Там, где Бог молчит.

«И были у них всё общее.»

(Деян. 2:44)

После вчерашней встречи прошла всего лишь ночь. Она была спокойной, совершенно не тревожной: ангелы охраняли их сон, молясь за личный покой каждого. И Чонгук тоже был спокоен, начиная свой обычный утренний ритуал: молчаливая молитва с громким «Аминь», мятная паста на зубах и приятное осеннее солнышко, что грело его в своих уже слегка жарких объятиях. Это была его рутина, которая отзывалась теплотой внутри его невинной души. Безмятежность витала в его голове, позволяя спокойно принимать свою новую жизнь, что ещё совсем недавно была лишь обычной мечтой мальчика. Поэтому сейчас Чонгук спокойно заходит в открытые двери трапезной, садится на своё привычное место. Запах ладана встречает его даже тут, смешиваясь с ароматами завтрака за столами. Блики солнца красиво отражаются на поверхности, попадая на чистую серебряную ложку, когда руки вновь сложены вместе, но уже по другой причине — чтобы поблагодарить за хлеб на столе и возможность видеть перед собой этот мир. — Аминь… Мир, на который вновь обрушивается этот тихий голос. Тихие шаги и тихий голос, который он запомнил ещё вчера в саду, когда они молчаливо помогали друг другу, пытаясь привыкнуть. Кто к чему. Карие глаза сразу же поднимаются, глядя прямо перед собой: кудряшки. Незнакомец не смотрит в ответ — лишь, замолчав, приступает к завтраку. Чонгук следует за ним, но украдкой произносит тем же тихим голосом: — Здравствуй, Тэхён. Взгляд. Лёгкая улыбка и кивок — и этого достаточно мальчишке, чтобы слегка выдохнуть и убрать руки с колен. Он больше не думает, тоже опуская взгляд в свою тарелку и на налитый в кружку ромашковый чай. Слегка твёрдая корка хлеба крошится на зубах, когда её медленно жуют. Почему-то в груди Чона осталась какая-то недосказанность — будто хочется сказать что-то ещё, и он уже пытается, но совершенно случайно натыкается взглядом на чужие пальцы: длинные, музыкальные, они красиво касаются ломтика булки, стряхивая крошки, прежде чем положить его в рот. Дыхание замирает. Всего на секунду, но она кажется до жути длинной, пока этого не замечает Тэхён — с неотрывным спокойствием во взгляде, теперь направленном прямо в застывшие большие глаза. — Как спалось? Тихий вопрос заставляет небольшой комок в горле скатиться вместе с движением кадыка. — Хорошо. В монастыре мне всегда хорошо спится. Здесь… — пальцы берут за ушко кружки. Горячо. — мне всегда спокойно. Он замечает мягкую улыбку — лишь уголками губ — и вновь медленный кивок. Сам тоже отводит взгляд, делая небольшой глоток. На душе почему-то неспокойно, что-то заставляет вздрогнуть, когда глаза вновь цепляются за те самые длинные пальцы. «Они и вправду красивые», — думает Чон. Раньше его не заботили внешние черты людей: он находил каждого красивым по-своему, не выделяя ничего особенного. Но с новеньким так не выходит. В глаза бросается всё и сразу, складываясь в голове в какие-то свои, пока ещё неясные итоги. Но это ведь не странно, верно? — А тебе? — Мне? Слегка непривычно. Всё-таки совершенно новое место, ни на что не похожее. — Ты быстро привыкнешь. — Думаешь? — Я уверен. И снова эта улыбка, пальцы и кудри. Но завтрак заканчивается, уходят и непрошеные мысли, когда Чонгук отправляется проверять храм. Он смотрит на знакомые наизусть иконы, ловит их взгляды, отвечает своим — восторженным. Ещё одна приятная рутина, заменяющая ему любой антидепрессант и опустошающая забитую голову. Не зря это место называют священным — Чон прочувствовал это вдоль и поперёк. Сегодня ему предстояло почистить канун от воска, поэтому в зале особенно жарко. Стоящий рядом чугун с углями медленно нагревает его, оседая жаром на стены и пол. Душно, особенно в рясе, но мальчик не жалуется, стоя рядом. Это тоже расслабляет — особенно то, как шипит огонь в свече, что он держит в руке. — Чонгук? Меня вновь отправили к тебе на помощь. Он слышит этот тихий голос за своей спиной, но не оборачивается. Знакомые шаги приближаются, чужая тень становится рядом и тоже замирает перед иконами. — Отец Люмьер? — Верно. Он сказал, что ты здесь всё знаешь лучше всех. В его голосе слышится мягкость. Она приятным грузом ложится на плечи послушника. — Это так, — отвечает Чон. — Я тут пока больше всех обходил всё. Мне здесь нравится. — Я помню. Мне тоже… Молчание обрушивается на зал. Они стоят рядом — близко и далеко одновременно, разделённые лишь слабым огоньком большой свечи в руках Чонгука. Но это не кажется чем-то плохим — скорее наоборот, будто они узнают друг друга ещё ближе. В тишине нет ничего страшного, даже если она слегка сжимает острым жгутом где-то под рёбрами послушного мальчишки. Он не привык молчать, но с Тэхёном это делать… Хочется. — Давай я тебе помогу? Заодно узнаю на будущее, как это лучше делать. Ты не против, Чонгук? — Да, конечно. Я тебе покажу. Придержи, пожалуйста, свечу. Он передаёт её, не обращая внимания на то, что слегка касается тонкой кожи фаланг, красоту которых заметил ещё утром. Хотя его собственные пальцы едва заметно дрогнули. Не подавая вида, он начинает показывать весь процесс, стараясь крепко держать деревянный шпатель и неспешно убирать с тонкого металла мягкий воск. Всё происходит медленно и почти в тишине — лишь редкий шёпот нарушает её. Но ненадолго. — Тебе не было страшно? Тихий голос сбоку заставляет Чонгука лишь быстро стрельнуть взглядом в Кима. — Страшно? — Да. Когда ты только пришёл сюда. В монастырь. — Нет. Я ведь так долго этого хотел. Тебя же не заставили идти сюда насильно? — Нет, — тёплый смешок. — Ты что, конечно нет. Я так близок с верой, что был до безумия рад оказаться здесь. В вере — мой смысл жизни. — Но ты иногда боишься? — Боюсь… Шпатель случайно падает на кафель, и тихо сказанное «но с тобой мне почему-то не так страшно» остаётся где-то у плитки. Они заканчивают так же тихо, как и начали. Но у каждого остаётся что-то своё: у одного — воспоминание о приятной беседе, у другого — о чужих руках.