Пластырь

‎Всё вокруг ужасает: развал и эталон

‎Этому — выйти, раз глянуть,

поплакать и домой

‎Не хочу созерцать и

разглядывать их взапой

‎Зная цикл жизни их всех, всё распроебать и в запой

‎

‎Максим сидел на крыше недостроенного торгового центра, свесив ноги вниз. Город под ним жил своей жизнью: мигали вывески, орали сирены, светились окна чужих квартир. Но для него всё это давно превратилось в серую кашу. Люди внизу смеялись, спешили, ругались, целовались возле остановок, а он смотрел на них так, будто наблюдал за механизмом, который уже заранее знает наизусть. ‎ ‎Макс курил молча, не чувствуя вкуса дыма. Он давно перестал искать смысл в разговорах, лицах и обещаниях. Всё заканчивалось одинаково: кто-то уходил, кто-то ломался, кто-то предавал. Мир крутился по одному и тому же кругу, и Максим ненавидел себя за то, что всё ещё продолжал в нём участвовать. Иногда ему казалось, что проще было бы исчезнуть на пару лет. Уснуть где-нибудь в бетонной коробке, переждать это время, как зиму пережидают насекомые под землёй. Не видеть ничего. Не чувствовать. ‎

‎Если б у меня судьба повернула бы так

‎Чтобы я мог вдруг

увидеть всё красочным

‎То я бы в кокон надолго залез, чтобы скипнуть этот мерзкое чёрствое время

‎

‎Но иногда случались короткие вспышки. Когда Макс встречал рассвет один на пустой улице, когда в наушниках вдруг попадалась песня, попадающая точно в сердце, когда кто-то случайно касался его руки без страха - мир на секунду становился другим. Цветным и настоящим. ‎ ‎И именно тогда становилось страшнее всего. Потому что он понимал: если однажды позволит себе увидеть жизнь красивой, то уже не сможет выживать так, как привык. Тогда придётся чувствовать всё полностью. А чувствовать - больно. ‎ ‎Поэтому Максим снова прятался. Исчезал из чатов, не отвечал неделями, закрывался в квартире с зашторенными окнами. Его кокон был не местом - состоянием. ‎

‎Видимо, надо подчиняться,

раз каждый раз по семь бед

‎Будем владеть и разделять,

ведь так каждый сам по себе

‎ ‎Он слишком часто видел, как люди ломают друг друга ради собственной выгоды. Каждый тянул одеяло на себя, каждый строил стены, притворяясь, что это защита. Максим тоже научился. Он перестал объяснять, что у него внутри, перестал ждать понимания, стал холоднее, язвительнее, жёстче. Иногда ему казалось, что так безопаснее - быть тем, кого боятся тронуть. Но по ночам он всё равно сидел на полу кухни, уткнувшись взглядом в темноту, и думал о том, насколько сильно устал. ‎ ‎Но ему не хотелось умирать, а хотелось, чтобы кто-нибудь наконец дал причину жить иначе. ‎

‎В анабиозе душе не согреться

‎Покуда жизнь — это просто инерция

‎Я запрусь на замок, и до сердца

‎Не достучаться, не доперется

‎

‎Дни текли одинаково: ‎Подъём. Работа. Случайные разговоры. Возвращение домой. Пустой холодильник. Сигареты на подоконнике. Сон, приходящий под утро. Максим двигался по инерции, словно тело давно живёт отдельно от души. Он смеялся, когда нужно, отвечал людям, иногда даже шутил - но внутри всё будто было заморожено. ‎ ‎Макс перестал подпускать кого-либо близко. Даже когда ему писали с искренним беспокойством, он смотрел на экран и откладывал телефон в сторону. До сердца теперь было не достучаться. Но самое страшное было в другом. Каждое утро он всё равно просыпался и снова оказывался в том же кошмаре. ‎

‎Я устал притворяться,

что все пиздато

‎Лишь новое пристанище боли — сердечный кратер

‎ ‎В какой-то момент Максим перестал играть роль человека, у которого всё нормально. Он больше не натягивал улыбку через силу. Не делал вид, что справляется. Боль внутри стала слишком тяжёлой, чтобы продолжать скрывать её под сарказмом и безразличием. Его прошлое тянулось за ним шрамами: ‎Старые друзья, которых больше нет рядом. Ошибки, за которые он до сих пор себя ненавидел. Люди, которых он не сумел удержать. Всё это возвращалось по ночам, будто специально не позволяя забыть. ‎ ‎Иногда он ловил себя на мысли, что привык к боли настолько, что без неё уже не понимал, кто он вообще такой. ‎

‎И даже если бы мог отказаться

от этих шрамов, то я

‎Нашел бы способ нанести их снова

‎Чтобы каждое увечье

могло бы во мне откликнуться

‎ ‎Максим провёл пальцами по старому рубцу на запястье. Странно, но именно эти трещины внутри и держали его живым. Без них он был бы пустым отражением человека. Шрамы напоминали, что он всё ещё способен чувствовать, даже если чувства давно причиняют только вред. ‎ ‎Каждая потеря пришивала к нему новую часть личности. Каждое разочарование делало его тяжелее. И всё же он продолжал идти. ‎

‎Мир калечит, пытается тебя высмеять

‎Чтоб не заледенеть от людей —

нужно думать быстро, я

‎В анабиозе спрячу все свои чувства

‎В надежде, что однажды

ты сможешь к ним прикоснуться

‎ ‎Люди любили добивать тех, кто уже на грани. Максим понял это слишком рано. Стоило показать слабость - и кто-нибудь обязательно ударит именно туда. Поэтому он научился думать быстро, отвечать жёстко и прятать эмоции глубже, чем хотелось бы, но иногда, оставаясь один, он всё же позволял себе чувствовать. ‎Совсем чуть-чуть. Ровно настолько, чтобы не превратиться окончательно в лёд. ‎ ‎В ту ночь Макс сидел у окна, наблюдая, как по стеклу ползут капли дождя. Телефон рядом тихо светился новым сообщением, но он не открывал его. Вместо этого Максим закрыл глаза и впервые за долгое время позволил себе представить невозможное: Что однажды кто-то всё-таки сможет добраться до него, не через маски, не через злость, не через холод, а до настоящего него - того, кто так давно спрятался внутри своего анабиоза. ‎