Сколько здесь звёзд

— На следующей неделе я лечу на Сигонию, — говорит Авантюрин обыденным тоном, когда они потягивают кофе из автомата на обеденном перерыве. — Зачем? — поднимает бровь Веритас. — У Сигонийского Владычества сменяется руководство. Нужно, чтобы кто-то из топ-менеджмента проверил документы и поставил визу. Ничего особенного, — картонный стаканчик летит в мусорку, чтобы подчеркнуть, насколько Авантюрину всё равно. Рацио молчит. А потом предлагает: — Если хочешь, я могу отправиться с тобой. Как минимум мне было бы интересно познакомиться с культурными особенностями местных… — О док, не утруждай себя, — Авантюрин насмешливо щурится и разворачивается, чтобы уйти. — Ознакомиться можешь в базе данных. Я справлюсь сам. Веритас почти не думает об этом разговоре после — в конце концов, ему есть о чём подумать: лекции, научная работа, проверка студенческих тестов. Он честно практически уже забывает, когда за день до командировки Авантюрина с его номера приходит короткое: «Всё ещё хочешь повидать Сигонию?» Веритас ругается про себя на четырёх разных языках, переворачивая вверх дном всё своё расписание, отменяя лекции и на скорую руку пакуя чемодан. Авантюрин не выглядит как кто-то, кому жаль. Впрочем, и как человек, готовый к встрече с Сигонией, не выглядит — пальцы одной руки прокручивают кольца на другой, нога беспокойно покачивается под столом. — Сыграем партию в карты? — предлагает Веритас. Авантюрин недоверчиво хмыкает, но колоду достаёт. Носок его туфли на время замирает. Сигония встречает их духотой и галдежом разношёрстной толпы. К зданию головного управления они пробираются через рынок, и Веритас почти сходит с ума от тысячи запахов, пестроты красок и какофонии звуков. Дважды он успевает поймать за руку карманных воришек и только после этого достигает места назначения. Рацио дожидается Авантюрина в холле, пока тот улаживает свои дела. Заняться откровенно нечем, связь ловит плохо, а обратный рейс только завтра. Из развлечений — мерить холл шагами из угла в угол, иногда выглядывать в окно. Нищета и невежество окружили Веритаса кольцом. И Авантюрин — причина, по которой Рацио в этом кольце оказался, но чего не сделаешь ради… — Вот и всё, — разбавляет его страдания Авантюрин несколько часов спустя. Окунувшийся в привычную деловую среду, он выглядит куда бодрее и собранней. — Переночуем и вернёмся завтра днём. Жаль, что гостиниц не строят в пустыне — там такое звёздное небо ночью, какого в городе никогда не увидишь. — Ты бы хотел вернуться туда? — осторожно спрашивает Рацио. — В пустыню. Посмотреть на звёзды. Второй такой возможности может не быть больше никогда. — Хотел бы, — помедлив, отвечает Авантюрин. — И в целом, это можно устроить. Но мне нужна будет твоя помощь. — В пустыне опасно? Есть риск столкновения с аборигенными племенами? — В пустыне не осталось никого, кроме катика. Знаешь, как переводится название этого племени? — «Шкуродёры». Потому, что они промышляют обработкой шкур и торгуют кожевенным сырьём? — предполагает Веритас. Авантюрин улыбается. Молчит. И, когда создаётся впечатление, что уже больше ничего не скажет, — добавляет: — Они не посмеют на нас напасть сейчас. В остальном я прожил в пустыне достаточно долго, чтобы служить нам надёжным проводником. Знаю место, в котором не водится диких зверей, однако ночью всё же лучше дежурить по очереди. И Веритас соглашается. Они возвращаются на рынок — купить у местных палатку, немного провизии, подходящую одежду. Переодеваются прямо там же, за цветастой ширмой, и, когда заканчивают, у Веритаса на груди красуется оберег — бирюзовый метеоролит, искусно оплетённый атласной нитью. Авантюрин не повёлся на попытки продать такой и ему, но ни сказал ни слова, когда морщинистая торговка с маленькими и чёрными, как изюм, глазами, вынудила растерявшегося от её напора Веритаса раскошелиться. — Такие раньше делали авгины. Один из символов Треокой Гаятры — Авантюрин поправляет переливчатый диск в складках одежды. — Авгинов больше нет, но амулеты остались. Безделушка, которую сейчас продают немногочисленным туристам, когда они пресыщаются популярными курортами и норовят залезть в клоаку вроде этой. Рацио чувствует вдруг себя предельно неловко — слишком резко проступает разница между тем, кто был когда-то на Сигонии местным, и Веритасом, туристом-простофилей, с которого легко поиметь лишнюю пару тысяч кредитов. Наверное, он думает об этом слишком громко, потому что Авантюрин его приободряет: — Зато теперь с нами точно ничего не случится. Они уходят на восток, и мощёная дорога вскоре сменяется землёй, а после песком. Горячий самум обжигает Веритасу лицо, бьёт краями ткани по рукам, ногам и щекам. Вся эта затея очень быстро перестаёт казаться ему хорошей: Рацио привычен к физическим нагрузкам, но не к таким, при которых ноги утопают в барханах, слепящее солнце норовит выжечь всё вокруг, а пот градом катится по спине. — Пришли, — объявляет Авантюрин, когда Рацио готов уже лечь ничком в раскалённый песок и попросить закопать его прямо так. Место и в самом деле удачное: край скалы позволяет укрыться в тени от солнечного света и ветра, совсем неподалёку виднеется река. Первое логичное желание Веритаса — сбросить с себя всю одежду и искупаться, но Авантюрин его останавливает. — Не советую. Вода в этой реке не самая чистая. Можно подхватить заразу. — Удивительно, — с досадой выдыхает Рацио, — как столько времени спустя ты помнишь такие детали. Глаза Авантюрина тускнеют. — Я не мог бы забыть её даже если бы и хотел. Давай ставить палатку. Палатку они ставят общими усилиями — Авантюрин руководит, Веритас приводит инструкции в исполнение. Солнце жжётся уже не так пекуче, понемногу садится и, в конце концов, догорает за горизонтом. Когда они, собрав валежник, отдыхают в палатке, на небосводе ещё нежные акварельные сумерки. Потом Авантюрин выходит развести костёр. Откинув полог входа, жестом подзывает Веритаса — и у последнего пропадает дар речи. Бескрайний чёрный бархат усыпан звёздами так густо, что те физически не должны помещаться на одном небе. И всё же они здесь — щедрой россыпью, яркими гроздьями, такие близкие, что, кажется, руку протяни — и потрогаешь. Произведение искусства, которое не вместит в себя ни одна художественная галерея, на которое не приколотить табличку с подписью «небо Сигонии» — потому что небо Сигонии для всех и ни для кого. Необъятное, вечное, обнимающее всякого, кто приходит под его крыло. «Я понимаю, почему ты хотел увидеть его снова», — слова застревают у Веритаса комом в горле. Он поворачивает голову и видит, какое у Авантюрина мирное в ночном свете и отблесках костра лицо. Лицо человека, который искал что-то важное — и нашёл. — Посмотри, сколько здесь звёзд, — говорит Авантюрин негромко и просто, и Веритас отвечает таким же тихим и простым: — Я смотрю. Смотрит и старается изо всех сил отпечатать эту ночь и на сетчатке глаза, и где-то под рёбрами. Потому что ни одна камера не сможет запечатлеть ни бездонный звёздный колодец, ни его отражение в глазах Авантюрина, ни молчаливое понимание, повисшее между ними. «Сколько здесь звёзд», — думает каждый, а мир бесхитростный и понятный, потому что думать больше не о чем. Авантюрин поднимает вдруг левую ладонь. — Коснись рукой моей руки, — просит он. Веритас слишком потрясён, чтобы задавать уточняющие вопросы. Ладонь Авантюрина, не обтянутая перчаткой, оказывается тёплой и мягкой. — Повторяй за мной. Пусть богиня Гаятра трижды закроет глаза… — …трижды закроет глаза… — эхом отзывается Веритас. — Пусть она поможет сердцу твоему вечно биться… — …вечно биться… — Пусть твой путь всегда будет мирным и спокойным… — …мирным и спокойным… — А планы твои — вечной тайной. — А планы твои — вечной тайной, — заканчивает Рацио. Авантюрин немного медлит, прежде чем убрать ладонь, а затем кивает со слабой улыбкой. — Сотвори этот маленький ритуал с любым авгином, которого встретишь. Так он поймёт, что ты ему друг. Первым дежурить остаётся Авантюрин. Рацио возвращается в палатку и забирается под ворох принесённого с собой тряпья. После захода солнца неожиданно похолодало — так, как не ожидаешь от настолько жаркого днём места, — и, немного помучившись, чтобы укутаться как можно тщательней, Веритас всё же засыпает. Просыпается он от того, что его тормошат за плечо. — Что, уже моя очередь? — сонно зевает в кулак Рацио. — Нет, — голос Авантюрина дрожит от возбуждения. — Пошёл дождь. Представляешь? Дождь. Чужое волнение передаётся и Веритасу. Остатки сна быстро его покидают, и он, приподнявшись на локте, включает фонарик. Авантюрин весь мокрый и встрёпанный, с кончиков светлых волос стекает вода. То ли смеётся, то ли плачет — всё его лицо сплошная открытая рана, на которую страшно смотреть. Веритас не может оторвать взгляд. — Никакие звери не выйдут на охоту в такой ливень. Закончится он ещё не скоро. Авантюрин лезет к Веритасу под одеяла не спросясь, холодный и мокрый. Рацио ничего не говорит на этот счёт, только выключает фонарик. — Я замёрз до костей. Обними меня. Так мы согреемся. Веритас слушается, обнимает и делает что угодно, но только не согревается. Дыхание Авантюрина щекочет Веритасу шею, и он сжимает объятья крепче. Наутро никто не вспоминает об этом. Они убирают палатку почти не переговариваясь и так же возвращаются в город. Обратный путь даётся легче: ночной дождь прибил пыль и освежил воздух. На самом деле, Веритас хотел бы что-нибудь сказать — но не знает, что. Что-то, что вернёт хрупкую магию момента, безвозвратно, кажется, утраченного с первыми лучами утреннего солнца. Потом, по возвращении, обстановка будет куда менее располагающей к задушевным разговорам и всё вернётся на круги своя окончательно. Веритас между тем в глубине души лелеял надежду сохранить из этой поездки не только бирюзовый метеоролит, но и каплю возникшего между ними доверия. Однако не всем же надеждам сбываться? Авантюрин останавливает Рацио, когда они уже почти поднимаются на трап шаттла. Молча поднимает левую ладонь. Веритас осторожно касается её своей — так же молча. Никто не говорит ни слова, не молится Гаятре. Но, прежде чем Авантюрин отстраняется и поднимается на борт, Веритас легко угадывает в этом жесте безмолвное «спасибо». Мир снова становится бесхитростным и понятным, а сердце лёгким.