Enough

Остин Гриффин уже не помнил тот злосчастный день, когда впервые подумал о том, что хочет разрушить не физически, а морально. Ему никогда не было дела до того, как другие воспримут тот факт, что он имеет власть, небывалую силу, которой можно стереть с лица вселенной всё, что он хочет. Ему было совершенно плевать, кричали бы от боли жертвы, попавшие под гнев Кары небес, умирали они медленно или быстро, умирали мучительно или исчезали в мгновении ока. Разрушению во плоти должно быть плевать. абсолютно. на. всё. Но, когда Остину удалось проникнуть на землю, разрушение больше не смогло оторвать взгляда от сына света этой планеты. Такое яркое солнечное существо с нерушимыми принципами, мягким и одновременно уверенным взглядом. Он всегда заботится о других, помогает людям и никогда не жалуется. Только вот однажды Остин углядел в его мире чёрное пятно. Остин видел, как остреет взгляд Хаочэня в битвах, видел, как напрягается до предела его гибкое и стройное тело против сильных противников, как гнев омрачает его очаровательное лицо, стоило мелкой сошке попытаться причинить его близким боль. Это выглядело прекрасно, думал Кара небес. Это так притягательно — когда светлое по своей сути существо, что не должно поддаваться грехам, что должно быть вечно идеальным, позволяет отпустить себя в сражениях, без сожалений причинять боль тому, кто посмел поднять руку на кого-то из семьи, Заставы или его команды. Остин Гриффин поймал себя на мысли, что готов вечно наблюдать за своим старшим братом в этом мире. Он желал раз за разом снимать полотна загадок с Лун Хаочэня, хотел разобрать его по частям и собрать обратно, только теперь с утолившимся чувством безумного голода и вновь следовать за ним тенью, осуществляя свой план. План, в котором они оба едины. Где едина их судьба, едины их жизни. Едины их сердца. Что произойдёт, когда Бог света и надежды объединит своё сердце с сердцем отверженного, но сильнейшего существа во вселенной? Остин Гриффин был готов царапать своё тело собственными хучжи, закусывать до боли нижнюю губу и вырывать из тела душу, стоило ему по голову погрузиться в эту мысль. Он одержим этой затеей. Он хочет быть ещё ближе, ещё и ещё, чтобы между ними не осталось ни лишнего пространства, ни секретов. Только они, сияние неживых звёзд и привкус крови на языке. Но он снова ждал. И дождался. — У тебя такое милое выражение лица, — с нежностью воркует Остин, проводя своей рукой по щеке человека перед ним. Нет, не человека — Бога. Хаочэнь сжимает свои прелестные губы в тонкую полосу и прикрывает мягко светящиеся золотом глаза, лишь бы не видеть этот пожирающий взгляд на себе, замаскированный под лживую нежность. Разрушение никогда не было и не будет способно на светлые чувства — в этом не стоит сомневаться. Он старается отвести голову в сторону, но ему не дают этого сделать: Остин небрежным движением обхватывает его за челюсть, разворачивая обратно к себе. Не снятые украшения с пальцев тупой болью впиваются в нежную кожу. Теперь в его тёмных глазах прослеживается наигранная печаль. — Гэгэ, не сопротивляйся, — щебечет Кара небес, — ты и так под действием моей силы. Будешь много двигаться — твои ошмётки разлетятся по всей комнате. Мы же не хотим этого, правда? Поэтому, пожалуйста, будь послушным, иначе мне придётся наложить проклятие на каждое твоё движение. А тебе, как я вижу, не нравится играть роль красивой и безвольной куклы. Хаочэнь открыл рот для того, чтобы выплюнуть что-то в ответ, но Остин лишь точно таким же ловким движением перемещает руку на белоснежную тонкую шею и со знанием меры давит — недостаточно для того, чтобы перекрыть воздух, и недостаточно для того, чтобы дышать спокойно. Насладившись одним мгновением прерывистого горячего дыхания, заполняющим комнату, Кара небес продолжает: — Поэтому будь умницей — слушайся меня, и тогда ты станешь счастливее в эту ночь, — он томно вздыхает, и Хаочэнь следит за тем, как его грудь по-человечески приподнимается, скрытая лишь за самым первым слоем одежды, и сейчас — единственным, — мы станем счастливее. — Твои сладкие слова могут действовать на других, но не на меня, — облизнув губы от сухости, произносит Бог, — ты можешь подчинить весь мир, но не меня. А Остин на его слова лишь бархатно посмеивается. Единственное, что заметил Хаочэнь, так это немного изменившуюся улыбку. Теперь в ней не только игра, но и что-то более живое, настоящее. — Знаешь, я обожаю, когда мне подчиняются, — он наклоняет голову вбок, и небольшая чёрная серьга качается вслед за этим — Хаочэнь впервые видит что-то новое, — и ненавижу, когда сопротивляются неизбежному, но, так и быть, я сделаю исключение ради тебя. Это так забавно — видеть тебя в шаге от разрушения, пока ты стараешься выглядеть грозно. Поверь, происходящее начинает мне нравиться намного больше. — Ты упиваешься своей властью, мне ненавистно это. Мне ненавистен ты. — О? — Кара небес в интересе приподнимает бровь, двигаясь лишь ближе, почти вплотную. Бог почувствовал, что теперь на нём почти что лежат: чужие бёдра на его бёдрах, горячее дыхание на ключицах, руки, упирающиеся в кровать и пальцы, что всё ещё монотонными движениями гладили его лицо. — Ты впервые произносишь это вслух. Как же прекрасно осознавать, что мы в чём-то похожи. Только вот разница в том, что ты — Бог, а я — хранитель разрушения, существо, которое внушает страх жалким людишкам. Хаочэнь, что бы сказали твои родители, твоя команда и, в конце-концов, та девушка рядом с тобой, отвечающая за смерть.. — Не смей, — одними губами говорит Хаочэнь, и Остин с удовольствием отмечает, что огонь в глубине глаз брата разжегся лишь сильнее, — не смей говорить о том, чего ты не знаешь. — Я же провёл с тобой столько времени, — почти ласково отвечает Богу Кара небес, — ты прекрасно осведомлен о том, что я знаю о них многое. Я знаю, что та девочка из клана ассасинов ценит тебя сильнее кого-либо другого, твоя команда всегда поможет тебе.. я знаю это больше, чем ты сам. — Ты не имеешь права говорить о них! — Хаочэнь старался повысить голос, но Остин намеренно давит юноше на грудь, постепенно выбивая из неё остатки воздуха, однако продолжает слушать чужие угрозы. — И не имеешь никакого права касаться их.. — Так давай заключим сделку, — вдруг прерывает его Остин. Острым локтем он уткнулся в чужую грудь, всё ещё не давая свободно дышать, и подпирает щёку рукой, — я даю клятву, что не причиню им вреда. Я не убью их мучительно, не убью их вообще, только если ты подчинишься мне — здесь и сейчас. — Почему я должен верить низшему существу, чья цель вечно причинять другим боль и нести смерть? — Хаочэня можно понять. Никто, даже сама Кара небес на его месте не поверил бы ни единому слову. Остин счастливо улыбнулся от мысли, что это явно не ему нужно сейчас думать и взвешивать чужие слова и подчиняться. Только вот терпение начинает понемногу, капля за каплей кончаться. — Низшее существо? Я напомню, что мы равны, и именно ты в моей власти, — он втягивает носом воздух сильнее, чем раньше, и чувствует этот приторный запах, присущий всему смертному, исходящий от юноши под ним. Как интересно — Бог всё ещё пахнет жалкими людьми. Что же любовь к смертному и всему живому делает с бедным братцем? — И я всё ещё напоминаю, что могу убить их прямо сейчас по щелчку пальцев, так что выбирай: или их жизни, или твоё подчинение на одну ночь. Я готов ждать, но если ты не дашь ответ в скором времени, к утру никто не выживет. Им двоим уже давно известно, что выбрал Хаочэнь. А он никогда не выбирал себя. — Я же вижу, — тихо говорит Остин, приближаясь ещё ближе — лицом к лицу, чтобы Хаочэнь не смел отводить взгляд вновь, — ты уже сделал выбор. Только ты молчишь. Почему? Хаочэнь снова кусает свою нижнюю губу, но не произносит и слова, не слышно и единого шороха с его стороны. Скорее, можно услышать тот треск в глубине души Остина, что уже предначертал скорый конец любым прелюдиям. С обманчиво томным вздохом Кара небес поднимается одной из ладоней вверх и резким движением давит большим пальцем на губы, заставляя принять его фалангу между ними. Хаочэнь роняет возмущенный вздох и хмурит идеальные брови, когда Остин проводит подушечкой по нижним клыкам, а острый хучжи грозно давит на кончик языка. — Дорогой брат, мне ведь не только это известно, — продолжает Кара небес, — эта девушка, Цайэр. Я же знаю, что она боится не только твоей смерти, но и того, что ты будешь жив, но в дали от неё, в опасности.. прямо как сейчас. Но не будем об этом. Послушай.. Он приподнимается с его груди, вытаскивает палец из чужого тёплого рта, невесомыми, но точными и уверенными касаниями заставляет Хаочэня прижать руку к его груди. Удивительно, что сердце Разрушения бьётся. Весь мир был уверен — у Кары небес его нет. Но что же так вибрирует под замершей рукой Бога? Где-то там, глубоко внутри, под рёбрами. Интересно, какого цвета сердце Кары небес? Хаочэнь на момент даже забывает, где находится и о чём они говорили. Точнее — сделка. Потому его пальцы вздрагивают, когда Остин теперь не давит, просто позволяет прикасаться к нему почти что доверчиво, а затем мягко, с небольшими перерывами произносит: — Вот так сейчас бьётся её сердце. Ты же не хочешь, чтобы оно, в отличие от моего, прекратило своё стремление к жизни? Правда ведь? — на лице Остина озарилось самое невинное выражение лица, которое Хаочэнь впервые видит за все те моменты, в которые они успели пересечься. — Не хочешь, чтобы лишь одним взмахом моей руки её жизнь оборвалась где-то там, в мире людей? Глупышка, только недавно стала Богом, освободилась от голода падшего Бога Смерти, а теперь её судьба так нелепо прервётся без шанса на очищение. Разрушение так жестоко в отличие от смерти, не так ли? Остин внимательно следит за тем, как на лице Хаочэня отражается боль, смятение и отчаяние одновременно, но они спрятаны настолько глубоко, в самые дальние уголки души, что Каре небес сначала подумалось, что ему показалось. Он думал, что Боги сами по себе рефлекторно отстраняются от человеческих эмоций, но его старший братец всё ещё так невинен, что до сих пор испытывает столько всего одновременно. Бедняжка. Достоин ли мир людей справедливого, доброго Бога, готового бросить своё собственное «я» ради них? Возможно, ему даже обидно, что такая прелесть зазря пропадает. Всё же однажды стоит вернуться к тому, чтобы сделать старшего брата Богом небесной кары.. — Я.., — начинает было Хаочэнь, однако голос постепенно садится до едва слышного шёпота. Остин лишь замирает, видя и чувствуя, как под его исследующими кожу пальцами дёргается адамово яблоко. В конце-концов, рыцарь прикрывает глаза с золотым отливом, и медленно, очень медленно опадают его плечи — теперь он действительно походит на безвольную куклу. Даже спина, вечно напряженная как тетива, полностью расслабляется в волнах постельного шёлка. Это стало неожиданностью для Остина, но, стоит признать, весьма приятной. Божественное смирение. — Вот так, — будто поддерживая, выдыхает Кара небес, однако в его голосе не было ликования и торжества, а только спокойное, даже тягостное удовлетворение, — я знал, что ты сделаешь правильный выбор, гэгэ. Остин отодвигается ровно настолько, чтобы вновь проанализировать внешнее состояние Бога. Из потайных глубин сердца вырывалось нечто новое, неизведанное, когда он смотрел на прикрытые глаза, слегка нахмуренные брови, но при этом расслабленное тело. Этот контраст выглядит слишком притягательно, и потому Кара небес не отказывает себе в том, чтобы потянуться к разметавшимся светлым волосам, которых поцеловало само солнце, и преподнести кончик к своим губам. Мягкие, нежные — само совершенство. По-другому и быть не могло. Остин отпускает взгляд обратно — с пряди к лицу. — Ты даже не представляешь, как давно я хотел этого, как давно грезил о тебе в таком положении — подо мной, — прядь аккуратно падает обратно на постель, а Остин ведёт себя так, словно преклоняет колени перед алтарём, а не нависает над Богом, и готов принести себя жертву — настолько восхищённо и трепетно звучат его слова. Ложь, ложь. Всё это ложь для единственной ночи, а затем снова начнётся разрушение, битвы, густая кровь и запах железа вокруг. Хучжи оставляют на щеках едва заметные полосы, что проявятся уже через минуту несмотря на то, как ласково пытались выглядеть эти касания. Разрушение способно лишь на это — на боль, что лишь пытается имитировать ласку и любовь. Они оба прекрасно понимают, чем закончится какая-либо привязанность тьмы к свету. — Мне нравится, когда ты послушный, — и это правда, ведь Остин никогда не видел, чтобы Хаочэнь позволил себе отпустить контроль, расслабиться хоть на жалкие секунды — и теперь они здесь, — пойми, что отдавать контроль — это не страшно. Он молчит о том, что отдавать узды правления разрушению заведомо плохая идея, и конец у этого только один. И именно поэтому Хаочэнь преподносит своё личное достоинство в жертву — Земле, другим людям, близким, друзьям, только родившимся младенцам. Эти часы мучения достойны того, чтобы Кара небес оставил остальных в покое. Так пусть сожрёт его без остатка — это станет платой за жизнь остальных. Остин впервые действует аккуратно: мягко опускает руки к белоснежной рубахе и точно такими же движениями начинает расстёгивать оставшуюся преграду между ними. Между стойкостью Хаочэня и желанием поглотить Остина. Ткань послушно расходится под его пальцами, открывая взор на чистую, нетронутую грудную клетку. И несмотря на то, что она крепка, и сам Хаочэнь никогда не сдаётся без боя, в его красоте есть что-то немного женственное. В этот момент он наконец вспоминает, как демон Солнца, Фэн Сю, говорил о том, что Лун Хаочэнь унаследовал стойкость и эту самую красоту от своей бабушки, жены демона — Бай Линсюань. Да.. глаза у них двоих точно одинаковые — в них горит непотухающий огонь, воля к победе. Сохранятся ли они при сломе? — Красивый. И почему ты скрываешь это за тонной доспехов, скрываешь так, будто такой свет должен стыдиться своей формы? Хаочэнь молчит мгновение, но затем непонимание озаряет его лицо: — Предлагаешь мне пасть в самые низы перед людьми, показавшись в таком неподобающем виде? Остин видит в чужих глазах непокорность, направленную к нему самому. Неужели хочет намеренно вывести на.. что? На ревность? Кажется, смертные говорят об этом так. И всё же Хаочэнь падок на эмоции, пусть и пытается притворяться, будто это не так. Интересно. Хаочэнь, как и всегда, выбрал не только защиту, но и нападение. Остин уже было подумал, что подчинить его удалось, но Бог снова смог удивить. От этого привкус на языке кажется только слаще. В глазах помимо отчаяния есть блеск, предвещающий борьбу, злость. — Неподобающий вид? — и голос Кары небес так же внезапно теряет всякую мягкость, становится ниже и в стократ опаснее — око за око. — Ты думаешь, я говорю о людях? Я говорю о себе, только о себе. Это так эгоистично, но кто сумеет меня обвинить? Ты ведь всегда скрываешь от меня всё: слабость, боль. Всё это спрятано за твоей маской рыцаря, за твоими непробиваемыми доспехами, которые нельзя разбить ни словом, ни клинком. И во взгляде Хаочэня очевидный вопрос: «Ты и так пробил, зачем тебе ещё?». — Ты ведь хочешь, чтобы я опустился до человеческих чувств, — вкрадчиво говорит Кара небес, почти касаясь своими губами чужих, — ты хочешь, чтобы я ревновал. Представлял, что кто-то из этих жалких пешек смел прикасаться к тебе без твоего, моего разрешения. Рука давит на грудь, находя неравномерно, быстро бьющееся сердце. — Не стоит пытаться. Ты и так всегда принадлежал мне. Даже когда проводил с ними дни и ночи, сложные миссии, когда улыбался им, когда помогал им и смотрел своим светлым взглядом, который так сильно раздражает меня.. — Раздражает? — вдруг перебил его Хаочэнь, и вся густая, обволакивающая и томная атмосфера мигом исчезает. Медленно, как хищник, он продолжает: — Да. Это верно Меня раздражает, что ты только говоришь, путаешь, пугаешь, угрожаешь, и снова говоришь.. но никогда не действуешь. В глазах у Бога вызов. — Неужели ты боишься? — на грани шёпота заканчивает он, и в голове разрушения что-то быстро, до противного громко щёлкает, вынуждая почувствовать что-то. Это что-то — сокровенное, глубокое, донельзя опасное. Остин никогда не ощущал этого, никогда даже не подозревал о том, что это незнакомое вообще существовало в нём, скрытое по сей день. Что же, у него есть ещё целая вечность думать о себе, о мире.. о Хаочэне, который так слепо, но смело пытается задеть его эго. А ему разрешают. Дают кнут и пряник одновременно, раз сам напросился, раз сам хочет познать то, чего никогда не должен был. Потому что Остин не даёт и секунды для раздумий, самому в том числе, прижимая рукой чужую шею, вдавливая в податливый шёлк. Жаль лишь, что это светлое чудо совсем не такое — это чудо жёсткое, строптивое и настырное, ведь чувствуя заканчивающиеся остатки кислорода в груди, что вылетают с приглушенным свистом из приоткрытого рта, оно не отводит взгляда. Смотрит так, будто знает истину, будто знает Остина вдоль и поперёк. — Кажется, ты немного не понимаешь, — мягко отвечает Кара небес, и эта мягкость с едва различимым, потаенным змеиным ядом вразрез отличалась от того, с какой силой он давил на шею Бога, заставляя его оголенную кожу покрыться местами очаровательными розовыми, почти что персиковыми пятнами, — думаешь, боюсь здесь я? Как же глупо. Остин осматривает задыхающегося Бога перед собой скучающим взглядом, совершенно не собираясь разжимать руку. Ему было интересно: сколько же бедный Лун Хаочэнь собирается так по-рыцарски держаться, не выдавая того, что уже через полминуты в глазах начнут плясать тёмные пятна, а сознание медленно, но верно ускользать от него? Мог ли он вообще позволить себе окунуться в царство снов в такой ситуации, когда злейший враг прямо здесь, перед ним, высасывает из него жизнь? Только вот через эти полминуты Каре небес до того наскучивает этот вид, что он всё же разжимает руку, теперь слыша, как Хаочэнь тихо глотает воздух, чтобы прийти в себя. Но Остин не даёт ему расслабиться — позволить ощутить мгновения свободы, в следующую секунду целуя своими, на удивление, мягкими губами чужой лоб. Бог в его руках тут же застывает, даже забывая о живительном воздухе. Этот жест до того нежный, почти принимающий родительскую окраску, что ни на шутку становится страшно. Потому что разрушение не способно на любовь. Не способно на пощаду, не способно на нежность, но имитация человеческих чувств и жестов до того точна, что некогда гладкая кожа покрывается мурашками, хотя в помещении царит духота. Хаочэнь не хочет верить, что Остин действительно умеет уподобляться им. Всем им. — Хотя знаешь, милый.. Милый. — Думаю, мне всё же стоит бояться, — Остин такими же осторожными движениями поглаживает его щёки, выражение его лица слишком умиротворённое, а губы так и продолжают оставлять лёгкие поцелуи везде: тот же лоб, кончик носа, щёки, краешек губ. А затем жалящий, очень быстрый, словно смущённый поцелуй в сами губы Хаочэня. Поцелуй в губы. Это явление в понимании большинства девственно. Люди делят самые сокровенные поцелуи между друг другом только тогда, когда уверены в том, что выбрали правильного человека. Они делают это на свидании под луной, делают это на прогулке в лесу, делают это в уютном доме. Хаочэнь же старается, пытается осознать, что этот поцелуй и правда ощущался слишком правильно в совершенно неправильной обстановке. Пальцы на руках берёт неконтролируемая дрожь. — Мне стоит бояться, что я случайно сломаю тебя, если начну действовать правда так, как мне того хочется, — спокойно говорит Кара небес, — бояться, что если я неправильно надавлю, оставлю непозволительное количество багровых цветов на коже.. что если буду касаться там, где не должен… Остин, затаив дыхание, притирается лбом о висок, совсем как домашнее животное. Дракон. — Что займусь с тобой.. любовью, — с придыханием заканчивает Остин, и в голосе его слышна едва заметная дрожь, словно эта мысль вызывает в нём никогда прежде не испытываемый трепет. Хаочэнь действительно пугается, потому что не верит. Он не хочет верить, что это мерзкое отродье умеет играть в правдоподобную искренность, что умеет быть человеком. И Остин внезапно видит. Он видит, что в немного нахмуренным бровях, дрожащих пальцах и расслабленном теле всё выказывает одно слово — неверие. И, наверное впервые спустя вечность, спустя столько дней черноты, чужого страха и боли он хочет попробовать. И он всеми мыслями подавляет кричащую мысль о том, что даже не знает, о чём речь, что вообще должно подразумевать это глупое «попробовать». — Закрой глаза, — неожиданно и для себя произносит Кара небес, отстраняясь. Каждый, запершись в своих мыслях и лишь на контакте тел не заметили, как нехотя это сделал Остин, и как следом за теплом чужого тела чуть не привстал Хаочэнь, всё ещё помня о наложенном проклятии, — я покажу тебе. Остин не договаривает, что именно, но Бог не смеет спросить, не смеет позволить себе открыть рот, зная, что голос непременно и предательски дрогнет. Он даже не замечает, что, стараясь подчинить себе голос, не исполняет просьбу, и смотрит наверняка как загнанный в угол хищник. Хаочэнь не закрывает глаз сразу — сам не знает, почему. — Позволь мне быть чем-то новым, — в конце-концов выдыхает он, словно эти слова способны объяснить хоть что-то им двоим. — Пожалуйста. Это просьба? Это просьба. Почему только этот факт толкает Хаочэня всё же прикрыть глаза, заставив мягкие светлые ресницы дрогнуть от мелкого движения? Остин ловит себя на том, что сначала смотрит на это, и только затем начинает. Внезапно каждое его действие становится неумелым и правда медлительным. Он прикасается к остаткам ткани и, прежде чем оголить оставшуюся часть, ведёт грубой ладонью с украшениями по крепкому бедру. Это настолько благоговейно, будто Остин, как верующий человек, посещает святыню, неприкосновенный храм. Прикосновения едва ощущаются, будто Кара небес действительно боится осквернить, хотя осквернение — это единственное, на что он способен. Остин не мог, как бы не хотел, продлить это удовольствие, поэтому всё же снимает остатки одежды, и воздух тут же лижет открывшуюся светлую кожу — не разрывая и совершенно не торопясь. Именно в этот момент он вспоминает о том, что украшения всё ещё на нём, а потому с тихими лязгами снимает их и откладывает куда-то в сторону, тут же забывая о них — но не о следах, что они оставили. Зачем-то он наклоняется к покрасневшим росчеркам и точно так же припадает к царапинам губами, будто одно лишь касание способно заживить их. Губы касаются шеи — там, где ещё минуту назад давила его рука, а затем спускается к выпирающим ключицам, к грудной клетке, под которой сердце бьётся слишком быстро. Каждый поцелуй — как вопрос, а каждый выдох — как мольба. Это слишком нереально. — Скажи, если будет больно, — просит он, уткнувшись лбом в чужой живот, и Хаочэнь слышит в этом голосе настоящий страх. — Скажи, и я остановлюсь. Хаочэнь молчит, ведь он не готов верить. Хаочэнь ждёт лишь клыков, боли и стали — всего того, чем всегда был для него Остин. Он ждёт предательства. Но Остин не предаёт. Его пальцы скользят по бёдрам, раздвигают, касаются там, где ещё никто не касался, и он делает это так, будто держит в руках что-то бесценное. Пальцы живут отдельной жизнью, начиная дрожать — Остин не может это контролировать, а когда дыхание сбивается, Остин не может этого скрыть. — Смотри на меня, — вдруг шепчет он, поднимая голову и внезапно позабыв о своей первой просьбе, будто резко передумав, — не закрывай глаза. Я хочу запомнить, как ты смотришь на меня в первый раз. Хаочэнь открывает глаза, потому что в сложившейся ситуации остаётся единственное — повиновение, потому что они оба не знают, что может произойти в следующее мгновение. Разгрызут ли они друг другу глотки в итоге или смогут прийти к иному — это слишком большая тайна даже для божественных сущностей. Хаочэнь вновь видит перед собой лишь Кару небес, но есть в его взгляде что-то такое, что заставляет замереть и позволить разглядывать дольше положенного. Потому что Бог чувствует чужую дрожь, которая почти идеально слилась с его, и он не замечает в глазах разрушения ни прежней жестокости, ни той насмешки, что въелась в него, наверное, с самого появления на этот свет. В них виден лишь животный страх — именно животный, и никакой другой. Он смотрит так, будто бразды правления находятся у Хаочэня, будто, взмахнув рукой, Хаочэнь может запросто перерезать сонную артерию, а тот и не шевельнётся. И на секунду эта наивная, до ужаса никчёмная мысль всё же мелькает в голове на долю секунду. Бог почти позволяет себе подумать о том, что, возможно, Остин может быть другим. Он может стать чем-то иным, более податливым, более разумным, более понимающим. Но Хаочэнь вовремя даёт себе оплеуху, ведь теперь отчётливо ощущает что-то густое, скатывающееся по внешней стороне одного из бёдер. Именно там и покоилась одна из рук. Несмотря на то, что хучжи уже сняты, у Остина от природы когтистые ногти. Они показывают всю сущность его природы. Запах железа бьёт каждому в нос, и мозг Хаочэня только отдалённо пытается подать сигнал об опасности, но он знает, что уже не убежать. Не сейчас. А взгляд Остина всё темнее, а та мимолётная хрупкость понемногу развеивается, оставляя за собой лишь нетерпение и судорожные, частые, но абсолютно тихие вздохи и выдохи. Зрачки, некогда успевшие растечься чернотой, снова становятся острыми, вытягиваются до того сильно, что их почти не видно, а за ними виднеется то фиолетовое нечто, что и зовётся разрушением. Чего и боятся все живые. — Остин, — тихо говорит Хаочэнь, и это похоже на предупреждение. Но Остин его не слышит, он вообще не хочет ничего слышать, кроме собственного стука сердца в ушах. Он провёл шесть тысяч лет в темноте, и теперь, когда свет так близко — он не может не прикоснуться. — Прости, — шепчет Кара небес, и это слово уже не похоже на извинение: это — прощание с той секундой, когда он пытался быть человеком, — я не умею иначе. Он перестаёт сдерживаться, а та минута притворной нежности прошла, будто её и не было. Поцелуи становятся глубже, жёстче, зубы и острые клыки впиваются в кожу там, где только что были губы, пальцы сжимаются до синяков. Его тело наваливается сверху, тяжёлое, горячее, нетерпеливое — и в этом движении нет больше ничего от того, кто боялся сломать, кто смотрел и прикасался слишком человечно. Хаочэнь не сопротивляется. Он только закрывает глаза, позволяет эту вернувшуюся на место жестокость, потому что ждал этого, потому что знал, что та сделанная наспех маска всё равно спадёт. Остин — это Остин, и он никогда не будет другим, как бы не желал того мир. Как бы не желал этого Лун Хаочэнь, увидев на долю секунды галлюцинацию Хао Юэ. — Ты хотел правды? — голос Кары небес звучит хрипло, почти зверино. — Ты хотел действий? Вот они. Теперь ты знаешь, каково это. Глупый, глупый, милый гэгэ. От прежней мягкости в этих прозвищах так же ничего не осталось. Хаочэнь сглатывает, чувствуя засуху, и принимает смирение вновь. Он входит — резко, без подготовки, без той ложной нежности, которую пытался подарить минуту назад. Хаочэнь вскрикивает, но не от боли, нет — от неожиданности. От того, что этот миг наконец наступил. От того, что иллюзия разбита, и теперь можно не ждать подвоха, хотя бы здесь не ощущая вкус проигрыша, хотя вокруг лишь темнота. Остин замирает, услышав этот звук. Его глаза расширяются — он сам не ожидал, что сорвётся так быстро. Внутри всё кричит: «Остановись, ты обещал, ты хотел быть другим». Но он не останавливается, потому что это единственный язык, который он знает. Единственный способ быть близким — вот так, через боль, через потерю контроля, через то, что можно назвать чем угодно, но только не любовью. — Ненавидь меня, — шепчет он, сам не понимая. Остин вжимается лбом в чужое плечо, и длинные волосы шелком спадают со спины и щекочут разукрашенную засосами грудь, — пожалуйста, ненавидь меня. Это единственное, что я понимаю. Хаочэнь не отвечает. Его руки, которые могли бы оттолкнуть, безвольно лежат вдоль тела, но пальцы — кончики всё ещё дрожащих пальцев — всё же касаются чужой спины. Почти невесомо, незаметно, но они обжигают в тысячу раз сильнее, чем жжение снизу. И этот жест ломает Остина сильнее, чем любое проклятие, чем сам он мог предположить. Он двигается — резко, отрывисто, сбивчиво, вбивая себя в чужое тело так, будто хочет оставить часть себя там, навсегда, но в какой-то момент — он не знает, когда — ритм сбивается. Движения становятся глубже, медленнее. В порыве губы ищут чужие, но не для укуса, а для поцелуя, и это они понимают позднее. — Не уходи. — выдыхает он в чужие губы. — Не исчезай. Я не выдержу ещё одной вечности в темноте. Остин неосознанно застывает, слыша лишь как их тяжёлые дыхания сливаются в один ритм, и он совершенно уродлив. Всего этого не должно было быть, но само существо Остина дотянуло свои зловещие руки даже сюда — там, где должны были быть только они вдвоём, но эта звериная натура никогда не уходила. Она шипела змеёй рядом, обвивая шею кольцами, и никогда, никогда не отпускала. Кара небес осмеливается поднять глаза на Бога в тот момент, когда чувствует звук чего-то глухо капнувшего. Остин лихорадочно осматривает Хаочэня на новые повреждения, но ничего серьёзного не замечает. В приглушённом свете становится заметна только мокрая дорожка, ведущая от ресниц вниз, на мягкую ткань подушки. Остин бы позлорадствовал, но понимает вдруг, что не может. Он, завороженный зрелищем, смотрит, но ничего не делает и не говорит. На губы не ложится привычная усмешка, не вырываются одновременно колкие и нежные выражения. Он просто смотрит, не зная, что сейчас делать. Хаочэнь же, сжав Остина, медленно, но наконец осознанно моргает, а затем осторожно двигает одной рукой, будто проверяя, не покинули ли его силы. Когда пальцы отзываются на призыв, Бог аккуратно поднимает руку и внезапно подравнивает выбившуюся прядь за ухо, прежде чем опустить ладонь на сердце. Остин строит догадку — Хаочэнь проверяет, жив ли. Или, жив ли Остин. И они так лежат, будто у них в распоряжении целая вечность, будто не они в скором времени вернут себе свои роли, снова будут сильными — кто-то для себя одного, кто-то для других, и это действительно ощущается как целая вечность, которой у них никогда не было и не будет. Потому что у них есть только нездоровая связь, рука на сердце и дыхание, ставшее одним на двоих. Этого достаточно.