Клоуны всегда рыжие

Поздно вечером Ценг сидел в своём кабинете, откинувшись в кресле. Лампа на столе бросала тёплый, но уже усталый свет на стены, а за окном давно сгустилась непроглядная темнота. Турки задерживались — обычное дело в их работе, — и он ждал, лениво постукивая пальцами по подлокотнику. Взгляд его то и дело возвращался к небольшой картине, которую недавно купил Рено. Это было милое полотно, написанное уверенной рукой профессионала, но явно не шедевр. Обычная подработка: уголок парка с аккуратными клумбами, кусок мощёной улицы и вдалеке — старый синий фургон. Художник не стал утруждать себя деталями, оставив машину скорее намёком, чем точным портретом. Ценг прищурился, пытаясь разглядеть номерные знаки. «Может, там что-то есть?» — подумал он. Но краски были наложены свободно, почти небрежно. Фургон казался скорее плодом фантазии, чем реальным автомобилем. Кто за рулём? Мужчина? Женщина? Или там вообще никого нет, а художник просто решил добавить в композицию яркое пятно? «У кого может быть такой фургончик? — размышлял Ценг, проводя пальцем по раме. — Старый, потрёпанный, но какой-то… домашний. Я видел где-то похожий возле дома? Или это просто совпадение? Как же давно это было...» Он откинулся глубже, и мысли, как всегда в последнее время, начали ускользать. Сначала — к жене. Он вспомнил, как она любила гулять по таким вот паркам, как улыбалась, когда находила неожиданные цветы. Память о ней всегда была тёплой и светлой, как щит. Но сегодня щит дрогнул. Из-за угла парка на картине вдруг вынырнуло другое лицо — рыжее, нахальное, с вечной дерзкой ухмылкой. Рено. Ценг резко вдохнул и закрыл глаза. «Опять. Опять ты». Он понимал, что такие сбои происходят всё чаще. Ещё недавно он был старшим братом, наставником, надёжным другом — строгим, но справедливым. А теперь мысли предательски сворачивали в сторону, где не должно было быть ничего, кроме лёгкой привязанности и ответственности. «Я сам виноват, — подумал он с горечью. — Сам приручил этого рыжего нахала. Думал, что смогу держать всё под контролем. А вместо этого вырыл себе яму. Глубокую, тёплую и такую… притягательную». Внутри него разгорелась знакомая борьба. Одна часть души отчаянно цеплялась за приличия, за память о жене, за образ того человека, которым он всегда себя считал. «Нельзя. Это предательство. Она заслужила большее, чем то, чтобы я…» Но другая часть, голодная и нетерпеливая, уже рисовала совсем другие картины. Рыжие волосы в его пальцах, дерзкий смех, который так легко переходил в тихий стон, горячая кожа под ладонями… Ценг резко встал и прошёлся по кабинету. Сердце колотилось сильнее, чем должно было в тихий вечер. Он остановился у окна, глядя в темноту. — Чёрт тебя возьми, Рено, — прошептал он вслух, хотя в комнате никого не было. — Что ты со мной сделал… В коридоре наконец послышались шаги сотрудников. Ценг глубоко вдохнул, поправил галстук и надел привычное выражение лица — спокойное, собранное, старшего. Но внутри всё ещё бушевала буря. Он знал: однажды эта борьба закончится. И он уже не был уверен, на чьей стороне окажется победа. Они расположились в собственном конференц-зале на одном из закрытых этажей Туркского отдела царила напряжённая тишина. Свет ламп был приглушён, на столе лежали распечатки, старые фотографии и схема горной дороги. Первым начал докладывать Руд. Как всегда, спокойно и по делу, низким приглушенным голосом: — В дорожной полиции мне пошли навстречу. Подобрали все синие фургоны малого класса, зарегистрированные в Мидгаре и пригородах за полгода до и после инцидента. Итого сорок штук. Большая часть уже давно списана — либо утилизированы, либо разобраны на запчасти. Я отметил те, что были в эксплуатации именно в тот период. Рено кивнул и продолжил, когда Руд замолчал: — Я дал команду. Младшие агенты отработали списки. Владельцы, обычные маршруты, путевые листы корпоративных машин, сервисные записи — всё, что смогли вытащить. По тридцати восьми точка поставлена. Только две машины пока не удалось разыскать. Ни обломков, ни записей об утилизации. Одна из них — с похожей вмятиной на переднем крыле по старому ориентированию. Елена говорила чётко, почти по-военному: — По парку корпорации за те годы — никаких синих фургонов в официальных реестрах. Ни в транспортном отделе, ни в специальном гараже. Зато есть зацепка по финансам. К личным счетам… — она коротко взглянула на Ценга, — подобраться пока невозможно, доступы слишком плотно закрыты. Но в старых бухгалтерских архивах всплыли несколько расходных ордеров на крупные суммы, оформленные как «оперативные нужды корпорации». Подписи есть, а вот конечных отчётов и актов приёмки — нет. Куда и кому ушли деньги, выяснить не удалось. Ценг сидел во главе стола, пальцы переплетены, лицо неподвижное. По мере докладов брови его всё сильнее сходились к переносице. Когда все трое замолчали, он несколько секунд молчал, переваривая информацию. — Значит, снова почти ничего, — тихо произнёс он. — Продолжаем. Руд, возьми одну из пропавших машин и отработай её по полной: последние известные владельцы, возможные перепродажи, даже если через чёрный рынок. Елена — копай глубже по финансовым ордерам. Ищи повторяющиеся шаблоны, кому ещё уходили «оперативные нужды» в тот период. Рено… ты берёшь вторую машину. Подключи информаторов внизу, в Секторах. Кто-то должен был видеть этот фургон. Он обвёл взглядом всех троих. — Работайте тихо. Никаких официальных запросов через главные каналы. Всё через резервные. Свободны. Турки поднялись и вышли. Дверь за последним щёлкнула. Ценг остался сидеть, глядя на разложенные бумаги. Дело снова буксовало. Пять лет — и до сих пор лишь обрывки, намёки, тени. Он медленно выдохнул, провёл ладонью по лицу и только тогда заметил, что в комнате не пусто. Рено стоял у окна, прислонившись плечом к стене, и смотрел на него. В порыве внезапного, почти болезненного отчаяния Ценг встал, сделал два быстрых шага и обнял Рено. Сильно, без привычной сдержанности. Уткнулся лицом в его плечо, вдыхая знакомый запах кожи, табака и едва уловимого одеколона. Руки Ценга сжались на спине рыжего, словно тот был единственной опорой в этот момент. Рено замер на секунду, потом ответил на объятие — одной рукой, осторожно погладив Ценга по спине. — Эй… — голос был низким, успокаивающим. — Мы сдвинем это. Не сегодня, так завтра. Ты же знаешь, как оно бывает. Но в тоне звучала непривычная горечь. Не резкая, но отчётливая, словно Рено пытался проглотить что-то горькое. Иронии, к которой Ценг уже привык, не было совсем. Только усталость и что-то похожее на безнадёжность. Ценг медленно отстранился, чтобы посмотреть ему в лицо. И впервые по-настоящему услышал то, что Рено не сказал вслух. Он ждёт от меня большего. Не вечных поисков мёртвой жены. Не бесконечного траура. Рено отвёл взгляд, криво улыбнулся — но улыбка не коснулась глаз. — Всё будет, босс, — тихо добавил он, но голос выдал: ему было совсем не до смеха. Ценг почувствовал, как внутри что-то болезненно сжалось. Чувства, которые он так долго держал в узде, в этот момент стали невыносимо острыми. А вместе с ними пришло понимание — он снова заставляет Рено ждать в тени своего прошлого. Этот человек, всегда готовый шутить и прикрывать его спину, начал уставать. — Рено… — начал Ценг, но голос предательски сорвался. Рыжий лишь молча смотрел на него несколько секунд, потом мягко кивнул. — Иди. Я останусь. Ценг хотел сказать ещё что-то, но слова застряли в горле. Он резко развернулся и направился к двери, чувствуя на спине тяжёлый взгляд. Дверь за ним закрылась с тихим щелчком. Рено остался один в полутёмном зале. Он медленно опустился в кресло, запустил пальцы в растрёпанные рыжие волосы и уставился в пустоту. В голове человека, который принципиально не пьёт, вдруг мелькнула горькая, почти отчаянная мысль: «А может, хоть сегодня… напиться к чертям». Мысли были тяжёлыми. Дело не двигалось. А личное — начало рушиться не начавшись. Рено закрыл дверь конференц-зала и остался стоять внутри пустого, приглушённо освещённого офиса. Несколько секунд он просто стоял посреди комнаты, прижавшись лбом к прохладной стене рядом с дверью. Руки сжались в кулаки так сильно, что костяшки побелели. Он никуда не ушёл. Офис был пуст, тих и в этот поздний час принадлежал только ему. «Чёрт… опять». Внутри всё кипело. Не злость — злость он мог бы выплеснуть, пошутить, разбить что-нибудь. Это было хуже. Горечь, усталость и тупая, ноющая боль, которую он уже несколько месяцев пытался засунуть поглубже и не доставать. Он вспомнил, как Ценг только что обнял его — отчаянно, почти отчаянно, уткнувшись лицом в плечо, словно Рено был единственным, кто может удержать его на плаву. На секунду это было приятно. Тепло. Близко. А потом — как всегда — Ценг снова утонул в своём прошлом. В той аварии. В жене. В дочке. В пятилетней тени, которая никак не хотела отпускать. Рено медленно выдохнул, провёл ладонью по лицу. — Я не могу больше быть твоей жилеткой, босс… — прошептал он едва слышно, почти без звука. Он устал быть «удобным». Устал ждать, когда Ценг наконец посмотрит на него не как на подчинённого, не как на друга-плечо, а как на мужчину, которого хочет. Каждый раз, когда между ними почти вспыхивало что-то настоящее, Ценг отстранялся — и возвращался к расследованию. К мёртвым. А Рено оставался жить с этим тяжёлым, тёплым ощущением на своей коже и с пониманием, что он снова на втором месте. Он достал сигарету, но не закурил — просто покрутил между пальцами. Горько усмехнулся своим мыслям. «Я люблю этого идиота. А он всё ещё спит с призраком». Рено оттолкнулся от стены и прошёлся по кабинету своей обычной ленивой походкой, но плечи были напряжены. Внешне — как всегда. Лёгкая ухмылка, прищуренные глаза, руки в карманах. Внутри — пусто и тяжело. Он не собирался устраивать сцен. Не сейчас. Не будет давить. Но и притворяться, что всё в порядке, больше не хотел. Если Ценг не сделает выбор — по-настоящему сделает, — то Рено в какой-то момент просто отойдёт. Не со скандалом. Просто… отойдёт. Потому что даже его знаменитое терпение и ирония имеют предел. Он наконец закурил, глубоко затянулся и посмотрел вверх, в то огромное панорамное окно из которого было видно башню Шинра. — Давай уже, Ценг… — тихо сказал он в пространство. — Или отпусти меня к чёрту. Я устал ждать. Голос был спокойным, но в нём звенела та самая безнадёжность, которую Ценг только что услышал в конференц-зале. Рено знал: Ценг понял. И теперь вопрос был только в том, что тот с этим пониманием сделает. Офис Турков тонул в полумраке. Только над столом Рено горела одинокая лампа, да за окном мерцал неон Мидгара, как всегда равнодушный ко всему. Часы показывали начало второго. Все уже давно разошлись, даже уборщики, которые обычно возились дольше всех. В здании была только охрана. Рено откинулся на стуле, закинув ноги в тяжёлых ботинках на край стола, и крутил в пальцах почти пустую бутылку виски. Губы его кривились в привычной ухмылке, но глаза были усталыми. — Ну что, Ценг, сука ты моя любимая… — пробормотал он себе под нос, глядя в потолок. — Опять сделал вид, что я просто мебель? Типа «Рено, отчёт на стол, и изволь ходить в офисе в приличном виде». Блять, я тебе три года уже намёки шлю, а ты как девственница на исповеди — «ничего не происходит». Он хмыкнул, но смех вышел горьким. — И хочется ему, и колется, и мама-жена в голове не велит. Я ж вижу, как ты на меня смотришь, когда думаешь, что я не замечаю. Эти твои длинные взгляды, когда я снимаю пиджак. А потом — бац! — и снова стена. «Мы коллеги, Рено. Профессионализм превыше всего». Профессионализм у тебя в жопе, блять. Рено сделал глоток прямо из горла. Жидкость обожгла пищевод. — Я уже сколько раз готов был просто припереть тебя к этой ебаной стене и сказать: «Давай уже, начальник, или трахай меня, или иди нахуй». Но нет. Ты скорбишь. Пять лет уже скорбишь. Уважаю, реально. Но, сука, я-то здесь живой. Теплый. И мне тоже иногда хочется не только по морде получать от жизни. Голос постепенно становился тише, цинизм начал трескаться. — Я что, прошу у тебя кольцо и белый забор? Нет. Просто… чтоб иногда не делал вид, будто меня нет. Чтоб не отводил глаза, когда я улыбаюсь. Я ж не прошу тебя забыть её. Просто… дай мне место рядом с этой твоей долбаной стеной скорби. Он замолчал. В горле встал ком. Рено резко провёл рукой по лицу, но предательская влага уже собралась в уголках глаз. — Блять… — выдохнул он дрожащим голосом. — Я серьёзно сейчас разревусь, как последняя тёлка. Из-за тебя, Ценг. Из-за тебя, сука… Плечи дёрнулись. Он вцепился пальцами в край стола, пытаясь удержать себя в руках, но дыхание уже сбивалось. — Я устал притворяться, что мне похер… — Рено. Голос раздался из темноты коридора — тихий, но отчётливый. Рено вздрогнул так, что бутылка едва не упала из руки. Он резко развернулся. В дверном проёме стоял Ценг. В расстёгнутом пиджаке, без галстука, с усталым лицом. И смотрел он так, будто стоял там уже давно. Ценг мгновенно оценил ситуацию. Пустая бутылка его любимого виски на столе, красные пятна на щеках Рено, остекленевший взгляд и дрожь в пальцах — тот успел ужраться вхлам. Состояние было тяжёлое: пьяная агрессия на пике, когда любое слово могло стать спусковым крючком. Отпускать его сейчас было нельзя. Совсем. — …Ты серьёзно? — Рено выдал нервный смешок, переходящий в рычание. — Подслушивал, да? Великий и невозмутимый Ценг решил поиграть в психолога? Пиздец. — Я не подслушивал. Я вернулся за документами и услышал… — Ценг сделал шаг ближе, стараясь говорить спокойно. Внутри него всё кипело — он еле сдерживался, чтобы не психануть в ответ. — Ты не должен был оставаться один с этим. — Ой, да иди ты нахуй со своей заботой! — рявкнул Рено, вскакивая. Голос предательски дрогнул. — Теперь будешь делать виноватое лицо? «Ох, Рено, я не хотел тебя ранить». Да пошёл ты. Я не просил тебя жалеть меня, понял?! Ценг стиснул зубы так, что свело челюсть. Он видел, как Рено слегка качнуло, как тот пытается удержать равновесие, опираясь на край стола, и понимал: если сейчас уйдёт — завтра будет только хуже. Он отвернулся, но плечи уже тряслись. Слёзы, которые он так долго сдерживал, наконец прорвались. Рено яростно вытер лицо рукавом, но это только хуже размазало всё. Ценг подошёл молча. Без резких движений, как к дикому животному. Положил руку на плечо Рено — тот дёрнулся, но не сбросил. — Рено. — Не надо, блять… Но Ценг всё равно обнял его. Крепко, одной рукой за плечи, другой — прижимая рыжую голову к своему плечу. Рено сначала напрягся, как струна, готовый вырваться и ударить, но через несколько секунд просто обмяк. Уткнулся носом в шею Ценга, в знакомый запах дорогого одеколона и бумаги, и судорожно втянул воздух. — Я тебя, идиота… — хрипло выговорил он в воротник Ценга, — уже три года хочу. А ты… всё скорбишь и скорбишь. Я понимаю, реально. Но мне пиздец как больно, когда ты делаешь вид, что меня нет. Я не заменить её хочу… я просто рядом быть. Хоть иногда. Хоть… блять, хоть трахни меня уже, что ли, чтобы не так тошно было… Последние слова получились совсем жалобно-ироничными, почти смешными, если бы не дрожь в голосе и мокрое пятно на рубашке Ценга. Ценг ничего не ответил сразу. Просто крепче обнял, прижимая ладонь к затылку Рено, пропуская рыжие волосы между пальцами. Долгое время в комнате было слышно только прерывистое дыхание Рено. — Я слышал, — тихо сказал наконец Ценг. — Всё слышал. Рено только сильнее вцепился пальцами в его пиджак. Ценг закрыл глаза, чувствуя, как в груди разливается тёплая, почти болезненная нежность. Несмотря на пьяную истерику, несмотря на сбивчивые слова и дрожь в голосе, Рено сказал правду. Всё, что он пытался скрыть за вечными шутками и дерзкой ухмылкой, наконец вырвалось наружу — сырое, настоящее и до боли искреннее. — Рыжик, ты бестолковый… — едва слышно прошептал Ценг, склоняясь ближе. Голос был низким, ласковым, почти неуловимым. Он бережно поцеловал Рено в горячий лоб, задержавшись там на несколько секунд, вдыхая знакомый запах волос и алкоголя. — Я здесь. Я никуда не уйду. Рено шумно сглотнул и уткнулся лицом ему в шею, словно боялся, что если отпустит — Ценг исчезнет. А Ценг лишь крепче прижал его к себе, проводя пальцами по рыжей макушке, и в этот момент понял: больше никаких теней прошлого. Только они двое. Несмотря на чудовищное опьянение, Рено вдруг стало невыносимо стыдно. Он разнюнился, как последний сопляк, наговорил всего, чего не следовало, и теперь висел на Ценге, как мешок. От этой мысли щёки вспыхнули ещё сильнее. Ценг слегка отстранился, заглянул ему в лицо и тихо сказал: — Завтра ты будешь ни к чёрту. Я отвезу тебя домой и уложу спать. Рено пьяно усмехнулся, криво и дерзко, хотя глаза всё ещё блестели от недавних слёз. — А… — протянул он, — пользуешься тем, что я бухой. Присунешь по тихому, типа я не пойму. Ценг лишь терпеливо усмехнулся, в глазах мелькнуло снисхождение, смешанное с теплотой. — Уймись. Поговорим, когда ты будешь трезвый. Рено хмыкнул, уткнувшись лбом ему в плечо. — Вот всегда так… — пробормотал он хрипловато. — То обнимаешь, то «уймись», то «потом поговорим». Вечно ты меня на потом ставишь, сука… Ценг не стал отвечать. Вместо этого он аккуратно обхватил Рено за талию, крепко придерживая, чтобы тот не шатался, и повёл его к выходу из офиса. Рыжий тяжело опирался на него, но уже не сопротивлялся. В полутёмной квартире Синклера было чертовски душно. Кондиционер тихо урчал на максимальных оборотах, за окнами иногда проплывали огни припозднившихся автомобилей. Рено полностью разделся, чтобы хоть немного остыть после долгого дня, и теперь спал, откинувшись на подушку. Только тонкое покрывало едва прикрывало бёдра. Ценг сидел на предложенном гостевом диване, день был тяжёлым, но сон не шёл. Взгляд его снова и снова возвращался к спящему напарнику. Рено выглядел… совсем юным. Без привычного чёрного костюма, без оружия и дерзкой ухмылки он казался почти мальчишкой — худощавый, но крепкий, с гладкой кожей, ещё не успевшей огрубеть от постоянных миссий. Рыжие волосы растрепались, несколько прядей прилипли ко лбу от жары. Лицо было расслабленным: длинные рыжеватые ресницы отбрасывали мягкие тени на скулы, нижняя губа чуть приоткрыта, а на подбородке проступала едва заметная светлая щетина. Ценг невольно задержал дыхание, разглядывая дальше. Тело Рено было красиво той лёгкой, почти подростковой красотой, которая ещё не превратилась в тяжёлую маскулинность. Плечи узкие, но уже крепкие, грудь ровная, с едва заметными мышцами, которые поднимались и опускались в спокойном ритме дыхания. Кожа на груди и животе светлая, почти молочная, с россыпью мелких веснушек на плечах и ключицах. Ниже — тонкая дорожка рыжеватых волосков, ведущая вниз по плоскому животу от пупка в направлении лобка. Бёдра сильные, но стройные, с чётко очерченными мышцами от постоянной беготни по крышам и переулкам. Ценг почувствовал неожиданный прилив нежности, почти болезненной. Шкодный пацан, — подумал он, и уголки губ сами собой приподнялись. — Взрослый только когда надо кого-то достать или пошутить по-дурацки. А сейчас… просто красивый, голый, спящий мальчишка. Он протянул руку и очень осторожно провёл кончиками пальцев по плечу Рено — кожа была горячей и удивительно мягкой. Провёл ниже, по ключице, потом по груди, чувствуя, как под ладонью спокойно бьётся сердце. Рено во сне тихо вздохнул, чуть выгнулся, и покрывало сползло ещё ниже, открывая бедро и часть гладкого, расслабленного паха. Ценг замер, любуясь. Даже в этом расслабленном состоянии тело Рено притягивало взгляд — изящные линии талии, лёгкая впадина под рёбрами, тонкая кожа на внутренней стороне бёдер. Ничего грубого, ничего лишнего. Просто красиво и трогательно. — Красивый ты чёрт… — очень тихо, почти беззвучно выдохнул Ценг. В голосе не было похоти, только тёплое, глубокое восхищение. — Ещё и моложе на пять лет... Рено что-то неразборчиво пробормотал во сне, улыбнулся краешком губ и повернулся чуть набок, подставляя Ценгу расслабленную линию спины и изгиб талии. Тонкая ткань покрывала слегка сползла вниз, открывая взгляду соблазнительную ложбинку у основания позвоночника и маленькую, упругую попку — гладкую, почти мальчишескую, но с той самой мягкой округлостью, от которой перехватывало дыхание. Кожа там была светлее, бархатистая, с лёгким румянцем от долгого однообразного положения. Когда Рено согнул одну ногу, ткань натянулась ещё сильнее, подчёркивая глубокий, манящий разрез между ягодиц — тёмную, тёплую щель, которая словно приглашала скользнуть взглядом глубже. Изгиб от талии к бёдрам был почти непристойным: узкая талия резко переходила в эти две аккуратные, тугие половинки, которые слегка раздвинулись в расслабленной позе, открывая Ценгу намёк на самое сокровенное. С нежными очаровательными ямочками чуть выше... Тот ещё долго смотрел, не в силах отвести взгляд, чувствуя, как жар в груди спускается ниже, собираясь тяжёлым, пульсирующим комом внизу живота. За окном забрезжил рассвет, пропуская в комнату первые серые лучи рассвета, а Рено продолжал спать, совершенно не подозревая, какой откровенный и чертовски соблазнительный вид он сейчас являл. Рено с трудом разлепил глаза и сразу пожалел об этом. Голова пульсировала, как будто внутри кто-то устроил вечеринку с отбойными молотками, во рту было мерзко, а желудок угрожающе подкатывал к горлу. Он застонал и попытался сесть. — Ценг… бля… прости, — прохрипел он, кривя физиономию. — Я как последний алкаш выжрал всю твою бутылку. Вискарь этот… Я куплю такую же. Честно. Или две. Только не убивай. Ценг, сидевший в кресле у окна с кружкой кофе, усмехнулся уголком губ. — Не получится, Рено. — Почему? — Рено моргнул, пытаясь сфокусировать взгляд. — Потому что это был подарок от Руфуса. Элитное, эксклюзивное пойло. Таких больше не делают. Рено выругался сквозь зубы, сполз с кровати и едва не рухнул. Схватив покрывало, он завернулся в него, как римский патриций после особенно неудачной оргии, и гордо выпрямился, пошатываясь. — А я знаю, — заявил он с кривой ухмылкой. — Руфус вполне мог насыпать туда яду или снотворного, а ты специально оставил эту бутыль, чтоб я нажрался и ты меня бессознательного оттрахал. Повисла пауза. Рено замер, осознавая, что только что вылетело из его больного мозга. — …Тогда почему именно тебе Руфус подарил вискарь? — озадаченно добавил он. Ценг медленно поставил кружку, посмотрел на него и спокойно ответил: — Судя по твоей логике, Шинра дарит такие презенты всем неугодным сотрудникам. Они уставились друг на друга. Через секунду оба одновременно фыркнули, а потом заржали — громко, болезненно и совершенно по-идиотски. Рено схватился за голову, шипя от боли, но продолжал смеяться, а Ценг прикрыл глаза ладонью, трясясь от смеха.