Спасение династии

      На выходе из подземелья их встречают опустошённые рамки, в которых больше не скользит голубое пламя. Хёнджин не соврал — он и правда не стал мешать их побегу из мрачной обители. Выбравшись из тюремного мрака, Банчан скользнул взглядом по истерзанному телу Чонина, и сердце защипало жгучей болью.       «Я заставлю страдать каждого из них», — заключил он, шумно вдыхая воздух полной грудью, давая обещание скорее самому себе, чем не слышащему его Чонину. Он поспешно расправляет величественные крылья, переливающиеся изумрудными прожилками, — крылья, которые больше не стиснуты пределами пещеры.       — Чанбин справится, — шепчет Банчан, сильнее прижимая возлюбленного к себе и молниеносно взмывая в воздух. Он торопится на пределе своих возможностей, борясь с усталостью и задевая крыльями верхушки сосен на подлёте к замку. Истинный облик древнего вампира даёт ему преимущество в скорости. Его ориентир — больничное крыло, где Чанбин лечит войско Герцога и проводит большую часть своего времени.       Банчан приземляется с оглушительным треском, отчего на земле остаются внушительные вмятины и глубокие трещины. Юные солдаты пугаются неожиданного появления и закрывают уши руками, стараясь скрыться от громкого звука, с которым всё ещё вздымаются крылья. Банчан крупнее и опаснее каждого из них, и они беспомощно уставляются в пол, не решаясь пересечься с ним взглядом.       На шум из перекошенного дверного проёма больничного крыла появляется Чанбин. Он хочет возмутиться нарушенным покоем, но, увидев раненого, его глаза тут же расширяются от ужаса.       — Быстро, сюда, — он отодвигает сломанную дверь и жестом призывает скорее войти внутрь, попутно подзывая к себе помощника-лекаря. — Нужна будет помощь отца, я не справлюсь, — быстро произносит он, и помощник убегает за подмогой, пока Банчан укладывает Чонина на больничную койку.       — Какого чёрта, Банчан? Во что ты его втянул? — Чанбин смачивает зельем марлю, накладывая её на крупные раны; он не смотрит на Банчана, но зловещая энергия вокруг него становится почти физически ощутимой. Банчану нечего ответить на этот вопрос, да и Чанбину на самом-то деле не нужны ответы. Он хочет вылить на него всё то отчаяние, боль и горе, что каждому из них пришлось пережить, пока тот прохлаждался в мире людей, избегая своих прямых обязанностей.       — Если с ним что-то случится, ты будешь виноват, и никто из нас тебя не простит. Никогда, — Чанбин наконец-то бросает на Банчана взгляд, полный ярости, задерживается на несколько секунд и возвращается к работе.       — Почему ты не применяешь к нему силу? — невпопад спрашивает Банчан и видит, как плечи Чанбина беспомощно опускаются.       — Моя сила не сработает… Чёрт возьми! В самый ответственный момент. То, чем я всегда так гордился, в один момент стало для меня проклятием. — Он переносит ярость с Банчана на себя, проклиная законы использования магии. Чанбин замолкает, продолжая наносить снадобья на одну рану за другой, пока Банчан переваривает его слова, понимая, что к чему.       — Так ты действительно в него…       Прежде чем он успевает договорить, в палату вбегает запыхавшийся, невысокий, пухлый мужчина с красными щеками. Его узкие усы колышутся от порывистого дыхания, а блестящие узкие глаза мечутся по помещению, оценивая происходящее. Когда анализ завершён, он подходит к сыну, который понуро забинтовывает своего самого дорогого человека, и похлопывает его по плечу:       — Достаточно, сынок. Дальше я сам.              Чанбин встаёт, тяжело вздыхая и не сводя взгляда с Чонина. На его место садится мужчина, тут же беря раненого за руку и погружая его в летаргический сон. Сам же он входит в состояние, близкое к трансу, и всё вокруг замирает словно по его указанию.       Проходит минута, вторая, но ничего не происходит. Банчан делает шаг в сторону больничной койки, но крепкая хватка останавливает его, не давая пошевелиться. Он оборачивается к Чанбину, и тот лишь мотает головой, безмолвно говоря не вмешиваться. Оставалось только ждать.       Шли самые долгие часы в жизни Банчана, за время которых он успел осознать и раскаяться во всех своих грехах. Он даже пообещал богам, в которых не верит, что изменится и будет послушным, лишь бы Чонин очнулся. Пусть снова вмешивается в его жизнь, говорит, как правильно и неправильно поступать, пусть навязывается и всегда будет в досягаемой близости.       От одной мысли о том, сколько раз он его отталкивал, становится невыносимо больно. А стоит ему вспомнить их последнюю встречу, как его пробивает холодный пот от собственного эгоизма и нежелания даже выслушать его. Ему нет оправдания, но это он должен расплачиваться за них, а никак не Чонин.       От мольбы его отвлекает еле заметное изумрудное свечение, которое медленно распространяется по всему телу Чонина. Мелкие ранки заживают почти мгновенно, стоит лечебному свету коснуться их краёв.       На месте более серьёзных ран свечение становится интенсивнее, проникая глубже, в самое основание.       — Процесс запущен, дальше будет проще, — облегчённо выдыхает Чанбин и поворачивается к Банчану, возвращая свою ярость. — Я обязательно выскажу тебе всё, что о тебе думаю, но не сегодня и не здесь. Но знай — ты его не достоин.       Он разворачивается и уходит к отцу, чтобы продолжить обрабатывать раны, которые то и дело открываются снова.       Банчан и без Чанбина знает, что никогда и не был достоин Чонина. С самого начала, когда чувства к нему только зарождались, он хотел отвернуться, сбежать и больше никогда не пересекаться, но в итоге всё равно бездумно возвращался и пользовался его любовью к себе.       Раз за разом то притягивал, то отдалялся. Играя с его чувствами. Но не заметил, как сам настолько втянулся в собственную игру, что уже не мог представить своей жизни без Чонина.       — Думаешь, Чонин словит хорошие флешбэки, если увидит тебя в первичном образе, да ещё и полуголым? — В комнате раздаётся привычный подшучивающий голос, и, обернувшись, Банчан видит, как в палату входит Минхо, а чуть поодаль — Джисон, который раньше никогда не бывал в мире вампиров.       Банчан давит подобие улыбки и осматривает себя. Да, ему явно нужно успокоиться и вернуться в человеческий образ. Так привычнее и так безопасно. Для Чонина.       Он неуверенно оборачивается на больничную койку, сияние от которой всё сильнее озаряет комнату, и снова смотрит на друга. — Боже, Банчан, что с тобой стало? Ты похож на скулящую псину, ждущую своего хозяина. Да присмотрю я за ним и сообщу, если придёт в себя. Всё будет нормально, вон Чанбин как вокруг него вьётся.       От этих слов Банчан ещё сильнее нахмурился, вызывая ожидаемую улыбку на губах друга. — Мы не позволим ему лишнего, иди уже, — он взмахивает рукой, прогоняя его из комнаты, и Банчану ничего не остаётся, кроме как послушаться.       Ему нужно прийти в себя, не попадаясь лишний раз на глаза прислужникам Герцога. Он выдвигается в направлении винных складов, находя тёмное и тихое помещение своим лучшим пристанищем.       Стоит ему обогнуть больничное крыло, как он видит на смотровой башне знакомые голубоватые блики, и гнев закипает в его груди. Он резко поднимается в воздух и тут же оказывается на балконе башни.       — Тебе здесь не место, — рычит он, подходя ближе, погружаясь в синие отблески.       — Я виноват, — поникшим голосом произносит Хёнджин, но упрямо и смело смотрит в глаза Банчана, с готовностью принимая на себя скопившуюся волну ярости.       — Ты не просто виноват! Чонин за всю свою жизнь не желал ничего плохого ни одному существу. А ты просто так отправил его на растерзание! Почувствовал власть, которая развязала тебе руки? Иди, взгляни на него и скажи, счастлив ли ты от содеянного? — Банчан хватает Надзирателя за горло и впечатывает в стену, отчего некоторые кирпичи с треском ломаются и распадаются под ударом. Надзиратель цепляется за его руку, кашляет от нехватки воздуха, но взгляда не отводит.       — Это мой долг, — шепчет он на последнем издыхании, беспомощно ловя воздух губами.       — Какой к чёрту долг? Он самое заботливое существо в этом прогнившем мире, он защищал тебя перед отцом до последнего, стараясь заключать самые безумные сделки, за которые потом и поплатился. Только благодаря ему семья Феликса никак не пострадала после дезертирства. И это твоя ему благодарность? — Банчан сильнее сжимает горло, видя, как меняется оттенок кожи у бывшего друга. Но он прекрасно знает, что если бы Хёнджин хотел сопротивляться, то у него хватило бы сил дать ему отпор. От осознания того, что тот специально терпит боль, чтобы расплатиться по счетам, становится только паршивее.       — Крис, отпусти его, — раздаётся незнакомый голос за спиной, и Банчан резко оборачивается к новому гостю. Никто не называет его Крисом, кроме двоюродного брата, с которым они путешествовали по миру и придумали эту кличку, чтобы выпендриваться перед иностранцами.       Давно забытое чувство бесконечной привязанности заставляет его сердце сжиматься, а руки — предательски трястись от накрывающих воспоминаний. Ему не хватает брата, который оставил его так давно.       — Как ты смеешь так со мной говорить? — Банчан ослабляет хватку, перемещая свою злость на непрошенную фигуру, но всё ещё держит Хёнджина.       Но в один миг на глаза резко опускается пелена. Он видит перед собой только чёрный силуэт Хёнджина и вдалеке — такой же силуэт незнакомца. Его на секунду пугает резкое отсутствие фокуса, и первым делом он скидывает всё на применение заклинания слепоты. И он знает достаточно колдунов, которые любят забавляться тем, чтобы потом не снимать это заклятие.       Но проходит буквально несколько мгновений, и пелена начинает постепенно рассеиваться. Моргнув пару раз, он понимает, что теперь видит всё так же отчётливо и ясно. Он поднимает взгляд, чтобы запомнить нахального колдуна, но не верит своим глазам: волнистые белые волосы, голубые глаза цвета моря, и россыпь солнечных капель по щекам.       — Феликс… — Он опускает руку, которой держал шею Хёнджина, и непонимающе смотрит перед собой. Ещё одна нелепая шутка колдуна? Он делает несколько неуверенных шагов в сторону брата и тянет к нему израненные после битвы пальцы. — Как?       Феликс мягко, обволакивающе улыбается, позволяя Банчану изучать своё лицо лёгкими прикосновениями. На его глазах появляются слёзы, словно накатывающие прибрежные волны. Феликс кладёт руку на плечо Банчана, слабо сжимая, будто рассеивая сомнения в том, что он — всего лишь насмешливая иллюзия. Банчан одним движением прижимает к себе непослушного маленького брата, но чувствует, как воздух вокруг становится холоднее и будто пропитывается электричеством.       Краем глаза он замечает, как голубой очаг вспыхивает на голове Хёнджина, словно дьявольский ореол. Невысказанная злоба и отчаяние просачиваются сквозь едва уловимый треск электрических разрядов. Хёнджин быстро сокращает расстояние между ними, с лёгкостью отпихивает Банчана и встаёт напротив Феликса, отчего электрические разряды взрываются вокруг, как маленькие фейерверки.       — Ты жив. — Каждое слово разделяется паузой, во время которой разъярённый Надзиратель делает вдох, стараясь успокоиться, но выходит у него скверно.       — Я... да… я… — Феликс заикается, пятясь назад, испуганно смотря за спину Хёнджина, ища опору в Банчане. Но стоит старшему брату сделать малейший шаг в их сторону, как по земле расходится широкая полоса голубого тока.       — Ещё шаг — и ты покойник, — выдыхает Хёнджин, даже не смотря в его сторону. Банчан сжимает руки в кулаки, готовый броситься на помощь брату в любую секунду, но Феликс лишь кивает, заставляя его на время отступить. Банчан чувствует, как ярость пропитывает каждую клетку Хёнджина, и не без удовольствия упивается его страданиями. Мгновенная карма, как любят говорить люди.       Молчание затянулось, Хёнджин с трудом держит себя в руках, сгорая в собственном замешательстве.       — Всё это было обманом, — выдыхает он то ли с сожалением, то ли с яростью. Банчан внимательно следит за происходящим со стороны. Он проникается интимностью момента двух воссоединившихся возлюбленных, но не может позволить себе уйти. Сейчас он слишком не доверяет Хёнджину, а потерять брата ещё раз — непозволительная роскошь.       — Нет, я не обманывал, я просто… трус, — признаётся Феликс и наконец-то решается поднять взгляд на Хёнджина. Его мелко потряхивает, и одинокая слезинка вытекает из уголка глаза. Он тут же ловит её пальцами, не желая быть ещё более жалким. — Мне нет оправданий. Поэтому я и хотел остаток лет провести в заключении. С тобой… И только имя брата было для меня той самой полупрозрачной нитью с прошлым…       — Это моё заключение! — срывается Хёнджин, и от ярости в его голосе разверзаются небеса оглушительным громом. Он сжимает хлипкий воротник робы Феликса и яростно трясёт податливое тело перед собой. — Ты столько лет смотрел на мои страдания и даже не подумал сказать мне правду! Чёртов эгоист! Ты меня вообще когда-нибудь любил? — он сжимает ткань сильнее, так что костяшки пальцев белеют.       В ответ Феликс лишь молчит и смотрит в пол, кусая собственные губы.       Банчан хмурится, всё ещё переживая за Феликса, но в то же время понимает чувства Хёнджина, и в его груди просыпается жалость к этим двоим. Когда-то и они были счастливы и умели любить. Они были заложниками обстоятельств, войны, в которой сражались по воле долга. Их душевные раны никогда не зарастут, но каждый из них заслуживает любить и быть любимым. — Чонин очнулся, — неожиданно за спиной раздаётся уставший и осипший голос Чанбина, и Банчан резко оборачивается, открывая душераздирающую картину вновь прибывшему.       Чанбин неотрывно смотрит сначала на Хёнджина, а после медленно переводит взгляд на Феликса. Два его лучших друга, которых он думал, что потерял навсегда, снова стоят перед ним как ни в чём не бывало. На его губах появляется горькая усмешка, словно он не верит собственным глазам или не хочет верить.       Банчан уверен, что каждому из них есть что сказать, и каждый испытывает в этот момент давящий гнёт эмоций, но из-за характеров они не могут позволить себе открыться, сорваться в драку или крики. Они воспитаны так, чтобы всегда иметь холодный разум.       Чанбин бросает ещё один опустошённый взгляд на Хёнджина и Феликса, разворачивается и молча уходит в палату к Чонину. Банчан следует за ним и слышит только громкий свист крыльев, которые уносят его куда-то прочь.       В больничной палате стоит полумрак, и пахнет терпким запахом ели от готовящихся снадобий. Чанбин измельчает в ступке неизвестные травы и неотрывно смотрит на Банчана, который мнётся в дверном проёме. Его взгляд настолько беспощадно пронизывающий, что, кажется, если бы ступка была побольше, он бы и его там с лёгкостью размолол.       Банчан делает неуверенный шаг внутрь и снова останавливается. В один момент его одолевают сомнения в том, что он имеет право находиться здесь и сейчас, беспокоиться о состоянии Чонина и желать с ним встречи. Но его сомнения развеиваются, когда из-за льняной ширмы раздаётся ослабленный голос, который зовёт его по имени. Ноги сами несут Банчана к источнику звуков, и вот он уже держится за край ширмы и нетерпеливо заглядывает внутрь.       На теле Чонина не осталось ни единого неукутанного бинтами сантиметра. Слабое зеленоватое свечение мерцает то в районе ступней, то у лопаток, то в районе рёбер. Оно перемещается в поисках самых серьёзных ран, которые требуют безотлагательного вмешательства. На такое активное лечение способны только самые лучшие лекари, и Банчану повезло, что отец Чанбина сейчас находится в замке, а не на службе. Иначе он бы навсегда потерял Чонина.       Чонин тянет к нему руку, которая начинает дрожать, стоит ей оторваться от поверхности кровати, и Банчан мгновенно оказывается рядом, подхватывая её и мягко сжимая, чтобы не доставлять излишний дискомфорт, но показать, что он рядом.       — Не напрягайся, — только и произносит он, не решаясь поднять на него взгляд. Он мягко поглаживает пальцы чужой руки, стараясь подобрать правильные слова. Но есть ли они, эти правильные слова, когда по его вине он чуть не погиб? От этих размышлений Банчан лишь глубоко вздыхает и прикусывает кожу на обратной стороне щеки.       — Перестань себя винить, — Чонин сжимает и переплетает его пальцы со своими, слабо тянет на себя, привлекая внимание. Банчан с трудом решается поднять взгляд и встречается с глазами, полными решимости и теплоты. В них не скользит и грамма ненависти или отстранённости. Напротив, сейчас его взгляд наполнен любовью и преданностью, и Банчан видит такое впервые. Будто из-за всего произошедшего всё встало на свои места, и не только он понял, что на самом деле чувствует, но и Чонин.       — Я виноват, — честно признаёт Банчан своё поражение. — Но я хочу всё исправить, даже несмотря на то, что не хочу брать бразды правления в свои руки. Ты так долго пытался меня уговорить, но я никогда не объяснял почему. А стоило. Я не хочу продолжать эту разруху и бойню, которую устроил отец. Мне это не близко. Но и исправить всё это у меня не получится. Я не знаю как, да и у меня недостаточно сил справиться со всем этим в одиночку. Наверно, я просто трусливый богатый мальчишка, который выбрал самый лёгкий путь проживания своей бесконечной жизни. Но сейчас, после того, что произошло, я больше не могу прятаться… — Он запнулся, понимая, что его желания не подкрепляются необъятной силой или тайными знаниями. Сейчас он просто мечтает о том, чтобы правление отца прекратилось, но у него нет ни малейшего представления о том, как это можно сделать.       — Банчан, ты не один. И никогда не был один. Я был рожден, чтобы быть рядом с тобой. Возможно, я переступил через порог дозволенного в своих чувствах к тебе. Но я всё ещё на твоей стороне. И не я один. — Банчан замечает, как Чонин переводит взгляд с него куда-то вдаль, и оборачивается.       За спиной стоит Сынмин, у которого новая партия бинтов то и дело валится из рук. Их поднимает Чанбин, чертыхаясь, но снова всучая другу непослушные лоскутки и прихватывая необходимые мази для предстоящей перевязки. Чуть поодаль, в дверях, слышится копошение, и через пару минут появляются Минхо с Джисоном, которые, препираясь, затаскивают дрова в палату, чтобы хорошенько прогреть её, ведь для поддержании магии лечения в помещении нужно поддерживать определённый градус.       — Все здесь собрались не только для того, чтобы поднять меня на ноги. Мы все здесь ради тебя, — Чонин улыбается, и в его глазах появляются победные искорки, означающие, что он беспрекословно верит в то, что у Банчана всё получится.       — Я здесь, только чтобы поднять Чонина на ноги, — ворчит Чанбин и подходит ближе, чтобы нанести мази. Сынмин лишь тихонько смеётся и становится рядом.       — Но нам не хватает ещё двоих. Минхо, найдите Феликса с Хёнджином. — В комнате в одну секунду становится тихо после его слов.       — Малой, твои раны намного сильнее, чем кажется на первый взгляд. Ты же знаешь, что Феликс… — Минхо подходит к кровати и смотрит на Чонина как на сумасшедшего.       — Нет, Минхо. Феликс жив, я видел его собственными глазами совсем недавно. И нет, я не знаю, что произошло. Больше я сомневаюсь, что Хёнджин готов… — Банчан вспоминает недавнюю сцену, и его невольно передёргивает. Неконтролируемый Хёнджин может быть даже опаснее его собственного отца. Его пугает только одна мысль о том, что может сотворить этот безумный голубой огонёк.       — Их нужно привести обоих — силой или обманом. Сынмину есть что рассказать, и нам нужно всем это услышать. А после каждый решит, что для него правильно и за чем он хочет следовать. Но в этот момент мы должны быть рядом. — Как только Чонин заканчивает свою мотивирующую речь, его настигает кашель, от которого он начинает задыхаться, и ворчливый Чанбин выгоняет всех из палаты, приговаривая, что больному нужен покой.       — Минхо, вы справитесь? Я хочу сейчас быть рядом с Чонином. — Он смотрит на друга умоляюще, словно тот — последняя надежда утопающего. На что тот скрещивает руки на груди и закатывает глаза.       — Конечно, мы справимся. Сейчас бы мне бояться эту малявку Хёнджина, которого я учил драться. В конце концов, даже его можно заколоть во сне. Он ведь спит? — Минхо хмурится, но тут же уверенным кивком подтверждает собственные слова. — Он не будет со мной долго спорить. Удобно вам со мной дружить, конечно. Хотя иногда даже жаль, что высокое чувство морали не позволит мне использовать на вас свои силы. — Минхо театрально вздыхает, берёт за руку Джисона и тянет его на выход.       Банчан знает, что Минхо прав. Хёнджин уважает и боится Минхо, ведь с таким уровнем неконтролируемой агрессии ему много не нужно, чтобы вспыхнуть и применить свою силу. И в этой ситуации это играет им на руку. А Джисон — хорошая ищейка, ему не составит труда найти Феликса, куда бы он ни сбежал, особенно сейчас, в его истинном обличье.       Все силы Чонин тратит на восстановление. Маленькие огоньки энергии всё так же в беспорядке перемещаются по его ранам, а он, как бы ни пытался бороться со сном, в итоге всё равно засыпает. Банчан сидит рядом, нежно держит его за руку и поглаживает по голове, убаюкивая. Мысли о том, что он виноват в таком исходе, не дают ему покоя. Он чувствует глубочайшее чувство вины, и если бы Чанбин умел читать мысли, то обязательно бы с ним согласился.       Банчан переводит взгляд на лекаря, и тот, словно почувствовав, оборачивается и смотрит на него всё так же укоризненно. Его взгляд опускается и скользит к их переплетённым рукам, и он тяжело вздыхает, вновь отворачиваясь к своим склянкам.       Сынмин ему что-то тихо говорит, и тот легко бьёт его в плечо, призывая замолчать. Не сложно догадаться, на какую тему подтрунивает Сынмин, ведь если бы не чувства Чанбина, он бы сам запустил магию лечения.       Поленья, которые закинул в печь Минхо перед уходом, догорают и, потрескивая, начинают тлеть, когда дверь в палату открывается, и в неё заходит сначала голубое свечение, а после появляется и его хозяин — Хёнджин.       — О боже, как ты постарел! — не сдерживается Сынмин и сам начинает смеяться над своей шуткой. Остальные лишь прячут ухмылки, стараясь не выводить Хёнджина лишний раз. Но Банчану нравится, что Сынмин с порога показал, что его отношение к Хёнджину не изменилось.       Они препирались всё детство, и пусть сейчас они выросли и многое в их жизнях изменилось, но дружбу они могут пронести через года и невзгоды. Чанбин хоть и тоже ухмыляется, но быстро приходит в себя, вспоминая свои истинные чувства по отношению к Хёнджину. Его рана предательства всё ещё открыта, и стоит ему увидеть Хёнджина, как она начинает кровоточить с новой силой.       Хёнджин не говорит ни слова, обходит Чанбина и встаёт к дальнему углу стены, где бережно хранятся шесть лошадок, неаккуратно вырезанных из дерева. Он берёт самую маленькую, крутит в руках и переводит взгляд на затухающий огонь.       — Я видел их в своих снах, где живу совсем другую жизнь. — Его голос едва осязаем, но он наполнен смирением и капелькой тепла.       — Сначала выслушай меня, потом можешь сжечь бедную лошадку, если сочтёшь нужным. — Сынмин незаметно подкрадывается к Хёнджину, который на секунду потерял бдительность в знакомой атмосфере. Он вздрагивает и быстро оборачивается, отчего синее пламя его глаз мажет воздух, словно акварельный мазок.       Последними в палате появляются Джисон с Феликсом, и на это нечего сказать даже Сынмину. В комнате повисло гробовое молчание, каждый не сводит взгляда с Феликса, а тот, понурив взгляд, рассматривает свои руки, ковыряя кожу от волнения на бледных пальцах.       Сынмин первый выходит из оцепенения и прокашливается, отвлекая от Феликса всеобщее внимание.       — Однажды я видел сон, — начинает Сынмин, но его быстро прерывает Чанбин:       — Давай коротко и по делу, без своих бардовских замашек.       Сынмин изображает недовольную гримасу и возвращается к повествованию:       — После возвращения Банчана в Земли вампиров я смог увидеть истину — то, как всё было на самом деле. Это местами неудобная правда, но вы должны это услышать, чтобы принять правильную сторону в грядущих изменениях.       И он начал свой рассказ о том, что произошло множество лет назад. Как Герцог отправил на обороняющийся отряд, которым управлял Чанбин, низших вампиров. Ему было важно подавить восстание, которое, по слухам, нарастало среди первого ранга. Страшнее всего для него была именно военная мощь, и в том отряде были лучшие из лучших. Среди низших вампиров были экспериментальные образцы — те, кто пил кровь вампиров, и оттого их голод притуплялся, а разум оставался в чертогах сознания. Они и были командирами армии, их слушались безукоризненно.       — Чанбин, ты, наверно, хорошо помнишь, что вам пришлось разделиться? — Ответом ему послужил уверенный кивок. Не только Чанбин всё ещё отлично помнит события того дня. Каждый из этих троих выжег у себя на сердце всё, что произошло за один вечер.       Сынмин продолжает:       — Разделение главнокомандующих было основной целью низших генералов. Так было легче с ними справиться. Чанбина уводили всё дальше и дальше от места, где были его друзья, и он не смог вовремя помочь своим товарищам.       Слабые вампиры были убиты, но Хёнджин продолжал сражаться, не позволяя и пальцем дотронуться до того, кто ему был дорог. Но его силы были небезграничны, и в итоге им пришлось отступить в леса, прятаться, затаиваться, использовать зелья, которые запутывали следы. Когда основная бойня стихла, стало ясно, что ожесточённая схватка не прошла для Хёнджина бесследно. Он был ранен и обессилен, с трудом держался на ногах. Стандартная регенерация вампиров позволяет без последствий переживать укусы низших вампиров…       Сынмина заставляет прерваться ослепительная голубая вспышка. Он оборачивается к Хёнджину, который пылает неоновым свечением.       — Они были отравлены… — произносит одними губами он. — У меня до сих пор остались шрамы. — Он поднимает тунику, оголяя пресс, на котором глубокими рубцами отображается карта его прошлого. — Герцог тогда сделал вывод, что это из-за неправильных трав, что использовали лекари, когда нашли меня, но…       — Но на самом деле это мутация, о которой, я надеюсь… — Сынмин переводит взгляд на Минхо, который отчаянно делает вид, что не понимает, о чём речь. — Позже нам расскажет Минхо. Ведь Джисона он создал именно так.       С каждым словом Сынмина на лицах собравшихся появляется всё больше недоумения. Теперь они переводят взгляд с Сынмина на пресс Хёнджина, а после на Минхо и так по кругу, пытаясь разложить по полочкам новую информацию. Всю свою жизнь они жили по одним канонам, веря в навязанную правду, но за один малейший сон всё резко изменилось.       — Это всё равно не оправдывает Феликса, — буркает Хёнджин, пытаясь усмирить свой гнев и наконец опустив тунику. Феликс лишь кротко смотрит на него и снова отводит взгляд, с обидой поджимая губу.       — Замолчи и слушай, я не договорил, — закатывает глаза Сынмин и продолжает, не давая Хёнджину и слово вставить.       История полилась дальше с места, на котором остановился красноречивый рассказчик Ким Сынмин: Хёнджину становилось всё хуже, он впадал в беспамятство, а раны начинали загнивать. Феликс мало знал о лечебных травах, но всеми силами пытался помочь своему возлюбленному.       Но время шло, легче ему не становилось, и тогда Феликс принял волевое решение — пойти за помощью. Он нашёл небольшой овраг, на месте которого раньше проходила неглубокая речка, но по указу Герцога многие реки были осушены, чтобы не давать низшим бороться с жаждой, даже на таком примитивном уровне.       Феликс оттащил в овраг стонущего от жара Хёнджина, вложил скрученную марлю в рот, чтобы тот перестал пронзать клыками свои губы. Прикрыл хвойными ветками, надеясь, что яркий запах отпугнёт низших. Слёзы катились градом по его щекам, он боялся идти в путь один: всю свою жизнь он был под защитой сначала своей семьи, потом друзей, а после возлюбленного. Он не был готов к войне и не был готов к подвигам. Но любовь к Хёнджину была сильнее его собственных страхов.       Он изменил свою внешность и стал совершенно другим существом, чтобы ни одна живая и не очень душа его не узнала и не вычислила местонахождение Хёнджина. Медленно он начал отступать назад маленькими шажками, стараясь внушить себе, что он справится и всё будет хорошо. Но он не справился.       Добравшись до поселения, он нашёл лекаря. Тот пообещал ему принести лекарства, а сам привёл генералов, которые заковали его в кандалы и отправили на суд за дезертирство. На суде не стали вдаваться в подробности, кто он и где служил. В то время судили всех без разбора, отправляя гнить в подземелье.       — Ну а дальше историю вы знаете: Хёнджина нашли в лесу, подлатали и сослали в тюрьму. Куда в скором времени отправили и Феликса. Но Феликс настолько боялся своего выдуманного предательства, что не мог явиться перед Хёнджином в своём естественном образе.       Сынмин подводит черту так легко и просто, будто и не снял груз переживаний с множества душ. Он поднимается со своего места, пересекает комнату и берёт руки Феликса в свои.       — Послушай меня, ты сделал всё, что мог. Для того прежнего Феликса уже было большим подвигом решиться на такой шаг. Ты всё сделал правильно, слышишь? — Сынмин опускает голову, чтобы заглянуть в глаза младшего. — Ты старался как мог и не заслужил страданий, на которые тебя обрекли. Понимаешь?       Слышатся тихие всхлипывания, и Сынмин осторожно приобнимает Феликса за плечи, успокаивая, давая выплакать всю ту горечь, что годами хранилась у него в сердце. Остальные же не решаются и слова вставить, но каждый разделяет его боль в собственном сердце.       Потребовалось время, прежде чем Феликс снова смог прийти в себя, а Сынмин вернулся к кровати Чонина.       — Я рассказал это всё не по доброте душевной. Наше предназначение — спасти от безумия династию Бан и позволить править достойному правителю. — В этот миг кажется, что голос Сынмина звучит громче, он распространяется по самым тёмным уголкам сердец всех собравшихся здесь.       — Не глупи, это невозможно. — В горле першит, и кажется, словно песчаные крупицы скатываются вниз к лёгким. Банчану страшно даже представить то, о чём говорит Сынмин. — Моих сил недостаточно, чтобы свергнуть отца. Если бы я мог, то… — Он обводит всех взглядом, на пару секунд останавливаясь на каждом, собирая эти угасающие искры разрушенных жизней. — То я бы никогда не допустил, чтобы вы пережили подобное. Мне очень жаль, но я не могу.       Трагичность момента в секунду разрушает громкий смех Сынмина, который в этот момент похож на сумасшедшего. Было неясно, веселят ли его слова Банчана, подтверждают ли они его ожидания или парень просто слетел с катушек.       — Банчан, дорогой мой друг, поэтому я притащил вас всех сюда. — Сынмин торжествует: он блистал на импровизированной сцене и словно жил для этого момента.       Со стороны кровати раздаётся тихий кашель и скрип больничной кровати. Все оборачиваются к Чонину, который неосторожно пытается приподняться с кровати. Банчан тут же приобнимает его за талию, поддерживая и помогая сесть.       — Мне есть что сказать. — Он с благодарностью улыбается Банчану и оборачивается к друзьям. — Нам помогут. Я точно не могу сказать, кто именно — образ слишком расплывчатый, — но это влиятельный вампир, у которого есть свои счёты с Герцогом. Сынмин с Чанбином отправятся на его поиски, но мы не знаем, сколько времени это займёт. Поэтому сейчас нам нужно сделать так, чтобы Герцог ничего не заподозрил. И самое важное… — он снова переводит взгляд на Банчана, — тебе нужно сообщить отцу, что ты готов перенять трон.       Из тёмного угла, в котором всё это время тихо стоял Минхо, раздаётся недовольный вдох, и следом слышатся быстрые шаги.       — Ты, наверно, шутишь? — Минхо повышает голос с каждым словом. — Мы столько лет скрывались не потому, что Банчану в голову пришло повеселиться, как вы все тут думали. Его отец качал энергию из собственного сына всё то время, пока он был беззащитным ребёнком. И твой отец, Хёнджин, ему помогал. Вот так удивительное совпадение, да? А знаете, почему Герцог так хочет возвращения сыночка? Потому что все вместе взятые заключённые грёбаной тюрьмы не могут обеспечить его такой энергией, как собственное дитя. И вы готовы во благо непонятного мира снова отдать его в руки этому подонку? — В конце Минхо буквально срывается на крик, направляя свою злость то на Сынмина, то на Чонина, как на зачинщиков этого безумного плана.       Чонин с пониманием смотрит на злость друга, хмурится, словно пытаясь прийти к нужному решению в своей голове. Банчан сжимает его руку в поддерживающем жесте, понимая, что тот не закончил рассказывать о своих видениях. И тогда Чонин снова говорит:       — Мы умрём. Все. Один за другим. Герцога остановит только его смерть. Я видел во сне, как умирал каждый из вас, мучительной смертью, вдали от любимых. В полном одиночестве. И каждый из вас думал о том, что хотел бы что-то изменить. У нас есть один единственный шанс. Сейчас. Когда Герцог максимально слаб.       — Я буду с тобой, какой бы исход нас ни ждал, — озвучивает своё решение Банчан глубоким уверенным голосом, как и подобает будущему правителю. Пусть и пока только в мечтах.       Чонин сияет радостью от его слов, будто и не мечтал о том, что он согласится. Минхо буркает что-то нечленораздельное и выходит из палаты. Джисон спешит за ним.       Чанбин глубоко вздыхает, собирая остатки мужества в кулак, и подходит к Хёнджину, который смотрит в пустоту, словно находится вдали отсюда.       — Помоги нам. Без тебя мы не справимся. А потом построим мир, в котором больше никогда не будет недопонимания. — Он протягивает руку Хёнджину, а тот непонимающе смотрит на неё, словно никогда до этого не видел примиряющих жестов.       Для Чанбина это было тяжёлым решением. Обиды, которые хранятся в душе десятилетиями, так быстро не проходят, но у них нет времени на эти размышления. Они должны сделать всё, чтобы потом простить друг друга и принять назад в свою семью, которой они и были с самого детства. Ведь все они больше, чем просто друзья.       Все оставшиеся взгляды в комнате прикованы к Хёнджину, ведь именно от него зависит успех плана. Силы Хёнджина необъятны, и только он смог бы сдержать Герцога, забрав у него всю силу, которой тот питался. Он — ключевой элемент этой схватки.       Хёнджин переводит взгляд на Феликса и впервые встречается с его чистым взглядом. Он слабо улыбается уголками губ и смотрит на него со всей нежностью, заботой и любовью, неомрачённой их судьбой. И Хёнджин ломается. Он медленно протягивает руку к руке Чанбина и пожимает её, заключая союз.       Каждый понимает, что с этого момента начинается новая глава. Но никто не мог предугадать, по какому сценарию пойдёт их битва. Действительно ли они смогут победить или в итоге их ждёт неминуемая смерть. Если Чонин видел оба этих варианта, то они могут произойти с одинаковой вероятностью. Переживания и страх овладевают ими тёмной мглой, но принятое решение не может подвергаться сомнениям. Дороги назад больше нет.