Спасение династии

      Чёрные грозовые тучи рассекаются о заострённые пики скал. Где-то там, далеко за ними, по кирпичикам выстраивают свою новую жизнь его друзья детства. Чонин должен радоваться за них, ведь они смогли обрести долгожданную свободу. Но на душе скребутся эгоцентричные демоны, желающие разделить этот важный для него день с теми, кто всю жизнь был рядом и сражался за свободу бок о бок.       Он не слышит, как Банчан появляется за спиной, только чувствует сильные руки на своей талии, которые осторожно обнимают и прижимают ближе к себе.       — Минхо сделал свой выбор, и он ни о чём не жалеет, — Банчан без слов понимает, какие мысли засели в голове, всегда тонко чувствует витающую вокруг атмосферу. В воображении тут же сменяются картинки одна за другой: вот Минхо с Джисоном охотятся на лугах на невинных зверушек, а вот уже радостно плещутся в холодном ручье. Этот образ совсем не подходил этим двоим, отчего казался до нелепости смешным. Банчан прав — они не смогли бы вечно жить в клетке, дышать свободно полной грудью для них самое большое счастье в жизни. И кто знает, может, когда-нибудь им снова посчастливится встретиться.       — Чонин, — Банчан разворачивает его к себе лицом и серьёзно смотрит в глаза, — а ты бы на месте Минхо выбрал любовь? — Чонин вздыхает и закатывает глаза, стараясь снова отвернуться, но Банчан начинает расплываться в улыбке и тут же тихонько посмеиваться, пресекая любые попытки игнорирования.       — Я отдал тебе всего себя. Без остатка. Своё прошлое со всеми уродливыми шрамами и болезненными воспоминаниями, своё настоящее — с каждым утренним пробуждением рядом с тобой, и своё будущее… каким бы оно ни было. Наша жизнь станет другой, может быть, сложной, может быть, совсем непохожей на прежнюю. Но есть одно, в чём я уверен: мы останемся вместе на долгие века.       Банчан перестаёт посмеиваться. Его глаза становятся мягче, а счастливая, чуть растерянная улыбка упрямо не сходит с лица. В этом взгляде — тепло и благодарность, от чего у Чонина напрочь перехватывает дыхание. И только сейчас Чонин понимает, что поддался. Повёлся на лёгкую провокацию, как влюблённый подросток, а Банчан, хитро и нежно, вытянул из него самые нужные слова. Но Чонину совсем не жаль. Если потребуется, он будет говорить о своей любви каждый день, лишь бы видеть, как в глазах Банчанa вспыхивает этот озорной свет.       — Кхм-кхм, — нарушает интимный момент чужое нарочитое покашливание, и они оба едва заметно вздрагивают от неожиданности. — Я очень извиняюсь, но пора готовиться к торжеству. Расходитесь, голубки, — Сынмин приоткрывает дверь, за которой неловко жмутся друзья. Чанбин всё ещё плохо скрывает свою ревность и буквально прожигает взглядом руку Банчана, которую тот всё ещё держит на талии Чонина. Сынмин заговорщически потирает ладони, и попробуй понять, что он вообще замышляет. Хёнджин с Феликсом делают вид, что они так то мимо проходили и абсолютно случайно заглянули в комнату к молодожёнам.       Сынмин, как главный по празднику, выгоняет Банчана и зовёт на помощь Хёнджина с Феликсом.       — Я тоже могу помочь, — недовольно бурчит Чанбин, когда перед его носом закрывают дверь.       — Мне поможешь, пошли, — командует Банчан, зная, что друг последует за ним, хоть и без удовольствия.

***

      Чонин никогда не представлял себе свою свадьбу. В его парадигме мира всё было запланировано иначе: однажды он должен был помочь организовать свадьбу Банчана — следить, чтобы всё прошло идеально, и, главное, чтобы рядом с будущим герцогом стоял достойный избранник. Но представить себя в роли того самого человека он не позволял себе даже в самых смелых фантазиях.       Его до сих пор тревожило ощущение, что он оказался не там, где должен быть. Сотни лет он был уверен, что его место рядом, но в почтительной удалённости: дворцовый учёный, советник, помощник будущего герцога. Тот, кто поддерживает, но остаётся в тени. Эта роль была понятной и заученной с самого детства. А теперь он не только жених Банчана — он ещё и наследник Северных земель.       Каждый раз, когда он произносит это про себя, внутри поднимается странное, тревожное чувство, словно речь идёт о ком-то другом. В такие моменты, когда сомнения накрывают его с головой и мысли начинают метаться от «я не справлюсь» до панических «нужно всё отменить, пока не поздно», рядом неизменно оказывается мама. Она чувствует его состояние ещё до того, как он сам успевает это осознать. Появляется тихо, без лишних слов, и каким-то удивительным образом умеет вернуть мысли в нужное русло.       Она терпеливо убеждает его, что ничего ужасного не происходит. Что мир не рушится от того, что он выбирает своё счастье. Что он имеет право быть рядом с тем, кого любит. Что их любовь с Банчаном — это не ошибка и не случайность.       В такие моменты Чонин смотрит на неё с осторожностью, будто боится, что она может рассеяться, как предрассветный туман. Ему всё ещё тяжело осознать, что теперь о нём может кто-то переживать. Он слишком долго жил иначе: сам о себе заботился, сам принимал решения, сам держал всё под контролем. Он привык быть тем, кто всегда рядом и поддерживает других, но самому ему всё ещё непривычно принимать даруемое тепло.       Но он обещал Банчану научиться отпускать контроль над всем в замке, поэтому позволил Сынмину организовать их торжество. Это решение далось ему непросто. Чонин слишком хорошо знает, насколько различны у них с Сынмином чувства прекрасного. Порой он ловит себя на мысли, что, возможно, совершает ужасную ошибку и в последний момент обнаружит зал, украшенный чем-то совершенно немыслимым.       Но тут на помощь пришёл Феликс, который отвечал за красоту, а Сынмин взялся за организацию, и неожиданно из них получилась удивительно слаженная команда. Забавляло и то, как холодный и мрачный Хёнджин теперь бегает по мелким поручениям: то приносит струящиеся ткани для украшения зала, то сверяет списки, то передаёт указания с важным видом. При этом он неизменно закатывает глаза так театрально, будто каждая просьба для него — личная трагедия. Но не перечит Феликсу, видя, как к возлюбленному возвращается желание жить, когда он занят счастьем близких ему людей.       Жизнь в замке впервые стала яркой и наполненной жизнью. Коридоры больше не кажутся тяжёлыми и холодными, а залы — пустыми. Где-то постоянно слышатся голоса, смех, шаги, споры о тканях, цветах, свечах и прочих мелочах. С приходом Банчана к власти вампиры могут спокойно дышать, не боясь изгнания за любые мелочи. Да и изгонять больше некуда. Первым делом Банчан вернул Хёнджину его ранг, а затем распорядился пересмотреть дела заключённых. Для многих это казалось почти невозможным — слишком долго приговоры прежнего герцога считались окончательными. Но когда суды всё же провели, выяснилось, что больше половины заключённых оказались там лишь по прихоти прошлого правителя. Вампиры смогли вернуться к своей привычной жизни, обещая верой и правдой служить новому правителю.       Хёнджин же больше никогда не вернётся на остров, а голубое свечение его энергии будет освещать путь в их с Феликсом счастливое будущее. Каждый из них теперь может выбрать свой путь самостоятельно, не оглядываясь на прошлое.

***

      День свадьбы наступил быстрее, чем ожидал Чонин. Кажется, ещё совсем недавно всё это было лишь разговорами и планами — а теперь он стоит здесь, перед дверями зала, и сердце отбивает такой быстрый ритм, что дыхание невольно сбивается. Он ещё никогда в жизни не испытывал такого приятного волнения. После того как он перешагнёт порог зала, его ждёт совсем другая жизнь. Их с Банчаном больше не связывают только дружеские отношения или служебный долг — теперь они будут нести гордое и такое непривычное звание — супруги. И Чонин знает: после того как они произнесут свои клятвы, всё окончательно изменится. Их судьбы переплетутся так крепко, что уже невозможно будет представить одну без другой. Они будут рядом — год за годом, десятилетие за десятилетием, через долгие, бесконечные вампирские века.       Мягкое прикосновение лёгкой руки матери к его ладони возвращает Чонина на землю. Он почти вздрагивает от этого осторожного, тёплого касания. Этот жест значит только одно — пора выходить в зал. Он поворачивает голову к матери. Её глаза блестят от скопившихся слёз радости. Она старается быть сильной правительницей и воином, но сейчас испытывает самое большое счастье в своей жизни. И от осознания этого Чонин сам с трудом сдерживает слёзы.       Но тут в голове раздаётся насмехающийся голос Сынмина, и Чонин тут же вспоминает их спор. Они заключили его в порывах своих нелепых шуточек: если Чонин расплачется на собственной свадьбе, он будет должен Сынмину одно любое желание. А Сынмину нельзя давать даже маленькую возможность загадать желание. Абсолютно точно нельзя. По какой-то загадочной причине каждый раз это неизменно оборачивается для окружающих чем-то по-настоящему ужасным. Чонин тихо усмехается, представляя, с каким недовольным лицом Сынмин поймёт, что его план провалился. Эта мысль неожиданно успокаивает.       Он быстро смахивает скопившиеся в уголках глаз слезинки, делает глубокий вдох — и снова поднимает голову. Нужно идти в зал.       — Ты прекрасен, мой мальчик. Спасибо, что вырос таким, — она говорит тихо, осторожно сжимая его руку в своей. В этот момент от её статусности и жестокости не осталось и следа. Сейчас перед ним мягкая и ранимая женщина, которая ведёт своего единственного сына к алтарю, открывая новую страницу для всего вампирского сообщества.       Массивные двери плавно скользят по полу, открывая взору торжественный зал. Чонин на мгновение замирает на пороге, осматривая творение его друзей. Зал утопает в лёгких парящих тканях — белых, чёрных и красных. Они переплетаются между собой, мягко колышутся в воздухе, словно сам ветер играет с ними. Тонкие полотна спускаются с высоких сводов, тянутся вдоль колонн и ведут взгляд вперёд, к алтарю. Друзья сменили даже витражные стёкла на новые, которые пропускают в зал алое свечение луны, придавая моменту ещё больше волшебства.       Стоит Чонину сделать шаг в зал, как перед ним появляется Хёнджин в приглушённо синем костюме, словно сама ночь посетила его торжество. Он вручает Чонину букет белых роз, которые тот собственноручно всю свою жизнь выращивал в саду. Хёнджин протягивает букет с мягкой, почти ласковой улыбкой. В его взгляде нет привычной холодной отстранённости — только спокойствие и тихая радость. Он почтительно склоняет голову в лёгком поклоне, как того всё ещё требуют старые традиции, и затем бесшумно отходит в сторону, возвращаясь к своему месту рядом с возлюбленным. Феликс выглядит удивительно спокойным, почти светящимся изнутри. В его позе, в мягкости его взгляда есть что-то новое, будто он наконец нашёл своё место в этом мире. От этого осознания в душе Чонина становится ещё теплее. Значит, сегодняшний день был особенным для множества судеб, и ему очень нравилось быть причастным к этому.       Две фигуры в белых костюмах плавно скользят по дорожке между плотно выставленными рядами стульев. Шаги почти не слышны, лишь лёгкое движение ткани выдаёт их приближение. Несмотря на все слухи, у Северной герцогини оказалось куда больше прочных связей, чем многие предполагали. Среди гостей — правители других земель, их советники, старые союзники и новые лица. Многие из них с любопытством и искренней теплотой приняли приглашение на свадьбу молодого герцога Западных земель.       Герцогиня с гордостью и любовью ведёт своего сына к алтарю, у которого его ждёт прекрасный Банчан, облачённый в чёрно-красный костюм. Среди струящихся белых тканей Банчан кажется яркой тёмно-красной вспышкой, словно огонь восходящего солнца, едва касающийся мягких облаков. Он всегда притягивал чужие взгляды, но самое главное — теперь Чонин сможет ещё очень долгое время не отводить от него собственного. Смотреть открыто, не пряча взгляд, не одёргивая себя за слишком долгие секунды.       Чонин глубоко вздыхает, когда они замирают всего в двух шагах от Банчана. Его взгляд стал таким родным, он наполнен любовью и преданностью. Банчан никогда не скрывал своих чувств, но казалось, что с тех пор, как они решили узаконить свои отношения, его любовь росла с каждым днём. В его взгляде читается клятва только для них двоих — теперь всё будет хорошо, и все они, наконец-то, в безопасности. И Чонин верит, потому что их любовь может осветить мягкими лучами даже самые тёмные уголки их мира.       Он делает ещё один нерешительный шаг, оказываясь совсем рядом с будущим мужем, и от осознания этого волнение накатывает мощной волной. Глупая улыбка неосознанно появляется на губах, а в глазах на секунду снова появляется лучик сомнения в реальности происходящего. Но Банчан успевает заметить. Бережно берёт Чонина под руку, словно заземляя его нерешительность, и разворачивает ко второму министру, временно занявшему место Чонина. Мужчина стоит с особой, почти торжественной гордостью, как свидетель чего-то большего, чем просто брак.       — Мы собрались здесь, дабы запечатлеть союз двух вечных огней, чьё пламя не знает угасания и озаряет небесный свод сквозь бесконечность времён. Пусть века обращаются в прах, пусть миры рождаются и исчезают в дыхании вечности — отныне и навсегда вы связаны единой судьбой. Обратитесь к глубинам своих душ… и изреките клятвы, что замрут эхом в вечности.       Они медленно оборачиваются друг к другу, и всё вокруг будто перестаёт существовать. Чонин считывает в глазах Банчана непоколебимую уверенность в их решении и безграничную любовь, которую он готов пронести через множество столетий, как и завещал министр.       — На веки веков Кровавая луна освещает наш совместный путь… — произносят они в унисон, и их голоса сплетаются в единую клятву, что заковывает вечность в холодной стали на их безымянных пальцах. Но холод этот оказывается обманчивым. Вслед за ним приходит обволакивающее тепло. Глубокое, разливающееся по венам спокойствие, ощущение защищённости. Их счастливый финал всё же состоялся, несмотря на всевозможные преграды.       Для Чонина этот момент не просто обряд. Это священная нить, связывающая прошлое, настоящее и будущее. Как верный хранитель традиций, он понимает ценность каждой детали торжества, каждого слова в клятве, каждого движения процессии.       А Банчан остаётся рядом, внимательный к каждому его желанию, к каждому малейшему, порой импульсивному порыву. Он идёт рядом с ним без колебаний, с тихой готовностью отдать всё, что у него есть. И даже это торжество, это величественное бракосочетание — для него лишь малая часть того, что он готов подарить. Потому что всё, что действительно имеет значение, уже происходит здесь и сейчас — в их взглядах и прикосновениях, в этом тихом, бесконечном «навсегда».       Банчан прижимает его к себе — крепко, но осторожно, словно обнимает целый хрупкий мир, доверенный только ему. Он выстраивает вокруг них стену: прочную и непробиваемую, но в то же время тёплую, живую, созданную из любви и действий, которые не нуждаются в словах. Теперь они — щит друг для друга. Тихая, нерушимая сила. И в этом есть их абсолютное счастье. Мягкие губы касаются его губ. Этот поцелуй не похож ни на один из прежних. В нём — нежность и признание, шёпот без слов: ты мой. Пальцы переплетаются крепче, почти отчаянно, словно страх потерять всё ещё живёт где-то глубоко внутри. Но он постепенно исчезает, растворяясь в моменте, где есть только они вдвоём.       Под самым сводом потолка начинают медленно раскрываться белые розы — одна за другой, словно закрепляя их союз. Их лепестки светятся мягким голубоватым сиянием, переливаются всеми оттенками синего, будто впитали в себя свет далёких звёзд. Они мерцают, тихо опускаясь в воздухе, оставляя за собой шлейф судьбоносного благословения.       Чонин переводит взгляд на друзей, которые за короткое время успели стать настоящей семьёй. Хёнджин стоит среди свидетелей, и в его взгляде читается что-то особенное — лёгкая гордость, скрытая радость, тихая причастность к этому чуду. Феликс стоит рядом с ним, неловко касаясь чужого плеча, и заворожённо смотрит на сияющие розы, не в силах отвести взгляд, словно ребёнок, впервые увидевший магию. И Чонин не сдерживает лёгкую, тёплую усмешку — этот сюрприз был не только для них.       Продолжение официальной части берёт на себя Герцогиня, мягко перехватывая внимание зала, словно укутывая происходящее в холодное очарование. Её голос звучит ровно и величественно, возвращая церемонии необходимую строгость после того, как она достигла своей самой хрупкой вершины. Поблагодарив присутствующих и отдав дань традициям, она с едва заметной, понимающей улыбкой отпускает молодожёнов, словно позволяя им унести с собой этот момент, не деля его больше ни с кем.       Они бегут по пустым коридорам замка — убегают не от церемонии, а от множества взглядов, что тянутся вслед: тяжёлых, иногда откровенно завистливых, а порой непримиримых. Эти взгляды ощущаются кожей, словно напоминание о том, что их путь только начинается. Их брак ещё долго будет звучать для общества как вызов — как нечто чуждое, неудобное, не вписывающееся в привычные рамки. Их способность разрушать привычные устои этого мира — станет их главным оружием, но намного позже. Сейчас они хотят раствориться друг в друге без остатка.       — Спасибо, что выбрал меня, — слышит Чонин, заходя в их спальню, и оборачивается. Банчан успевает смахнуть с себя образ новоиспечённого Герцога и теперь выглядит как привычный и родной вампир. Он всё такой же статный и сильный, но в глазах читаются робость, искренность и доброта. Этот взгляд не умеет врать и юлить — Банчан чист и свободен во всех своих словах и убеждениях.       — Не могло быть иначе, — тихо шепчет в ответ Чонин, только для них двоих, собственнически не желая погружать в их любовь даже голые стены замка.       Чонин делает несколько решительных шагов, будто разрешает себе переступить через болезненное прошлое ради светлого будущего. Берёт Банчана за руки, едва выдающими волнение. Он поднимает взгляд и замирает, утопая в чужих глазах, полных ласки и любви. Чонин едва касается чужих губ своими, задерживается на мгновение дольше, чем нужно, и мягко улыбается, чувствуя, как внутри разливается тепло. Он тянет Банчана за собой вглубь комнаты, не разрывая этого тонкого, тянущегося между ними контакта. Каждый следующий поцелуй смелее прежнего: они становятся глубже, медленнее и насыщеннее, будто каждый из них пытается запомнить вкус другого. Дыхание сбивается, но они только сильнее прижимаются друг к другу, желая слиться воедино.       В круговороте чувств, что затмевают разум, Чонин не замечает, как подходит вплотную к кровати, пока не чувствует мягкое сопротивление подножья. Он едва удерживает равновесие, сердце стучит так сильно, что отзывается в висках и внизу живота. С тихим выдохом он отстраняется от желанных губ и садится на край кровати, не отводя взгляда, полного желания. Его глаза скользят по Банчану — медленно, внимательно, будто он впервые видит его так близко. В этом взгляде переплетаются множество чувств: нежность, восхищение и лёгкая, почти болезненная жажда, которую раньше он испытывал только при вампирском голоде. Чонин задерживает дыхание, позволяя тишине между ними стать густой и тёплой, как предвкушение, которое невозможно остановить.       Воспоминания из подземелья всё ещё вспыхивают яркими болезненными отблесками: сырость каменных стен, тяжёлый спёртый воздух, плеск воды и пение сирен в темноте. Даже сейчас, когда всё осталось позади, тело помнит и реагирует быстрее, чем он успевает это осознать. Страх близости не исчез — он просто стал тише, прячется под кожей, струится тонкими шипами по венам. Но в ту ночь, когда кровь бывшего герцога окропила лесную почву, Чонин сделал выбор: он доверил Банчану свою жизнь без остатка и оглядки. И теперь, стоя перед ним с бешено бьющимся сердцем, он всёцело осознаёт — следующий шаг не долг и не обязанность. Это самый откровенный жест доверия, на который он только способен. За своими размышлениями он не замечает, как прокусывает клыком собственную губу, и чувствует, как чужой горячий язык скользит по губе, бережно зализывая ранку.       — Я не сделаю тебе больно, — шепчет Банчан, его голос тихий, растворяющийся в расстоянии между их губами. Он касается лбом его лба, давая Чонину время — не торопит и не требует, готовый отступить в любой момент, если этого захочет Чонин. Чонин благодарно улыбается и закрывает глаза на мгновение, позволяя себе вдохнуть глубже, отпустить напряжение, которое так долго держал внутри.       — Я знаю, — отвечает он едва слышно. Он тянет Банчана на себя первым, безмолвно подпуская ближе и разрешая продолжить. Поцелуй становится глубже и насыщеннее, позволяя последним преградам между ними растаять от их близости. Его пальцы крепче сжимают ткань рубашки на плечах Банчана. Тёплая волна снова разливается по телу, вытесняя холод воспоминаний, заменяя на нарастающее желание почувствовать Банчана в себе.       Чонин скользит ладонями по широким плечам Банчана — медленно, наслаждаясь его напряжением под кожей. Его пальцы уверенно спускаются ниже, цепляясь за холодные перламутровые пуговицы на плотно застёгнутой рубашке. Контраст ткани и тепла под ней сводит с ума.       С пуговицами он справляется быстрее и ловчее, чем сам Банчан, который то и дело сбивается, задевает чужие пальцы, будто нарочно путаясь в этом процессе. Между ними вырывается тихий смешок, тут же гаснущий в новом жадном поцелуе. Рубашка поддаётся этому напору и исчезает в полумраке комнаты. Чонин проводит ладонью по открывшейся коже — медленно, с нажимом, чувствуя, как Банчан тянется к каждому его прикосновению. Его дыхание сбивается, становится горячим, прерывистым, когда он на мгновение отрывается от губ Банчана, чтобы скользнуть по линии челюсти, к шее, оставляя короткие, влажные поцелуи. Остатки одежды повторяют судьбу рубашки, оказываясь на полу с тихим, глухим звуком. В перерывах между поцелуями слышны обрывки недовольных фраз, выдыхаемых в губы друг другу:       — Слишком… много слоёв…       — Нужно… пересмотреть церемонию…       Но слова теряются, растворяются в рваном дыхании, в том, как руки уже не просто касаются, а удерживают, притягивают ближе, будто расстояние между ними стало невыносимым.       Чонин снова ловит потемневший взгляд Банчана. От этого взгляда бросает в дрожь. Чонин не отводит глаз, даже когда пальцы Банчана соскальзывают по груди на рельефный пресс и опускаются к низу живота. Лёгкие Чонина стягивает паутина новых ощущений, не дающая ни вдохнуть полной грудью, ни отстраниться. Внутри всё переплетается: отголоски старого страха, въевшегося в тело, и нарастающее, тянущее, почти болезненное желание, которое становится с каждой секундой сильнее. Чонин теряется, мечется, цепляется за остатки контроля, ускользающего сквозь пальцы. Он почти задыхается от этого контраста.       И в этот момент осторожно и нежно Банчан касается его груди губами. Мир замирает. Все сомнения и страхи гаснут в одно мгновение, словно их никогда не существовало. С губ Чонина срывается короткий, прерывистый стон — слишком громкий для тишины комнаты. Тело отвечает само: выгибается, подаётся вперёд, требуя новых прикосновений, не давая времени для сомнений. Банчан довольно улыбается и не спешит удовлетворять все прихоти своего новоиспечённого супруга.       Он дразнит, зная наверняка, где и как касаться. В этом опыта у него намного больше, чем у Чонина. И теперь он понимает, почему многие мечтали оказаться в постели Банчана. Его губы изучающе касаются каждого сантиметра кожи, задерживаются на сосках. Горячий язык обводит ореол по кругу и легко прикусывает чувствительную кожу. Чонин вздрагивает всем телом, всхлипывая почти беспомощно, и в это мгновение в нём вспыхивает что-то новое — острое, горячее, от чего разум окончательно сбивается. Он чувствует, как щёки горят от смущения, а тело предательски выгибается навстречу ласкам.       — Скажи мне, если что-то пойдёт не так, — хрипло произносит Банчан, отрываясь от его кожи, но не отдаляясь. Его голос низкий, сдержанный, но в нём слышится напряжение, граничащее со страхом причинить Чонину боль.       Чонин лишь слабо улыбается уголками губ, едва заметно, сквозь сбившееся дыхание. Потому что всё уже идёт так. Он чувствует это слишком ясно: в разгорающемся пламени между ними, в том, как тело откликается без колебаний, как исчезает расстояние, как желание становится почти осязаемым, давящим, не позволяющим сделать шаг назад.       Банчан спускается ниже, оставляя за собой влажную дорожку поцелуев, от которых плавится кожа. Тягучее ощущение стягивает низ живота, заставляя Чонина тихо, прерывисто постанывать. Банчан не сдерживается. Его зубы прикусывают кожу, оставляя укусы, из которых стекают слабые ручейки крови. Но Чонину не больно, скорее наоборот — это острое чувство распаляет только сильнее. Кожа вспыхивает под укусами, и на мгновение Чонин замирает, ловя это ощущение — на грани боли и безумной притягательности. Эта игра контрастов растворяет последние остатки напряжения, заставляя тело откликаться всё сильнее.       Чонин уже не контролирует звуки, срывающиеся с губ. Они становятся всё громче, жалобнее, умоляющими. Он невольно ёрзает под Банчаном, выгибаясь и прижимаясь ближе, ища больше контакта и всепоглощающего тепла. Его бёдра приподнимаются и двигаются сами по себе, скользя и потираясь о чужой пах, сокращая расстояние, которого уже почти нет. Но Банчан не спешит. Его руки крепко держат Чонина за талию, не позволяя слишком быстро прекратить начатую игру. В каждом его движении чувствуется сдержанность, контроль, который даётся не так уж легко. Он держит данное ему слово.       Вместо этого он намеренно возводит его ощущения до предела и не сделает ничего, пока Чонин не попросит больше не только телом, но и голосом. Его глаза блестят похотью, но он выжидающе смотрит на измывающегося Чонина.       — Скажи, что ты хочешь? — его сиплый голос обжигает ушную раковину, вырывая у Чонина новый стон.       — Тебя… — тихо шепчет Чонин, скрывая смущённый взгляд, утыкаясь в шею Банчана. На его лице появляется оскал, но он продолжает игру.       — И как я должен сделать тебя своим?       — Чёрт тебя дери, Банчан, — срывается Чонин и уже без смущения смотрит прямо в глаза Банчану. — Возьми меня… — добавляет он уже тише, снова смущаясь, но не отводя взгляда, наслаждаясь победоносной улыбкой Банчана.       Горячие губы опускаются всё ниже и ниже, пока не останавливаются на тазовой косточке, очерчивая одну из них языком и глядя снизу вверх жадным взглядом. Чонин считывает этот немой вопрос и молча кивает, давая полный карт-бланш. Уголок губ Банчана дёргается в лёгкой, хищной улыбке. Он обхватывает губами до предела возбуждённую плоть, пробуя на вкус своего избранника. И когда Банчан впервые тихо стонет — низко, сдержанно, будто сам не ожидал этого звука — у Чонина перехватывает дыхание. От этого звука сердце Чонина заходится в бешеном темпе, настолько он прекрасен и желанен. Он готов продать душу, лишь бы слышать стоны Банчана снова и снова. Член погружается глубже в горячее горло, а язык беспорядочно очерчивает каждый сантиметр кожи, непрерывно слизывая выступающую смазку. Чонин зарывается пальцами в волосы Банчана, неосознанно надавливая, заставляя взять глубже. И снова стон — приглушённее прежнего из-за наполненности. Вибрации передаются по всему стволу, поднимаясь выше и распространяясь по всему телу, вызывая крупную дрожь.       Банчан ускоряет движения, заглатывая член всё глубже с каждым разом. Чонин опускает расфокусированный взгляд и встречается с чужим взглядом, полным похоти. Он видит, как собственный член полностью погружается в чужой рот, а когда Банчан удовлетворённо жмурится и закатывает глаза от удовольствия, этот вид заставляет волну возбуждения накатывать снова. Стоны становятся громче, кулаки непроизвольно сжимаются на чужой макушке, а поясница выгибается дугой, желая продлить удовольствие. Чонин несдержанно выстанывает имя любимого и кончает, не успев вытащить член изо рта Банчана.       — Прости, — едва слышно шепчет он, притягивая к себе Банчана за плечи и неловко слизывая собственную сперму с уголков чужих губ. Банчан счастливо улыбается и оставляет лёгкий поцелуй на его губах.       — Тебе не за что извиняться, ты прекрасен в каждой капле, — он смеётся, снова целуя его. — Ты же помнишь правила? — осторожно интересуется он, и Чонин снова кивает, не решаясь ответить словами.       По древним традициям, которым они всё ещё обязаны подчиняться, первая ночь должна пройти в их истинном облике. В этом облике вампиры становятся другими — резче, голоднее, опаснее в своей жажде. Это пугало Чонина, даже несмотря на то, что он сам не человек. Но Банчан — высший вампир. В нём больше силы, желания и голода. Эта ночь могла растянуться на сутки, пока не иссякнет всё, что они могут отдать друг другу.       Преображение накрывает их быстро. Тело пронзает вспышкой — резкой, обжигающей, но почти сладкой. Кости и мышцы отзываются глубинным напряжением, чувства обостряются до предела. Мир вокруг сужается до того, кто стоит напротив. Все их ощущения обостряются, становятся более осязаемыми. Воздух между ними словно искрит, пропитывается их дыханием, их голодом, который уже не только про кровь.       Чонин чувствует это в каждом нерве — как его тянет ближе и исчезает грань между страхом и желанием. Его взгляд темнеет, дыхание становится глубже, рванее, когда он делает шаг вперёд. Банчан чувствует то же самое. В его глазах больше нет сдержанности, только хищная жажда. Но в этом голоде нет угрозы для Чонина — только жгучее, невыносимое желание обладать и быть рядом до полного растворения друг в друге. Их тела притягиваются, словно это закон природы.       Соприкосновение в истинной форме — это столкновение энергии, жара, силы, от которого перехватывает дыхание. Кожа становится чувствительнее, каждое касание острее, глубже, до боли, от которой невозможно отказаться.       Банчан целует его жадно и властно, будто пытается похитить каждый вздох. Его язык настойчиво проникает глубже, не оставляя пространства для сомнений или отступления. Чонин отвечает без остатка, подаётся ближе, растворяясь в этом поцелуе полностью.       Руки двигаются беспорядочно, но в этой хаотичности есть своя точность: пальцы впиваются, скользят, царапают твёрдую кожу, оставляя за собой тонкие следы. Лопатки обжигает, когда из них, разрывая плоть, начинают раскрываться крылья. Боль вспыхивает и тут же тонет в волне возбуждения, становясь его частью.       Одним движением Банчан переворачивает Чонина, вжимая его в поверхность кровати и заставляя поддаться назад, вставая на колени. Это не грубость — это уверенность, от которой по телу пробегает дрожь. Чонин не сопротивляется. Он хочет этого так же сильно, как и Банчан. Их крылья соприкасаются — чёрное и белое переплетаются, словно создавая собственный узор, закрывая их от остального мира. Пространство вокруг будто исчезает, остаётся только напряжение между ними.       Банчан касается основания крыльев губами — медленно и почтительно. В этом жесте нет спешки, только признание и восхищение. Он знает, сколько боли принесли Чонину белые крылья. И теперь его прикосновения стирают все издёвки и непринятие, оставляя только одно: вечную ценность.       Он спускается ниже, оставляя поцелуи вдоль позвоночника — медленные, обжигающие. Каждое касание будто током проходит сквозь тело, заставляя Чонина вздрагивать и прогибаться сильнее. Когти скользят по коже, едва задевая, но этого достаточно, чтобы дыхание снова сбилось. Чонин больше не сдерживается. Он забывает о чувстве стеснения. Его тело само тянется навстречу.       — Сделай это, — молит Чонин, машинально подаваясь назад к чужому телу. Но Банчан медлит. Он целует кожу на ягодице и плавно, едва касаясь, скользит языком между ягодиц, дотрагиваясь кончиком до возбуждённого кольца мышц. У Чонина подгибаются ноги от нахлынувших чувств, но Банчан предусмотрительно придерживает его ладонью под животом. Его собственный возбуждённый член подрагивает и трётся о шёлковые простыни, изливаясь новой порцией смазки. Из головы исчезают все мысли, кроме той, где его делают своим.       От каждого прикосновения он хнычет и умоляет войти в него, но Банчан неприступен.       — Да откуда в тебе столько выдержки? — на выдохе в полустоне тянет Чонин, чувствуя в себе влажный язык чуть глубже. Всё его тело горит, а волны возбуждения уже не накатывают, а крепко держат его в состоянии безумного желания. — Банчан, пожалуйста, — задыхается Чонин в стонах, стараясь повернуть голову и посмотреть на любимого. Но в глазах мутнеет от похоти, а крылья позволяют видеть лишь мельтешащий образ.       Горло саднит от стонов, пальцы сжимают и рвут когтями простынь. И наконец Чонин чувствует, как между ягодиц скользит возбуждённая плоть Банчана. Тихий рык срывается с чужих губ, но он всё ещё не решается войти. Только сейчас Чонин осознаёт, насколько Банчан изменился ради него. Он улыбается и привстаёт, зажимая член между ягодицами, от чего уже Банчан несдержанно и громко стонет. Похоть захватила их разум без остатка. Чонин ведёт бёдрами, сжимая член сильнее и плавно скользя по нему вверх-вниз.       — Хочешь поиграть? — Банчан надавливает ладонями на талию, заставляя снова облокотиться на руки, отчего по телу пробегают выжидающие мурашки. Банчан с силой сжимает кожу на ягодицах, разводя их в стороны, и отстраняется, от чего Чонин недовольно хмурится и хочет было высказать недовольство. Но тут же чувствует, как пульсирующая головка упирается в кольцо мышц и перестаёт дышать.       Банчан входит медленно, позволяя привыкнуть к нечеловеческому размеру. Но Чонину уже не нужно привыкать — он достаточно возбуждён, чтобы принять его полностью. В конце концов, он не какой-то слабый человек. Ему хочется большего и незамедлительно. Он одним движением подаётся назад, насаживаясь глубже с протяжным стоном. Банчан не ожидал такой активности, и его удивление Чонин ощущает каждой клеточкой у себя внутри — его член снова увеличивается в размере и подрагивает в нарастающем возбуждении.       — Куда делся наш привычный скромник? — Банчан глумится, проводя кончиком когтя по позвоночнику Чонина и одним рывком притягивая к себе. Он входит глубже, окончательно лишая Чонина рассудка. Каждый его толчок заполняет собой всё больше, а скорость нарастает, не позволяя Чонину думать ни о чём другом, кроме удовольствия от того, что Банчан им полностью овладел. Он чувствует жар от каждого проникновения, и ему нравится то, как глубоко входит в него Банчан, словно их тела были созданы друг для друга даже в сексуальном контексте.       Пошлые, влажные шлепки отскакивают от мраморных стен и возвращаются к ним, наполняя атмосферу всепоглощающей страстью. Чонин отдаётся полностью, чувствуя, как тепло расходится по его телу, словно вся его жизнь была ради этого мгновения. Только Банчан смог бы найти все его эрогенные зоны и так умело их использовать, чтобы они оба утонули в этом мгновении. Банчан наклоняется и покрывает всю его спину мелкими поцелуями, не прекращая входить до оглушающих шлепков.       — Так хорошо… — срывается непослушная фраза с губ Чонина, но ему за неё вовсе не стыдно. А Банчан после неё окончательно сходит с ума. Рывком поворачивает его к себе, заставляя обхватить его ногами за талию, а руками за шею.       — Ты сводишь с ума, — шепчет он и входит до основания. Чонин запрокидывает голову и с трудом держится за Банчана, но тот прижимает его ближе к себе.       — Глубоко… — слезливо шепчет Чонин и отстраняется, спускаясь взглядом вниз по собственному животу, видя, как внизу появился небольшой бугорок. Он зомбировано проводит по нему пальцем, от чего Банчан рычит:       — Я не могу сдерживаться… — и после этого, изливаясь внутрь с протяжным стоном.       Чонин чувствует, как горячая сперма заполняет его полностью, и несдержанно кончает следом, со сладким стоном и мелкой дрожью по всему телу. Дыхание тяжёлое, горячее, смешивается, и ни у одного не возникает даже мысли отстраниться, будто это расстояние теперь просто не существует.       — Я люблю тебя больше жизни, Ян Чонин, — тихо произносит Банчан, и в его голосе больше нет той хищной резкости, только глубокая искренность и привязанность. Он склоняется, легко касаясь губами его лба, и притягивает ближе, заключая в объятия. Крылья мягко смыкаются вокруг них, укрывая от всего мира. Теперь в их собственном мире есть только они.       Чонин закрывает глаза на мгновение, позволяя себе раствориться в этом ощущении безопасности, в этом тепле, которое больше не пугает, а наполняет.       — Ты для меня и есть жизнь, Банчан, — отвечает он с тихой улыбкой, в которой нет ни капли сомнения. Он прижимается ближе, слушая ровный, сильный стук чужого сердца.       Впереди их ждут долгие и непредсказуемые, как сама вечность, века. Миры будут рождаться и рушиться, империи — подниматься из пепла и снова исчезать в нём, а им придётся идти сквозь всё это, оставляя за спиной следы, которые когда-нибудь станут легендами. Но среди всего этого неизменно останется одно — их любовь. Она родилась из боли, закалилась в жестокости, прошла сквозь страх, потери и сомнения. Её пытались сломать, уничтожить, вырвать с корнем — но каждый раз она возвращалась, становясь только сильнее и ярче.       Сколько бы дорог ни раскинулось перед ними, сколько бы испытаний ни подбросила судьба — в конце каждого пути они будут находить друг друга: взглядом, прикосновением, тихим, едва слышным дыханием в унисон. И каждый раз это будет их спасением.