Полымя берёз

      За мою невероятную провинность я был сослан в Берёзовку-на-Ручье. Мне впервые доводилось знать о существовании такой деревни, но вскоре это стало совсем не важно. Конвой долго сопровождал меня в пути в это место и изрядно мне надоел. Я пытался заводить разговоры с конвоирами, но они не слышали меня и слышать не хотели. А я медленно и быстро скучал, нервы сдавали. Путь был абсолютно не близкий.       Когда мимо меня начали простираться большие территории с ровными берёзками, я понял, что я уже прибыл на землю, где должен был провести пару своих сознательных годов. Я смотрел на эти деревья, стоящие смирно и часто. Расстояния между ними практически не находилось.       Прибыв в Берёзовку-на-Ручье я осматривался по сторонам. Деревня выглядела странно. Стояло лето, но трава тут была высушена и сожжена, отчего создавалось ощущение какой-то отчужденности от того леса неподалёку. Если говорить ещё точнее — это место Бог воткнул из желания посмеяться над моей участью.       Жители этой деревни были иные. Такую деревенщину вы не встретите ни в одном провинциальном городке, ни в одном селе. Странные, мягко говоря, люди населяли эту землю и как будто бы срослись вместе с нею воедино, образовывая здесь постоянную картину дикости. Многие из них странно кружились, пританцовывали, напевали что-то на своём языке, который я понять был не в силах, жгли костры и много плясали.       Стоило мне ступить ногою на эту землю, как я встретил своего бывшего сослуживца Павла Кремешкова. Походка его была прихрамывающая. Он бросился мне на шею с радушными объятиями. Меньше всего я хотел видеть знакомые лица в этой деревне.       Павел был человеком небедным. Он жил в усадьбе, которая выглядела достаточно прилично для человека, внешне выглядящего как мой товарищ. Его голова была обстрижена, короткие щетинистые волосы торчали дыбом. Одевался Павлуша всегда не особо опрятно и изящно, но всегда прямил свою спину с выраженной гордостью на лице. Во многом мы с ним были схожи, но в отличие от меня он был в разы снисходительнее и добрее к окружающим его людям, хотя любил себя в такой же мере, как и я. Судьба распорядилась с Кремешковым так, что жену он искать не торопился и вместо поиска дамы сердца увеселял себя как только мог. Именно может поэтому я редко заставал его в усадьбе.       Он предлагал мне гостить у него: места в усадьбе много, спи где хочешь (видимо, изрядно скучал в одиночестве), но я отказался. Будь я более приземлённым — согласился бы без задней мысли, но имея ещё собственное достоинство и гордость, я крепко-накрепко отказался от предложения.       Мне выделили скудную избу на заселение. Я помню, как долго пинал камни и разорялся на ближайшем пруду.       В первые дни моего проживания в своей избе толпа крестьян стояла у меня на крыльце, взирая на меня через окно и что-то бурно обсуждая. Я был готов забивать доски на ставнях, лишь бы не видеть боковым зрением пристальные взоры. Я много злился, то и дело прогоняя деревенщину, но раз за разом она набегала обратно.       Сначала многим из местных зевак я отвечал горделиво, что отправили сюда меня на службу важную, но вскоре капитан Кондратович местного гарнизона рассказал всем истинную причину нахождения моего невольного. Я думал, что народ рассердится моей наглой лжи, но все смиренно приняли это и в последующем даже не вспоминали.       Капитан Кондратович был внимательным человеком, серьёзным. О таких людей говорят: «Приличный семьянин и муж». Я чаще видел его разгневанным или равнодушным, нежели улыбающимся, однако и такие моменты бывали. Мимические морщины скрашивали его лицо; глаза обрисовывали четче его образ мученический, прошедший не через одну и не две войны. Китель капитана сиял медными пуговицами. Он был не особо молод, но и не стар. Впрочем, про возраст я у него и не спрашивал, поскольку не волновало меня это так сильно.       Признаться, гарнизон здесь выглядел нелепо, воткнутый кем-то впопыхах и бездумно. Но вскоре я смирился и с этом странностью Берёзовки-на-Ручье.       Однако деревенская жизнь быстро мне наскучила. Юродивые крестьяне не могли разнообразить эту жизнь и уж тем более привнести мне что-то новое. Их странное и навязчивое внимание ко мне больше гневало, чем веселило. Чтобы не слететь с катушек, я решил: нужно было скорее найти способ развеселить свою несчастную душу, желающую новых чувств, страданий и эмоций.       Слоняясь одним днём по улицам деревни, я заметил взгляд крестьяночки, стоявшей от меня по другую сторону улицы. Её нежные и печальные глаза, подернутые вниз, взирали на меня, открывая своё ведомое и чистое нутро уже одним своим видом.       Крестьянка была хороша, определённо. Я имею свои предпочтения в девушках и мог с точностью ответить, что она была неписаной красавицей для моего гордого сердца. Русые волосы были заплетены косой вокруг головы, пара волнистых прядей выпадали, а чёлочка едва заметно колыхалась от потока ветра. Губы с изящным очерком, пухлые, розовые. Улыбнулась бы она в тот день мне — я бы тут же упал перед ней на колени. На ней был узористый синий сарафан и рубашка с длинным рукавом. Руки были сложены на корзинке, которую девка держала крепко.       Впервые за жизнь я увидел в этом существе что-то невесомое, невероятное и изящное. Хотя её внешность и была непривлекательна по меркам столичных барышень, она напоминала мне земного ангела, сосланного, небось, как и я, за проступки. Я бы сказал всем столичным барышням, что думаю о их идеалах красоты, на кого они должны равняться: на эту деревенскую девку. И я поставил перед собою цель заполучить и покорить сердце этого нежного создания.       Стоило нам пересечься взглядами, дева не отвела его прочь, а испытывающе смотрела на меня. Да только я видел больше, чем она.       — Как зовут тебя, краса очей?       — Есения. А Вас, мне ведомо, звать Фадей.       — И вправду знаешь?       — А кто ж не знает? Все наслышаны, все говорят.       Я улыбнулся ей. Тоже своего рода испытывающий жест. Есения сохранила невозмутимое выражение лица, но отвела глаза вниз, а щёки её едва-едва загорелись.       Тут вышел рядом с нею крестьянин, нарушив нашу молчаливую идиллию. Он взглянул на меня странно, так же испытывающе и проницательно, отчего под кожей моей что-то зашевелилось. Я насупил брови, рассматривая и его.       Он был не так прост, как дева рядом с ним. Что-то неземное было во внешности его, нечто дикое. И эта дикость вписывалась в рамки деревни.       Голубые глаза его сверлили меня насквозь. Белокурые волосы его были сострижены небрежно. Крестьянин был в рубахе с поясом и потёртых штанах с сапогами.       — А это кавалер твой? — спросил я Есению.       — Брат я её. А что тебе от неё надобно?       — Прелесть сестрица твоя. Таких в столице не сыщешь.       Они переглянулись, а после крестьянин взял Есению за локоть. Она смутилась, метнув на меня свой взгляд.       — То и верно ты сюда был сослан, кавалер, — передразнил меня брат крестьянки. В груди у меня задрожало от злости.       Молодец тут же увёл её прочь. Я разгневался окончательно, не стерпев сей наглости со стороны какого-то деревенского мужика. С тех пор я осознал, что с ним в хороших отношениях состоять мы не будем.       Дикарь, где бы он мне не встречался, смотрел на меня с явным презрением. Небось, он был единственным, кто помнил про мою ложь и частенько напоминал о ней нежному созданию моему.       Несмотря на пренебрежительное и жутчайшее отношение своего брата Якова (узнал о имени его чуть позже), Есении я понравился намного больше. После нашей первой встречи она не была столь закрыта и приветливо улыбалась мне каждый раз, когда заставала меня где-то в деревне. А я уже нагло подходил целовать её руки.       — Да что же Вы? Руки целовать… — говорила она.       — Не могу устоять!       Есения смущалась ещё больше. Но это работало. Я ловко нащупал струны её тонкой души и был в силах удерживать их, заставляя молодую душу биться при мне чаще и быстрее. Играть с этим милейшим созданием стало моей новой забавой. Я чувствовал её безмерную зарождавшуюся любовь, глубокую и нежную.       Капитан Кондратович знал о моей скуке и говорил таким с невинной девой не промышлять. Но я, будучи уверенным в себе, не обращал особого внимания на эти нравоучения. Я ж не делал ей дурно!

Так прошёл мой первый месяц проживания в Берёзовке-на-Ручье.

Утро 17 июня 19** года. Написано рукою Сухорукова Ф.В.