25 попыток простить тебя

Джисон вернулся домой поздно. Он задержался в студии, потому что записывал демку — впервые за три месяца у него появилось вдохновение. Он знал, что Минхо будет зол, но надеялся, что получится объяснить. Когда он открыл дверь, на пороге его встретил запах пережаренной еды и тишина. Минхо сидел за столом с телефоном в руке и даже не поднял головы. — Я опоздал, потому что… — начал Джисон. — Ты не отвечал на сообщения, — перебил Минхо, не отрываясь от экрана. Голос его был ровным, но Джисон знал этот тон. Такой тон означал, что лучше бы он не приходил вообще. — Я писал, что буду позже. Ты, наверное, не заметил. Минхо наконец поднял взгляд. У него были тяжёлые глаза — не сонные, а злые. Такие, когда человек давно уже всё решил про тебя, но держит это в себе, пока не накопится достаточно, чтобы выплеснуть. — Я не заметил? — повторил Минхо, вставая из-за стола. Он подошёл к Джисону ближе, и тот невольно сделал шаг назад, упёршись спиной в дверной косяк. — Ты приходишь домой в одиннадцать вечера, не берёшь трубку, не отвечаешь, а потом говоришь, что я не заметил? Джисон хотел сказать, что он отправлял сообщения, что он не виноват, что у него есть право задерживаться на работе. Но вместо этого он опустил голову и произнёс: — Прости. Это было неправильное слово. Джисон знал это, но произнёс его по привычке, потому что «прости» работало быстрее, чем правда. Минхо приблизился почти вплотную. Он был выше, и от него пахло дешёвым пивом и раздражением. — Ты всегда просишь прощения, — сказал он, — но никогда не меняешься. Джисон почувствовал, как горло сжалось. Он подумал: «Я меняюсь. Я перестал звонить друзьям. Я перестал выходить. Я перестал петь громко, чтобы тебе не мешать. Что ещё я должен изменить?» Но он не сказал этого вслух. — Я просто хотел доделать песню, — тихо ответил Джисон. Минхо замер на секунду. А потом его лицо изменилось — это был не гнев, это было что-то более страшное. Спокойствие. Он улыбнулся почти ласково и сказал: — Ты думаешь, твои песни кому-то нужны? Джисон не ответил. Он чувствовал, как дрожат руки, и сжимал пальцы в кулаки, чтобы это не было заметно. — Я тебя кормлю, — продолжил Минхо всё тем же ласковым голосом. — Я плачу за квартиру. А ты пишешь песни о том, какой ты несчастный. Кого ты обманываешь, Джисон? Себя? Меня? Джисон молчал. Стена впивалась в спину, но это было легче, чем смотреть на Минхо. — Ты никто, — сказал Минхо. — Без меня ты никто. Он развернулся, чтобы уйти, но в последний момент задержался, посмотрел на Джисона с высоты своего роста и добавил: — В следующий раз, когда задержишься, даже не возвращайся. Джисон простоял в коридоре ещё несколько минут, а потом тихо прошёл на кухню, чтобы покормить котов. Суни тёрлась о его ноги, и он не заметил, как начал плакать — просто вдруг понял, что слёзы капают на кафель. Вечер закончился тишиной. Минхо лёг спать, не пожелав спокойной ночи. Джисон сидел в тёмной кухне с котом на коленях и думал: «Он прав. Без него я никто».

***

На следующий день Джисон снова задержался в студии. Он не хотел, просто не мог остановиться — мелодия не отпускала его, и он записывал её снова и снова, пока руки не заболели от клавиш, а в горле не пересохло. Он пришёл домой в десять вечера. Минхо ждал его в коридоре. — Ты понял, что я сказал вчера? — спросил Минхо. Джисон кивнул. — Тогда почему ты снова опоздал? Джисон не мог ответить. Он открыл рот, но слова застряли где-то между сердцем и горлом. Он хотел сказать: «Потому что я боюсь возвращаться домой», — но вместо этого сказал: — Мне нужно было закончить. Минхо не стал кричать. Он просто шагнул к нему и ударил. Ладонью — сначала по щеке, потом кулаком в плечо, а потом толкнул его так сильно, что Джисон потерял равновесие и полетел назад. Его затылок встретился с углом тумбочки. Хруст был тихим, но отчётливым, как щелчок зажигалки. Джисон упал на пол и больше не поднялся.