал какие-то звоночки, которые могли бы сказать ему о состоянии Эннона. Да, может быть, внешне он не из тех, кто вообще будет задумываться о том, как там себя чувствует другой человек, но на тех, кого он считал близким и родным, это не распространялось. Он корил себя за то, что мог причинить Эннону боль, что это, вполне возможно, перевернет их отношения и уйдут месяцы, а может быть, и годы, чтобы вернуть все в прежнее русло, если это вообще возможно. Но сейчас он всеми силами старался абстрагироваться от негативных мыслей и не погружаться в эту пучину бесполезного самобичевания, ведь в любом случае через время он найдет способ справиться с этим. И с этими навязчивыми мыслями о морали и последствиях, и с самими последствиями, и с тем, как разные мысли и размышления заполняют его голову. А сейчас ночь еще юна, и у них еще есть время до рассвета побыть в этой тишине спокойствии не придаваясь бессмысленной тревоге или переживаниям о последствиях.