Нести его крест

Глава 5 — То, что нельзя произносить

1174 год

1174 год встретил Иерусалим тревожно тихим. Война никуда не исчезла. Сарацины всё так же терзали границы королевства, караваны с паломниками продолжали прибывать в Святой город, а в Храме Гроба Господня ежедневно звучали молитвы за спасение христианского Востока. Но сам двор будто начал жить в ожидании чего-то тяжёлого и неизбежного. Король Амори умирал, хоть вслух этого ещё никто не говорил. При дворе вообще редко называли подобные вещи прямо, словно смерть можно было отогнать одной только осторожностью в словах. Но её присутствие уже ощущалось в коридорах дворца. Амори стал кашлять всё чаще и иногда настолько сильно, что после долгих советов вынужден был опираться рукой о стол, пытаясь восстановить дыхание. Лекари приносили ему отвары с восточными травами, жгли благовония в покоях, растирали грудь маслами, но становилось лишь хуже. Король быстро уставал. Его лицо осунулось, под глазами появились тяжёлые тени, а в волосах за один только год будто стало вдвое больше седины. Вместе с болезнью мужчина начал торопиться. Балдуин присутствовал на советах и раньше. Как наследника Иерусалима его с детства учили сидеть рядом с отцом, слушать баронов и молчать тогда, когда говорят взрослые. Он уже давно знал имена крупнейших вассалов короны, различал гербы орденов и понимал, почему одно неверное решение может оставить без защиты половину Святой земли. Но раньше ему позволяли быть менее активным среди этих разговоров. Теперь всё изменилось. 1174 год оказался для Иерусалима слишком уж беспокойным. Саладин стремительно усиливал своё влияние, объединяя земли ислама вокруг себя. Всё чаще приходили вести о новых союзах сарацинских эмиров, о передвижении войск у границ и о нападениях на христианские караваны. Бароны Святой земли спорили почти ежедневно. Одни требовали немедленно укреплять южные крепости, другие настаивали, что казна не выдержит новых расходов. Магистры орденов предупреждали: если неверные окончательно объединятся, Иерусалим окажется в куда большей опасности, чем раньше. И Амори прекрасно это понимал. Особенно теперь, когда сам начал чувствовать приближение смерти. Советы короны становились всё длиннее и тяжелее. В большом зале дворца с утра до позднего вечера звучали разговоры о гарнизонах Керака и Монреаля, о нехватке людей на южных дорогах, о поставках зерна из прибрежных городов и о деньгах, которых вечно не хватало королевству, живущему в состоянии почти непрерывной войны. Тамплиеры требовали больше золота для укрепления крепостей. Госпитальеры спорили с баронами о распределении людей на границах. Купцы из Акры жаловались на опасность дорог и убытки из-за нападений сарацинских отрядов. А духовники всё чаще говорили о том, что Иерусалим ослабевает духовно и Господь может отвернуться от Святого города, если знать продолжит бесконечные распри между собой. И теперь Балдуин уже не просто присутствовал при этих разговорах. Амори начал требовать от сына участия. Наследник больше не сидел молча в стороне, слушая взрослых. Теперь король всё чаще неожиданно переводил на него взгляд прямо посреди спора: — Как бы поступил ты? И тогда в зале наступала тишина. Бароны поворачивались к тринадцатилетнему наследнику. Старые рыцари, прошедшие десятки битв за Святую землю, внимательно ждали ответа мальчика, которому однажды предстояло стать их королём. Балдуин быстро учился скрывать неуверенность. Учился отвечать спокойно, даже когда внутри всё сжималось от страха сказать что-то неверно. Учился держать взгляд и не отводить глаза первым перед людьми намного старше себя. Учился слушать сразу нескольких спорящих мужчин и замечать, кто говорит ради Иерусалима, а кто — ради собственной выгоды. После советов Амори всё чаще оставлял сына рядом. Теперь Балдуин присутствовал при подписании королевских грамот и соглашений, слушал послов из Антиохии и Триполи, наблюдал за переговорами с магистрами орденов и всё чаще видел то, чего раньше от него старались не показывать. Слабость самого Иерусалима. Королевство держалось не только на вере и рыцарской славе, как рассказывали паломникам в Европе. Оно держалось на хрупком равновесии между баронами, орденами, купцами, церковью и постоянной нехваткой людей. Амори начал открыто говорить с сыном о вещах, которые раньше скрывал даже от большинства придворных. О долгах короны, баронах, готовых предать друг друга ради власти, о том, как сильно Иерусалим зависит от помощи Запада, о страхе перед тем днём, когда Саладин окончательно объединит мусульманский Восток. Иногда поздно вечером король оставлял перед Балдуином карты Святой земли и заставлял его самостоятельно объяснять, какие крепости уязвимее всего и откуда вероятнее всего придёт следующий удар сарацин. И чем тяжелее становилось самому Амори, тем меньше в этих уроках оставалось чего-то учебного. Балдуин всё яснее понимал: отец готовит его не к далёкому будущему, а к тому, что может случиться уже совсем скоро. Иногда Магдалина случайно замечала, как после таких встреч Балдуин выходит из зала с совершенно взрослым, уставшим взглядом, который никак не должен быть у тринадцатилетнего мальчика. Чем ближе к смерти шел король, тем отчётливее Балдуин и Магдалина начинали понимать: детство для них закончилось раньше, чем для большинства других людей. За эти годы Магдалина и Балдуин слишком привыкли друг к другу. Настолько, что сначала даже не заметили, как всё начало меняться. Когда-то они были просто двумя детьми, которых взрослые слишком рано посадили рядом ради будущего Иерусалима. Они вместе росли среди каменных стен дворца, уроков латыни, бесконечных разговоров о войне и молитв в Храме Гроба Господня. Вместе слушали наставников, читали книги в библиотеке Амори и часами гуляли по дворцовым садам, пока за стенами города продолжалась очередная война за Святую землю. Но к тринадцати и четырнадцати годам что-то между ними начало становиться другим. Это «другое» ощущалось тише и опаснее. Именно поэтому оба старательно делали вид, будто ничего не происходит. Магдалина начала замечать перемены в Балдуине раньше, чем осмелилась признаться в этом даже самой себе. За последний год наследник Иерусалима резко вытянулся, став выше почти всех молодых оруженосцев при дворе. Детская мягкость постепенно уходила из его лица, уступая место той ранней суровости, которая появляется у людей, слишком близко стоящих к власти и войне. Даже голос Балдуина начал меняться. Теперь в нём всё чаще звучала низкая хриплость, особенно после долгих советов с Амори и бессонных вечеров среди баронов и духовников. Иногда Магдалине казалось, что Иерусалим взрослеет вместе с ним. Теперь наследник Святого города выглядел уже не мальчиком, которого когда-то привели к ней в дворцовом торжественном зале, а юным принцем, рождённым для короны, войн и тяжёлого бремени власти. Сейчас это начинало пугать её сильнее всего. Во время ужинов Магдалина всё чаще ловила себя на том, что слишком долго смотрит на него. На руки Балдуина, уверенно державшие кубок во время разговоров с баронами. На золотистые волосы, ставшие чуть длиннее и темнее под палящим солнцем Святой земли. На спокойствие, с которым он теперь слушал споры взрослых мужчин, годившихся ему в отцы. Тогда Магдалина сразу опускала взгляд, чувствуя, как внутри появляется тяжёлое и почти стыдное волнение, ведь с рождения её учили другому. В Риме духовники Святого престола говорили ей, что благородная женщина прежде всего должна принадлежать Господу. Её учили жить в смирении, хранить чистоту мыслей и помнить, как легко человеческое сердце поддаётся земным искушениям. Магдалина росла среди молитв, проповедей и разговоров о святых женщинах, посвятивших свою жизнь Богу. Собственные чувства начинали пугать её почти так же, как Суд Господень. После некоторых вечеров она подолгу молилась одна в дворцовой часовне, стоя на коленях перед потемневшими иконами и светом дрожащих свечей. Иногда ей казалось, что Господь видит её сердце слишком ясно. Видит каждый слишком долгий взгляд, каждое смущение во время танцев, каждую мысль, которую она пыталась изгнать молитвой. Тогда Магдалина начинала молиться ещё усерднее. Просила Господа очистить её разум. Просила избавить её от слабости человеческой плоти. Просила не позволить земным чувствам стать важнее любви к Богу. Иногда после исповеди ей становилось легче лишь на несколько часов. А потом всё повторялось снова. Стоило Балдуину случайно коснуться её руки во время танца или тихо произнести её имя рядом с другими людьми — и сердце снова начинало биться слишком быстро, будто совершая грех ещё прежде, чем разум успевал остановить его. И хуже всего было то, что Магдалина начинала понимать: с каждым месяцем ей всё труднее смотреть на Балдуина только как на будущего короля Иерусалима. Особенно тяжело Магдалине становилось после танцев. Во время больших ужинов и праздников наследник Иерусалима теперь почти всегда приглашал первой именно её. Сначала это казалось лишь частью придворной учтивости перед будущей невестой наследника. Никого при дворе подобное не удивляло. Но с каждым месяцем в этом появлялось что-то слишком личное и опасно тёплое. Магдалина начала замечать, что Балдуин ищет её взглядом раньше остальных. Даже среди десятков придворных дам, золота свечей и шума пиршественного зала его глаза почти всегда сначала находили именно её. И хуже всего было то, что теперь она тоже ждала этого взгляда. Однажды во время зимнего праздника случилось то, о чём Магдалина потом несколько ночей подряд боялась даже вспоминать во время молитвы. Музыканты играли медленную французскую мелодию, а в большом зале дворца пахло горячим вином, воском свечей и восточными благовониями. Балдуин, как всегда, первым подошёл именно к ней. Он почти ничего не сказал. Лишь слегка склонил голову, приглашая её на танец, как того требовал придворный этикет. И Магдалина, как всегда, вложила свою ладонь в его руку. Но в тот вечер всё ощущалось иначе. Балдуин уже был выше неё почти на целую голову. Во время танца его ладонь лежала на её талии увереннее, чем раньше, а движения стали спокойнее и взрослее. И в какой-то момент его рука задержалась чуть дольше положенного. Совсем ненадолго. Настолько мало, что никто вокруг, возможно, даже не заметил бы этого. Но для Магдалины этого оказалось достаточно. Она едва не сбилась с шага прямо посреди танца. Сердце вдруг ударило так сильно, будто Господь в то же мгновение увидел все её мысли разом. Магдалина тогда даже не осмелилась поднять на Балдуина глаза. А после весь остаток вечера избегала смотреть в его сторону, чувствуя, как внутри поднимается почти болезненное волнение каждый раз, когда наследник оказывался рядом. Позже ночью она долго стояла на коленях в часовне дворца, слушая, как за стенами Иерусалима шумит тёплый ветер Святой земли. И впервые за долгое время молитва не приносила ей прежнего спокойствия. Сам Балдуин тоже понимал, что между ними всё меняется. И, пожалуй, понимал это даже тяжелее неё. С самого детства наследника Иерусалима учили, что благородная женщина — это не предмет желания, а ответственность, за которую мужчина однажды ответит перед Господом. Особенно женщина, предназначенная стать королевой Святого города. Балдуину с ранних лет говорили о чести, чистоте и долге перед Богом. Учили, что будущая жена должна оставаться непорочной не только телом, но даже от чужих недостойных мыслей. И теперь его собственное сердце начинало казаться ему почти предательским. Балдуин всё чаще ловил себя на том, что думает о Магдалине слишком долго. Не как о политическом союзе Рима и Иерусалима. И совсем не как о будущей королеве, а как об обычной девушке. И именно это пугало его сильнее всего. Он пытался скрывать собственные чувства так же тщательно, как скрывал усталость на советах или страх перед отцом, но иногда всё равно забывался. Слишком долго удерживал её руку после танца. Невольно касался пальцев Магдалины, передавая ей книгу в библиотеке. Останавливался рядом, когда она молилась в часовне дворца, и сам не понимал, почему не может заставить себя уйти. Иногда Балдуин просто смотрел на неё. На то, как служанки медленно расчёсывают её длинные тёмные волосы перед ужином. На тонкие золотые кресты, украшавшие её платья. На то, как за последние годы Магдалина почти незаметно перестала быть ребёнком. Её движения стали мягче и спокойнее. Тонкий силуэт вытянулся и приобрёл ту благородную женственность, о которой придворные дамы начинали говорить всё чаще. От её одежд теперь всегда исходил лёгкий аромат восточных масел и ладана, смешанный с запахом свечного воска и цветов дворцовых садов. А серо-голубые глаза, когда-то казавшиеся почти детскими, теперь смотрели на мир слишком внимательно и серьёзно. И каждый раз после этого внутри Балдуина поднималось тяжёлое чувство вины. Потому что наследник Иерусалима прекрасно понимал: подобные мысли недостойны будущего короля Святого города. Особенно — о девушке, которую Господь и Святой престол однажды доверят ему в жёны. Однако хуже всего было то, что при дворе это тоже начали замечать. Некоторые придворные дамы всё чаще переглядывались, когда наследник снова выбирал Магдалину для танца. Молодые рыцари уже смотрели на римскую девушку иначе, чем несколько лет назад и Балдуин неожиданно для самого себя начал чувствовать раздражение каждый раз, когда кто-то из них задерживал взгляд на Магдалине слишком долго. Тогда он впервые по-настоящему испугался самого себя. Он осознал — это больше не просто привязанность двух детей, выросших рядом. Но именно тогда, когда между ними начало появляться то тихое и опасное чувство, о котором оба боялись говорить даже самим себе, в жизнь Балдуина медленно вошло нечто куда более страшное. Сначала почти незаметно. Так незаметно, что никто при дворе не понял этого сразу, даже Магдалина. За последний год наследник Иерусалима слишком быстро взрослел. Слишком мало спал, слишком много времени проводил на советах рядом с Амори и всё реже позволял себе обычную юношескую беспечность. Усталость Балдуина казалась совершенно естественной для человека, которого в тринадцать лет начинали готовить не просто к власти, а к трону Святого города, окружённого войной. Бывало он выглядел бледнее обычного, дольше молчал за ужином, иногда после тренировок с оружием уходил раньше, чем прежде. Но в Иерусалиме почти все мужчины выглядели уставшими, особенно те, кто с детства рос рядом с войной, страхом и разговорами о скорой смерти. Первые странные пятна на коже тоже никого по-настоящему не испугали. Лекари объясняли их палящим солнцем Святой земли, постоянной ездой верхом или раздражением от латных перчаток во время тренировок. Даже сам Балдуин почти не обращал на это внимания, пока не началось другое. Иногда Балдуин переставал чувствовать боль. Сначала это действительно казалось случайностью. Во время тренировок с мечом наследник мог рассечь ладонь и заметить кровь лишь спустя время, когда она уже начинала стекать по пальцам. Однажды молодой оруженосец слишком резко ударил его деревянным мечом по руке, но Балдуин даже не поморщился. Тогда это вызвало лишь короткие усмешки среди юношей. Кто-то сказал, что наследник просто пытается выглядеть мужественнее перед остальными. Но со временем подобного становилось всё больше. Иногда на его руках появлялись небольшие язвы, которые слишком долго не заживали. Иногда кожа на пальцах становилась странно бледной и будто чужой на вид. Несколько раз Магдалина замечала, как Балдуин машинально касается руки, словно пытаясь вернуть ей чувствительность, но каждый раз быстро убирал ладонь, стоило кому-то посмотреть в его сторону. Тогда при дворе впервые начали переглядываться. Почти незаметно и молча, потому что в Святой земле существовали болезни, о которых люди боялись говорить вслух даже шёпотом, особенно рядом с наследником короны. Всё окончательно меняется во время одной из охот за стенами Иерусалима. Они выезжают ещё до рассвета, когда Святой город только начинает пробуждаться под первые удары колоколов и далёкие молитвы. Ночной холод всё ещё держится среди каменных холмов Иудеи, а над дорогами стелется лёгкая сизая дымка. Лошади тяжело выдыхают пар в прохладный утренний воздух, пока небольшой отряд медленно движется прочь от городских ворот. Впереди едут молодые рыцари и оруженосцы, переговариваясь между собой вполголоса. Чуть позади — Балдуин вместе с Вильгельмом Тирским. Вильгельм наблюдает за наследником уже много лет, не только как наставник, обучающий будущего короля латыни, Писанию и истории. За эти годы он успевает изучить Балдуина слишком хорошо. Он замечает, как тот хмурится во время сложных разговоров, как скрывает усталость после советов, как всё чаще молчит там, где раньше спорил. И именно поэтому тревога приходит к нему раньше остальных. Во время короткой остановки один из молодых рыцарей в шутку слишком резко хватает Балдуина за руку, пытаясь вырвать поводья. Наследник даже не вздрагивает и не морщится. Словно он вовсе не чувствует боли. Сначала Вильгельм пытается убедить себя, что наследник просто желает выглядеть сильнее перед другими юношами. Мальчиков, рождённых для короны, с раннего детства учат терпеть боль молча. Особенно в Иерусалиме, где будущий король должен казаться крепче стен Святого города и спокойнее людей, которыми ему однажды предстоит править. Но внутри Вильгельма уже медленно начинает подниматься тяжёлое чувство. Слишком знакомое для человека, прожившего в Святой земле долгие годы. Он вспоминает прокажённых у дорог Иерусалима. Людей в длинных накидках с закрытыми лицами, которых паломники стараются обходить стороной. Вспоминает их руки — покрытые язвами, бесчувственные к боли. Вспоминает рассказы лекарей о том, что болезнь сначала крадёт именно это — ощущение прикосновения и страдания.И от этой мысли внутри у Вильгельма холодеет: «Нет… Господь не может допустить этого.» Он почти сразу пытается прогнать эту мысль, как греховное искушение или страх, посланный дьяволом. Потому что подобное кажется слишком жестоким даже для Святой земли, привыкшей к войне, смерти и болезням. Позже отряд останавливается у узкого ручья среди камней и сухой травы. Солнце к этому времени уже поднимается выше, окрашивая холмы в тусклое золото. Молодые рыцари спешиваются, поят лошадей и смеются над чем-то между собой, не замечая, как Вильгельм внимательно смотрит только на Балдуина: — Подойди сюда, — тихо произносит наставник. Наследник спокойно подходит ближе. Вильгельм берёт его руку в свою, сначала осторожно. Потом резко и неожиданно сжимает сильнее: — Тебе больно? Балдуин слегка хмурится, будто сам не до конца понимает вопрос: — Нет. Тогда Вильгельм сжимает пальцы ещё сильнее. Настолько, что обычный человек уже давно попытался бы вырвать руку или хотя бы поморщился от боли, но Балдуин лишь спокойно смотрит на него ясными голубыми глазами. И в это мгновение Вильгельм впервые чувствует настоящий страх. Тяжёлый и холодный, словно сама смерть вдруг проходит рядом. Позже, когда наследник снимает перчатки, Вильгельм замечает на коже светлые пятна и небольшие язвы, слишком плохо заживающие для обычных ран после тренировок и верховой езды. Кожа вокруг них кажется странно бесчувственной и почти чужой на вид. Вильгельм резко отводит взгляд. Весь обратный путь до Иерусалима Вильгельм почти не произносит ни слова. Пока впереди медленно поднимаются золотистые стены Святого города, внутри него крепнет страх, который он тщетно пытается назвать ошибкой, усталостью или чрезмерной мнительностью. Но чем ближе становятся башни Иерусалима, тем яснее Вильгельм понимает: увиденное утром нельзя объяснить простой случайностью. В тот же вечер он требует немедленной встречи с Амори. Разговор проходит в личных покоях короля, далеко от советников, слуг и придворных. Тяжёлые двери закрываются, отрезая комнату от шума дворца. Внутри горят лишь несколько свечей и лампад перед маленьким серебряным распятием. Амори слушает молча и не перебивает. Только всё сильнее сжимает пальцы на подлокотнике кресла, пока Вильгельм тихим голосом рассказывает о бесчувственной руке, язвах и светлых пятнах на коже наследника. А потом в комнате надолго воцаряется тишина. Та тяжёлая и страшная тишина, в которой люди боятся даже собственных мыслей. Потому что слово, возникшее между ними, слишком ужасно, чтобы произносить его вслух. Проказа. В Святой земле эту болезнь знают слишком хорошо. Прокажённых здесь видят почти ежедневно. Они сидят у дорог паломников, скрывают лица под тканями и предупреждают о своём приближении, чтобы здоровые люди не подошли слишком близко. Многие верят, что подобное страдание Господь посылает не случайно — как тяжёлое испытание, очищение или наказание, смысл которого ведом лишь Небесам. И теперь эта болезнь может коснуться наследника Иерусалима. Амори медленно закрывает глаза, в этот момент он боится не только за сына. Как отцу ему страшно, но как королю ещё сильнее. Амори слишком хорошо понимает, чем подобное грозит Святому городу. Если правда выйдет за стены дворца, Иерусалим может начать рушиться изнутри быстрее, чем от сарацинских армий. Святой престол никогда не позволит племяннице Папы Римского стать женой прокажённого наследника. Рим немедленно разорвёт договор о браке. Вместе с Магдалиной Иерусалим рискует потерять расположение Папы, западных рыцарей, деньги и поддержку христианских дворов Европы. Но хуже всего даже не это. Амори слишком хорошо знает собственных баронов. Многие из них и сейчас подчиняются короне скорее из страха перед войной и волей Господа, чем из настоящей преданности. Если наследника признают прокажённым, в Святой земле это быстро сочтут дурным знамением, знаком Божьего гнева, а люди Иерусалима умеют бояться подобных знаков слишком хорошо. Особенно здесь, среди вечной войны, святынь и разговоров о конце времён. Амори медленно поднимается с кресла и подходит к узкому окну. Внизу под вечерними огнями шумит Иерусалим — город, за который его род столько лет проливает кровь. Вечный город. Центр всего христианского мира. Впервые за долгие годы Амори чувствует себя по-настоящему бессильным, теперь перед ним стоит не просто болезнь сына. Перед ним медленно рушится будущее Иерусалима, которое он так долго пытался удержать в своих руках. Балдуина зовут к Амори поздно вечером, когда дворец уже начинает погружаться в привычную ночную тишину. Коридоры королевских покоев пустеют. Слуги говорят вполголоса, стараясь не тревожить больного короля, а за узкими окнами шумит тёмный Иерусалим — Святой город, никогда по-настоящему не засыпающий даже ночью. Откуда-то издалека доносится лай собак, звон доспехов городской стражи и тихое пение монахов в одной из ночных служб. Когда Балдуин входит в покои отца, он почти сразу понимает, разговор будет не о советах и не о делах королевства. В комнате слишком мало света, лишь несколько свечей горят у стены перед распятием, бросая длинные тени на каменный пол. Воздух тяжёлый от запаха лекарственных трав, вина и ладана. На столе лежат неразобранные письма, карты южных крепостей и раскрытый Псалтирь. Амори сидит возле окна в тёмном плаще поверх домашней туники. За последние месяцы король осунулся настолько сильно, что теперь даже дорогие одежды не могут скрыть болезненную худобу. Его кашель слышен ещё прежде, чем Балдуин успевает подойти ближе. Наследник молча склоняет голову: — Отец. Амори долго не отвечает, только смотрит на сына очень долго, так, словно пытается запомнить его именно таким. Молодым, живым, ещё не сломленным болезнью и короной. За последний год Балдуин резко вытянулся, став почти одного роста с отцом. Детская мягкость окончательно исчезает из его лица, уступая место ранней суровости, слишком знакомой мужчинам Святой земли. Теперь он уже действительно похож на будущего короля Иерусалима. Именно это причиняет Амори почти физическую боль, потому что впервые за долгое время король позволяет себе подумать о том, чего раньше избегал даже мысленно. Его сын может не дожить до собственной коронации. Наконец Амори тихо произносит: — Вильгельм говорил со мной после охоты. Балдуин едва заметно напрягается, лишь на мгновение, но Амори всё равно замечает это: — Подойди ближе. Наследник подходит к креслу отца. Несколько секунд Амори молчит, будто собираясь с силами для слов, которые не должен произносить ни один отец: — Покажи правую руку. Балдуин медленно снимает перчатку. Даже сейчас он делает это спокойно, почти по-королевски сдержанно, но Амори отмечает: пальцы сына слегка дрожат. Король берёт его ладонь в свою и замирает.Кожа на ладони сына кажется Амори непривычно бледной. У основания пальцев виднеются светлые пятна и плохо зажившие язвы, а сама рука почему-то остаётся слишком спокойной под чужим прикосновением, словно боль постепенно покидает её. Амори осторожно сжимает руку сильнее. Балдуин никак не реагирует. Тогда ещё сильнее. Тишина в комнате становится почти невыносимой. — Ты чувствуешь это? — глухо спрашивает Амори. Балдуин молчит несколько секунд, а затем тихо отвечает: — Не всегда. Эти два слова будто окончательно убивают в комнате остатки надежды. Амори медленно отпускает его руку и отворачивается к окну. За стенами дворца мерцают огни Иерусалима — города, за который его род проливал кровь столько лет. Святого города. Центра всего христианского мира. А теперь Господь, кажется, забирает у него единственного сына. Амори тяжело закрывает глаза. Прокажённый перестаёт принадлежать обычному миру людей, а теперь эта болезнь может коснуться наследника Иерусалима. Король чувствует, как внутри медленно поднимается страх. Если правда выйдет за пределы дворца — всё может рухнуть. Святой престол никогда не позволит племяннице Папы Римского стать женой прокажённого наследника и именно тогда Амори впервые произносит то, ради чего, кажется, позвал сына: — Магдалина должна покинуть двор. Балдуин резко поднимает голову. Слишком резко: — Нет. Ответ срывается раньше, чем он успевает остановить себя. Балдуин виновато отводит взгляд, плотно поджимая губы. Впервые за весь разговор Амори смотрит на сына уже не как на наследника, а как на мальчика, сердце которого он только что увидел насквозь. Тяжёлая тишина снова заполняет комнату. Мужчина медленно поднимается с кресла, опираясь рукой о стол. Болезнь делает каждое движение тяжёлым. — Если это действительно проказа, — тихо произносит он, — она не может оставаться рядом с тобой, — Балдуин молчит и только всё сильнее сжимает пальцы. — Она племянница Папы Римского. Если болезнь коснётся и её, Рим никогда не простит этого Иерусалиму. Каждое слово звучит для Балдуина как приговор. — Её нужно отправить обратно, пока ещё не поздно. Домой? Почему-то именно это слово причиняет Балдуину почти настоящую боль, потому что он слишком ясно понимает — Иерусалим давно стал для Магдалины домом. Принц прекрасно знал, тема Рима для его невесты безумно болезненна. В этот момент внутри него впервые рождается страшное осознание. Он не хочет её отпускать ни как будущую королеву и ни как союз Рима и Иерусалима, а как человека, без которого сам Святой город вдруг начинает казаться ему пустым. Юноша долго молчит, глядя на распятие на стене и впервые по-настоящему понимает: он должен отослать её именно потому, что любит слишком сильно, чтобы подвергать её опасности. Сад при дворце ещё хранит прохладу раннего утра. Солнце только начинает подниматься над Иерусалимом, окрашивая белый камень дворцовых стен в мягкое золото. В воздухе пахнет влажной землёй, кипарисами и цветущими апельсиновыми деревьями. Где-то внизу уже просыпается город: слышатся шаги слуг, звон колоколов при монастырях и далёкие голоса паломников у улиц Святого города. Балдуин почти не спит этой ночью. После разговора с Амори он долго сидит один в библиотеке среди карт, свечей и раскрытых книг, но не видит ни строчек, ни границ на пергаменте. Перед глазами снова и снова стоят слова отца. «Магдалина должна уехать.» К утру внутри остаётся только тяжёлая пустота и странная обречённость человека, который уже знает, что обязан сделать то, чего не хочет всем сердцем. Именно поэтому на рассвете он посылает слугу за Магдалиной. Когда она приходит в сад, рядом, как всегда, идут две служанки и пожилая дуэнья. Даже здесь, внутри дворца, будущую невесту наследника никогда не оставляют без сопровождения. Особенно теперь, когда Магдалина уже перестаёт быть ребёнком в глазах двора. Балдуин ждёт у старого каменного фонтана среди апельсиновых деревьев. На нём тёмная туника для утренней верховой езды, волосы ещё слегка влажные после умывания, но выглядит он так, будто за ночь стал старше на несколько лет. Магдалина сразу замечает это и тревога внутри поднимается почти мгновенно. Служанки склоняют головы: — Ваше Высочество. Балдуин отвечает едва заметным кивком, не сводя взгляда с Магдалины. Несколько секунд он молчит и молчание это непривычно затягивается. Затем принц тихо произносит: — Оставьте нас. Дуэнья резко поднимает голову. Служанки переглядываются почти испуганно. Подобного не должно происходить. Незамужнюю девушку нельзя оставлять наедине даже с её будущим супругом. Особенно без разрешения старших родственников. Одна из служанок уже собирается возразить, но именно в этот момент Магдалина замечает руки Балдуина. Они дрожат, совсем немного, и за все годы рядом с ним она никогда не видела наследника Иерусалима настолько потерянным. Сердце внутри девичьей груди болезненно сжимается. Магдалина медленно переводит взгляд на женщин. — Оставьте нас, — тихо говорит уже она сама. Дуэнья явно недовольна, но спорить с племянницей Папы Римского всё же не решается. Через несколько секунд они остаются вдвоём среди тихого шума воды и утреннего сада. Балдуин долго не начинает разговор. Смотрит куда угодно, только не на неё и именно это пугает Магдалину сильнее всего. Наконец он тихо произносит: — Тебе придётся уехать. Она сначала даже не понимает услышанного. — Что?.. Балдуин тяжело выдыхает. — Лекари считают что я… болен, — Он не сразу произносит последнее слово. Будто сам всё ещё надеется, что если не назвать болезнь вслух, она не станет настоящей, — они думают, что это проказа. Мир вокруг будто на мгновение замирает. Даже шум воды в фонтане начинает казаться далёким. Магдалина медленно бледнеет, исчезает её розовый румянец с лица. Балдуин впервые заставляет себя посмотреть ей в глаза: — Если это правда, ты не можешь остаться здесь, — глухо говорит он. — Отец отправит тебя обратно в Рим. Впервые за долгое время Магдалина чувствует настоящий ужас. Но не перед болезнью, а перед мыслью уехать. Вернуться обратно? Снова стать Каталиной Бандинелли — чужой политической фигурой в руках Рима? Она делает шаг к нему почти сразу: — Нет. Балдуин закрывает глаза, будто именно этого ответа и боялся. — Магдалина… — Нет, — уже тише повторяет она, и голос начинает дрожать. — Пожалуйста… Он отворачивается, сжимая пальцы так сильно, словно пытается удержать самого себя: — Ты не понимаешь. — Я понимаю! — По щекам Магдалины медленно начинают течь слёзы, — если я вернусь в Рим, меня снова выдадут замуж по чужой воле. Снова сделают частью чьих-то договоров и политики. Она подходит ещё ближе: — Но Иерусалим уже мой дом. Балдуин молчит, пытаясь вернуть себе привычное самообладание. И тогда Магдалина тихо произносит слова, после которых он уже не сможет смотреть на неё как прежде: — Каталина осталась в Риме. Магдалина — моё настоящее имя теперь. У Балдуина болезненно подступает ком к горлу, именно в этот момент он вдруг понимает страшную вещь: она действительно готова остаться рядом с ним. Даже сейчас. Даже после этих слов о проказе. Магдалина поднимает на него заплаканные глаза: — Ты говоришь, что болен… но я столько лет рядом с тобой, и Господь не послал болезнь мне. Она осторожно берёт его руку — впервые сама, без танцев и придворного этикета. И Балдуин вздрагивает от этого прикосновения сильнее, чем от всех слов за это утро. — Значит, ещё не всё потеряно, — шепчет она. Её пальцы всё ещё осторожно держат его ладонь. Балдуин чувствует это прикосновение слишком отчётливо. Такое тёплое, живое и нежное. Именно от этого внутри становится почти страшно. Первый раз за всё утро ему хочется не отстраниться ради её безопасности, а наоборот — удержать её руку сильнее и никогда больше не отпускать, но он заставляет себя молчать. Магдалина медленно опускает взгляд на их руки, будто сама не до конца понимает, как осмелилась первой коснуться его вот так. А потом вдруг начинает говорить совсем тихо, словно боится спугнуть его. Так тихо, будто во время исповеди. — В Риме вся моя жизнь была расписана ещё до моего рождения, — голос её дрожит. — Мне выбирали учителей, книги, молитвы, даже то, как я должна смотреть и говорить при людях. Балдуин слушает молча. Только сердце внутри начинает болезненно сжиматься всё сильнее. — Меня учили быть полезной, — продолжает Магдалина, не поднимая глаз. — Учили быть удобной для Святого престола. Хорошей племянницей Папы. Будущей женой того, кого выберет Рим. Утренний ветер слегка колышет тёмные пряди её волос. — Иногда мне казалось, что Господь создал меня не человеком, а просто ещё одной частью чьих-то договоров. Балдуин медленно закрывает глаза, он слишком хорошо понимает эти слова. Наследников Иерусалима тоже редко спрашивают, чего они хотят сами. Магдалина слабо усмехается сквозь слёзы. — Когда мне сказали, что я должна ехать в Святую землю, я боялась. Очень сильно. Мне казалось, меня просто передают из одних рук в другие. Она наконец поднимает на него взгляд, глаза, полные слез. Они медленно стекали по бледным щекам, скатываясь до самого подбородка. Балдуину вдруг становится тяжело дышать от того, сколько боли он видит в её глазах. — Но здесь всё изменилось. Эти слова звучат почти шёпотом. — Впервые в жизни я начала чувствовать себя живой. Балдуин ощущает, как внутри что-то медленно ломается. Сейчас перед ним стоит не племянница Папы Римского и не будущая королева Иерусалима. Просто девушка, впервые решившаяся сказать правду. — Здесь впервые Господь позволил мне жить не только чужой волей. И только здесь, один человек впервые начал видеть меня не только частью союза. Она смотрит прямо на него, не называя имени этого человека, ведь они оба и так знали. Балдуин вдруг понимает, что больше не может выдерживать этот взгляд спокойно. — Рядом с тобой я впервые перестала бояться будущего. У него перехватывает дыхание, именно этого он боится сильнее всего, что она действительно привязалась к нему настолько, что он сам позволил этому случиться. Магдалина делает ещё один шаг ближе, почти не оставляя расстояния между ними. — Ты был первым человеком, рядом с которым я чувствовала себя не частью чужой воли. Балдуин резко отворачивается. Слишком поздно. Он уже чувствует, как внутри поднимается то страшное и почти болезненное чувство, которое последние месяцы пытался давить в себе молитвами, долгом и страхом перед Господом. Любовь, такая тихая и теперь совершенно запретная, а потому особенно страшная. — Поэтому не проси меня уехать, — шепчет Магдалина. — Потому что тогда у меня снова не останется ничего своего, даже имени. Балдуин долго молчит, глядя на неё стеклянными от боли глазами. Перед ним вдруг проносится всё сразу: маленькая римская девочка, впервые вошедшая во дворец; их детские прогулки по саду; библиотека; танцы; её смех; её молитвы в часовне; то, как она всегда оставалась рядом. В этот момент Балдуин впервые по-настоящему понимает, он уже давно любит её сильнее, чем имеет право будущий король Иерусалима. После её слов в саду снова становится тихо. Слышно только воду фонтана и далёкие колокола утреннего Иерусалима. Балдуин всё ещё стоит отвернувшись, будто боится, что если снова посмотрит на неё — уже не сможет заставить себя отпустить. Они астолько близко, что она чувствует лёгкий запах ладана и кожи от его одежды после утренней верховой езды. — Ты столько лет рядом со мной, — тихо произносит Балдуин, всё ещё не поднимая на неё взгляд. — Если это действительно проказа, — он тяжело сглатывает, — я не переживу, если Господь накажет ещё и тебя. От этих слов у Магдалины болезненно сжимается сердце. Сейчас она вдруг особенно ясно понимает, он пытается отослать её не потому, что не хочет рядом, а потому что любит слишком сильно, чтобы рискнуть её жизнью. Понимание этого разрушает в ней последние остатки страха. Магдалина осторожно поддается к его лицу ближе, к самому уху. — Но я здорова, — почти шёпотом говорит она. Балдуин наконец поднимает на неё взгляд. — Что? — Я столько лет рядом с тобой. Она говорит тихо, но теперь в её голосе впервые появляется почти отчаянная уверенность. — Мы росли вместе. Танцевали вместе. Я касалась твоих рук сотни раз. Её пальцы осторожно сжимают его ладонь. — И Господь не послал болезнь мне. Балдуин смотрит на неё так, будто боится поверить, а Магдалина продолжает ещё тише, страшась, что их услышат: — Значит… может быть, лекари ошибаются. Эти слова звучат почти как молитва, в которую она сама очень хочет поверить. Несколько секунд Балдуин ничего не отвечает, внутри него сейчас сталкиваются сразу две вещи: страх и надежда. И надежда оказывается страшнее. Он слишком хочет поверить ей, хочет оставить её рядом. Балдуин понимает, это делает его слабым. Магдалина видит это по его глазам почти сразу и впервые за всё время сама поднимает руку к его лицу. Очень осторожно, будто спрашивая разрешения даже на это прикосновение. Балдуин замирает. Ведь подобное между ними уже почти недопустимо, но он не отстраняется. Тогда Магдалина неожиданно делает то, чего сама от себя не ожидала ещё несколько минут назад. Она едва заметно приподнимается к нему на цыпочках и очень осторожно касается губами его губ. Совсем легко и почти невесомо. Это длится всего мгновение. Не как поцелуй взрослых людей, а скорее как испуганная, юная и совершенно искренняя попытка сказать: «Я остаюсь.» Когда Магдалина отстраняется, у неё дрожат руки, она сама выглядит почти испуганной собственным поступком. А Балдуин несколько секунд просто смотрит на неё так, будто мир вокруг вдруг перестал существовать. В этот момент внутри него окончательно рушится решение отпустить её. Балдуин медленно берёт её ладонь и впервые за всё утро сжимает в ответ очень осторожно. Словно всё ещё боится причинить ей вред. А потом тихо произносит: — Тогда останься. И именно после этих слов Магдалина наконец позволяет себе заплакать по-настоящему, а Балдуин впервые не пытается остановить её слёзы. За стенами дворца медленно просыпался Иерусалим, ещё не знавший, что его будущий король уже носит в себе болезнь, способную однажды изменить судьбу всего Святого города.