Нести его крест

Глава 8 — Плоть и корона

Осень 1175 года медленно опускается на Иерусалим. После свадебных торжеств двор постепенно возвращается к привычному порядку, однако в королевских покоях всё уже ощущается иначе. Теперь среди карт Святой земли, оружия и бесконечных свитков всё чаще слышится тихий голос Магдалины, шелест её платьев и мягкие шаги Ливии, разбирающей сундуки, перенесённые из бывших комнат королевы. С каждым днём присутствие Магдалины всё глубже вплетается в жизнь дворца. На длинном столе рядом с письмами баронов появляются римские молитвенники и раскрытые книги, перевязанные тонкими лентами. Возле лампад стоят маленькие флаконы с восточными маслами, привезёнными из Рима. Даже воздух в покоях постепенно меняется: к запаху воска, старого пергамента и оружейной стали примешиваются мирра и жасмин. Они привыкают друг к другу неспешно, без той беспечной лёгкости, о которой поют менестрели при дворах Запада. Между ними остаётся много осторожности, неловкого молчания и тихой бережности, рождённой жизнью рядом с болезнью, короной и постоянным вниманием всего Иерусалима. Иногда вечерами Магдалина сидит у окна, пока Балдуин разбирает донесения при свете лампад. Она читает ему вслух письма из Рима или старые хроники паломников, а он время от времени поднимает взгляд от карт, слушая её голос с тем редким спокойствием, которое теперь почти исчезает при дворе. Порой король засыпает прямо за столом среди нераскрытых свитков и потухающих огней. Тогда Магдалина осторожно забирает из его руки перо, гасит лишние лампады и будит его едва слышным шёпотом, уговаривая хотя бы ненадолго лечь отдыхать. В такие мгновения он выглядит удивительно юным. Не грозным правителем Иерусалима, перед которым склоняются бароны и послы, а четырнадцатилетним мальчиком, измученным бессонными ночами, тяжестью короны и страхом перед собственным телом. Порой рядом с ней Балдуин действительно становится спокойнее и это начинают замечать даже слуги. Во время трапез он чаще улыбается, реже раздражается на оруженосцев и всё меньше запирается в одиночестве после советов. Теперь по вечерам король нередко возвращается в покои раньше, чем прежде, словно сам ищет в них короткое убежище от бесконечных тревог Вечного города. Однако болезнь продолжает идти рядом с ним. Лекари появляются во дворце всё чаще, а на коже Балдуина возникают новые светлые отметины, которые уже трудно скрывать даже под тонкими перчатками. Некоторые язвы заживают мучительно долго, и Магдалина всё чаще замечает, как временами он невольно морщится от боли, считая, что этого никто не видит. Особенно тяжёлыми становятся ночи. Иногда Балдуин просыпается задолго до рассвета и долго сидит у окна в темноте, пока над Иерусалимом медленно гаснут последние огни храмов. В такие часы рядом с ним обычно лежат карты южных крепостей, письма магистров орденов и донесения о передвижении сарацинских войск. Даже после свадьбы король Иерусалима не принадлежит самому себе полностью. И всё же именно эти месяцы становятся для них первыми по-настоящему семейными. Они привыкают просыпаться вместе под звон колоколов утренних служб. Привыкают к совместным молитвам перед сном, к тихим разговорам среди свечей и к чужому дыханию рядом в полумраке королевских покоев. Иногда Магдалина засыпает, прижавшись к Балдуину, пока он продолжает читать очередное письмо при золотистом свете лампад. И тогда король надолго замирает, осторожно глядя на её лицо, будто до сих пор не может до конца поверить, что Господь действительно позволил ей остаться рядом с ним вопреки болезни, страху и всему Иерусалиму. Однако вместе с редкими мгновениями покоя в их жизнь всё глубже проникает другая, гораздо более тяжёлая привычка. Лекари начинают всё чаще появляться в королевских покоях не только ради самого Балдуина. Теперь они регулярно осматривают и Магдалину. Сначала это происходит осторожно, почти незаметно для двора. Король вызывает врачей ранним утром или поздними вечерами, когда большая часть слуг уже покидает коридоры дворца. Осмотры проходят в соседних комнатах за тяжёлыми тканями и закрытыми дверями, однако в Иерусалиме слишком трудно скрыть что-либо надолго. Очень скоро придворные начинают понимать, что король следит за здоровьем жены с почти изнуряющей одержимостью. Балдуин требует проверять её руки, кожу, дыхание, любые следы жара или странных пятен. Бывает он сам присутствует при осмотрах, стоя возле окна с таким напряжением, будто ожидает услышать смертный приговор. И каждый раз лекари отвечают одно и то же: «Королева здорова. Никаких признаков болезни». Поначалу эти ответы приносят ему облегчение на несколько часов, но затем тревога возвращается снова. Однажды вечером разговор с лекарями затягивается далеко за полночь. За окнами королевских покоев уже давно темнеет Иерусалим. Лампады догорают одна за другой, а на длинном столе среди раскрытых свитков лежат травы, пузырьки с маслами и чистые льняные ткани после очередного осмотра Магдалины. Балдуин стоит у окна, сцепив руки за спиной. Лекари молчат, ожидая позволения уйти, однако король неожиданно произносит: — Сколько лет человек может жить рядом с больным и не заразиться? Старый врач переглядывается с остальными: — По-разному, государь. Балдуин резко поворачивает голову. — Нет. Не «по-разному». Я спрашиваю, как это возможно. — В комнате становится тихо. Никто не решается нарушить наступившее молчание. Король подходит ближе к столу. — Она спит рядом со мной. Делит со мной ложе. Касается моих рук. Моего лица. Столько лет. — Последние слова звучат тяжелее. — Почему Господь оставляет её невредимой? Лекари снова переглядываются. Никто не спешит отвечать. Наконец один из старших врачей осторожно произносит: — Болезнь развивается загадочно, ваше величество. Даже лучшие лекари Александрии, Константинополя и Рима не способны понять её природу. Балдуин опускает взгляд: — Но ведь она должна была заболеть. Эти слова звучат почти как признание собственной вины. Старый лекарь медленно качает головой: — Не обязательно, государь. — Он делает короткую паузу, словно подбирая слова осторожнее. — При монастырях Святой земли существуют дома для прокажённых. Некоторые монахи проводят рядом с больными всю жизнь. Они перевязывают язвы, кормят их с рук, омывают тела… и всё же остаются здоровыми до самой смерти. Балдуин хмурится. — Значит, болезнь не всегда переходит от человека к человеку? — Иногда поражает целые семьи, — тихо отвечает другой врач. — А иногда обходит стороной тех, кто живёт рядом десятилетиями. Король долго молчит, но после неожиданно спрашивает: — Вы осматривали её внимательно? — Да, государь. — И снова ничего? — Ничего. Балдуин медленно опускается в кресло. Усталость в этот миг делает его старше собственных лет. Он проводит рукой по лицу, затем смотрит на свои пальцы без перчатки так, будто они принадлежат уже не ему самому: — Я не понимаю… Последние слова звучат почти глухо и тогда один из духовников, до этого молчавший у стены, осторожно произносит: — Возможно, Господь сам хранит королеву Иерусалима. После этих слов воздух в комнате будто тяжелеет. Никто не осмеливается продолжить разговор. Балдуин ничего не отвечает, только долго смотрит на собственные руки, пока золотистый свет лампад скользит по бледной коже и следам болезни, которые уже невозможно скрыть полностью. Однако мысль уже поселяется в стенах дворца. Сначала её повторяют служанки, за ними придворные дамы. Затем слухи начинают расползаться по всему Иерусалиму. Несколько недель спустя подобные разговоры начинают звучать уже не только среди слуг и придворных дам. Теперь о королеве шепчутся и в залах знати. Однажды вечером после совета несколько баронов остаются в небольшой галерее дворца, выходящей во внутренний сад. Воздух всё ещё хранит дневное тепло, а на каменных арках дрожит золотистый свет факелов. Слуги приносят вино из Тира и быстро исчезают, оставляя господ одних. Среди оставшихся — Раймунд Триполийский, Рено Сидонский и Балиан Ибелин, всё чаще появляющийся при дворе после последних советов короля. Некоторое время мужчины обсуждают укрепление южных крепостей и тревожные вести о Саладине, однако разговор неожиданно меняет направление, когда Рено Сидонский негромко произносит: — Говорят, лекари вновь осматривали королеву. Раймунд поднимает взгляд от кубка: — И? — Ничего. Рено усмехается уголком губ: — Снова ничего. На несколько секунд воцаряется тишина. Балиан задумчиво проводит пальцами по серебряному кубку: — Она живёт рядом с ним уже много лет, — тихо говорит он. — Делит его ложе, касается его рук… и остаётся здоровой. — Народ уже начинает видеть в этом чудо, — мрачно замечает Раймунд. Рено качает головой: — Народ всегда жаждет чудес. Особенно в Иерусалиме. Один из рыцарей, сидящих чуть поодаль, осторожно произносит: — Некоторые духовники говорят, будто Господь сам хранит королеву. При этих словах Рено тихо усмехается: — Или Рим очень хочет, чтобы мы так думали. Однако Балиан не улыбается: — Не стоит насмехаться над подобным в Святом городе. Факелы потрескивают в тишине, где-то за стенами дворца продолжают звучать вечерние колокола. Раймунд делает медленный глоток вина: — Слишком многое вокруг этой девочки начинает походить на знамение, — произносит он наконец. — Племянница Папы прибывает в Иерусалим. Становится женой больного короля. Делит с ним ложе и остаётся невредимой. — Он ненадолго замолкает. — Люди начнут видеть в ней Божью избранницу. — А вместе с ней и руку Рима над Иерусалимом, — холодно добавляет Рено. Балиан поднимает взгляд: — Возможно, Святому городу сейчас как раз и нужна Божья милость. Рено отвечает не сразу: — Или испытание, посланное под видом милости. После этих слов разговор снова затихает, потому что каждый из присутствующих слишком хорошо понимает, в Иерусалиме чудеса и бедствия нередко приходят под одним знаменем. История молодой римлянки, годами остающейся здоровой рядом с больным королём, начинает казаться многим не просто случайностью. Во время вечерней трапезы Магдалина замечает, как несколько пожилых придворных дам украдкой осеняют себя крестом, когда она проходит мимо. В другой день один из паломников, допущенных ко двору, вдруг опускается перед ней на колени, прося благословения для больного сына. Это смущает королеву настолько сильно, что она почти сразу велит мужчине подняться. Однако подобные разговоры уже невозможно остановить. При дворе начинают говорить, что именно через Магдалину Папа и Церковь пытаются удержать Иерусалим под особым Божьим покровом. Некоторые духовники даже осторожно сравнивают её появление с библейскими знамениями, посылаемыми Господом во времена великих испытаний. Особенно сильно эти слухи укореняются среди простого народа. Паломники, прибывающие в Иерусалим, передают друг другу истории о юной королеве, спящей рядом с прокажённым королём и остающейся невредимой. Кто-то начинает называть это чудом и милостью Божьей. Но вместе с почтением растёт и другая, более тревожная сторона разговоров. В Святой земле очень хорошо знают, Господь нередко испытывает людей именно через то, что кажется благословением. И потому всё чаще при дворе начинают звучать уже совсем иные шёпоты. Особенно среди старой знати, настороженно относящейся к усилению Рима. Однажды Магдалина случайно слышит обрывок разговора двух баронов в галерее возле часовни. — Слишком много знаков вокруг этой девочки, — негромко говорит один. — А знаки Господа не всегда приносят спасение, — отвечает другой. Первый понижает голос ещё сильнее: — Что, если это испытание для Иерусалима? После этих слов мужчины быстро замечают проходящую мимо королеву и сразу замолкают, склоняя головы. Но Магдалина уже успевает почувствовать неприятный холод внутри, ибо теперь люди смотрят на неё не просто как на жену короля. Для одних она становится почти святыней. Для других — возможным предзнаменованием беды. И самое страшное заключается в том, что сама Магдалина уже начинает ощущать, как Вечный город действительно постепенно превращает её во что-то большее, чем обычную женщину. Вместе с разговорами о Божьем покровительстве вокруг молодых супругов всё настойчивее начинает звучать и другой вопрос — наследник Иерусалима. Сначала эти намёки ещё почти незаметны. Во время трапез пожилые придворные дамы всё чаще заводят разговоры о благословении многодетных браков, духовники во время служб особенно усердно произносят молитвы о продолжении королевской династии, а в письмах из Рима всё чаще появляются пожелания скорого рождения сына, которому однажды предстоит унаследовать Святой город. Постепенно подобные разговоры начинают преследовать Балдуина повсюду. Лекари приносят в покои травяные настои и восточные масла, уверяя, что они укрепляют здоровье супругов и помогают зачатию. Повитухи всё внимательнее следят за служанками королевы, а старые придворные дамы уже почти открыто обсуждают между собой дни, в которые Господь особенно благоволит рождению детей. И чем чаще двор говорит о будущем наследнике, тем тяжелее Балдуин переносит всё это. Теперь при каждом упоминании детей его лицо становится заметно более напряжённым. Иногда на советах он слишком резко обрывает баронов, позволяющих себе неосторожные намёки, а после церковных служб старается как можно быстрее покинуть храм, словно даже молитвы начинают звучать для него как бесконечное напоминание о долге, который всё сильнее превращается в мучение. Особенно тяжёлыми становятся разговоры с лекарями. Однажды ранним утром, когда Магдалина ещё спит за тяжёлыми тканями ложа, в королевские покои входит старый врач, служивший при дворе ещё со времён Амори. Балдуин в этот час уже сидит за длинным столом среди раскрытых свитков и карт крепостей. Под глазами у него лежат тени бессонной ночи, а возле руки догорает почти погасшая свеча. Лекарь некоторое время молчит, явно подбирая слова осторожнее обычного: — Государь, — наконец произносит он негромко, — служанки королевы сообщили, что сейчас наиболее благоприятное время для зачатия. Балдуин не сразу реагирует. Его пальцы медленно замирают поверх письма с несломленной печатью, а затем он поднимает взгляд на старика: — И что ты хочешь услышать от меня? Лекарь заметно напрягается: — Двор ждёт наследника, ваше величество. Народ тоже. Не стоит слишком долго откладывать то, от чего зависит будущее Иерусалима. После этих слов в комнате надолго воцаряется тишина. Балдуин медленно поднимает взгляд на старого лекаря, и лицо его вновь становится почти непроницаемым, таким, каким его привык видеть двор во время советов и приёмов послов. — Иерусалим всегда чего-то ждёт, — произносит он ровно. Лекарь склоняет голову: — Да, государь. Король некоторое время молчит, затем берёт со стола письмо и ломает печать чуть резче, чем требуется: — Если Господь пожелает даровать Святому городу наследника, это произойдёт без бесконечных напоминаний со стороны двора. Последние слова звучат уже заметно холоднее. Старый врач сразу опускает глаза: — Я лишь исполняю свой долг перед короной. Балдуин ничего не отвечает. Только переводит взгляд на лежащую рядом перчатку, словно на мгновение забывая о присутствии другого человека в комнате. Свеча у стола отбрасывает неровный свет на его руки, где возле пальцев уже всё труднее скрывать следы болезни. На несколько мгновений тишина растягивается, делаясь всё тяжелее, а затем король спокойно произносит: — Ты свободен. Лекарь низко склоняет голову и быстро покидает покои, слишком хорошо понимая, что разговор окончен. Лишь когда двери за ним закрываются, Балдуин неспешно опускает взгляд на собственные ладони. В такие минуты ему особенно ясно становится одно — весь Иерусалим ждёт от него будущего королевства, одновременно страшась даже случайного прикосновения своего короля. В тот вечер Балдуин возвращается в покои далеко за полночь, когда над Иерусалимом уже затихают последние голоса, а в коридорах дворца остаются слышны только редкие шаги стражи и приглушённый звон лампадных цепей под сводами галерей. Магдалина сидит возле окна с раскрытой книгой на коленях, однако почти сразу замечает перемену в его лице. За последние месяцы она слишком хорошо научилась различать ту усталость, которую король скрывает от двора за спокойным голосом и холодной сдержанностью. Сегодня эта усталость особенно заметна. Балдуин молча снимает пояс с мечом, кладёт перчатки рядом с письмами и тяжело опускается в кресло возле длинного стола, заваленного донесениями, так и не притронувшись к большей части свитков. Некоторое время он просто сидит неподвижно, устало глядя на огонь свечи, будто собираясь с мыслями. Магдалина закрывает книгу и подходит ближе. — Лекарь снова говорил с тобой? — спрашивает она тихо. На губах Балдуина появляется короткая усмешка, в которой почти нет веселья: — Теперь со мной об этом говорит весь Иерусалим. Он откидывается на спинку кресла и медленно проводит рукой по лицу, словно пытаясь хотя бы ненадолго избавиться от бесконечного напряжения последних месяцев. — Бароны ждут наследника, духовники молятся о наследнике, а лекари считают дни с таким усердием, будто от этого зависит победа в войне. Голос его остаётся ровным, однако под этой внешней спокойностью Магдалина слишком ясно чувствует раздражение и скрытое изнеможение, которые он уже не в силах полностью прятать даже от неё. Балдуин ненадолго замолкает, затем переводит взгляд на тяжёлые ткани брачного ложа, теряющиеся в полумраке покоев. — Иногда мне начинает казаться, что даже наше ложе больше не принадлежит нам. Последние слова звучат значительно тише. — Слуги следят за каждым движением королевы, повитухи обсуждают её цикл, а двор уже ждёт ребёнка так, словно он обязан появиться по приказу Совета. Магдалина долго смотрит на него молча. В золотистом свете лампад Балдуин сейчас кажется ей не королём Иерусалима, перед которым склоняются бароны и рыцари, а измученным юношей, которого собственное королевство постепенно лишает права даже на что-то настолько личное, как любовь и близость. Она медленно подходит к нему и осторожно кладёт ладонь ему на плечо. На этот раз Балдуин не напрягается и не отворачивается, как бывало раньше, а лишь устало склоняет голову, позволяя ей остаться рядом. — Мне нужен не наследник Иерусалима, — произносит Магдалина почти шёпотом, мягко перебирая пальцами его волосы. — Мне нужен ты, а всё остальное Господь распределит сам. После этих слов в комнате надолго воцаряется тишина, наполненная только их монотонным дыханием и далёким ночным звоном храмовых колоколов. Балдуин медленно поднимает на неё взгляд, и в этот миг за привычной королевской холодностью вдруг проступает та уязвимость, которую он так старательно скрывает от всего мира. Он осторожно касается её руки, задерживая пальцы на её ладони чуть дольше обычного, словно пытается удержаться за эти тихие слова среди всего страха, давления и бесконечных ожиданий, которыми живёт теперь весь Иерусалим. Пока двор Иерусалима всё настойчивее обсуждает наследника, сам Балдуин всё глубже погружается в дела королевства, которое с каждым месяцем требует от него всё больше сил, хладнокровия и взрослости, совершенно не оставляя времени на юность. Советы теперь собираются почти ежедневно. В длинных залах дворца с утра до позднего вечера звучат голоса баронов, духовников и магистров орденов. Если при Амори споры баронов ещё сохраняли видимость спокойствия, то теперь в залах Иерусалимского дворца всё чаще ощущается скрытое напряжение, которое уже невозможно полностью спрятать за церемониями, молитвами и придворной учтивостью. Причиной этому становится не только Саладин. Гораздо страшнее для многих оказывается другое: Святой город начинает понимать, насколько хрупким становится его молодой король. Пока Балдуин взрослеет, вместе с ним взрослеют и страхи знати. Во время советов всё чаще поднимаются вопросы наследования, хотя почти никто ещё не осмеливается произносить их прямо. Бароны говорят о будущем осторожно, через намёки, обсуждение союзов, укрепление власти династии и необходимость «стабильности короны», однако за всеми этими словами скрывается одно и то же беспокойство, что станет с Иерусалимом, если болезнь короля однажды перестанут скрывать? Ведь слухи уже расползаются, как змеи. Особенно тяжёлыми становятся споры вокруг влияния Рима. Часть знати видит в браке Балдуина и Магдалины спасение для королевства, поскольку поддержка Папы приносит деньги, рыцарей и новых паломников с Запада. Другие же всё сильнее опасаются, что вместе с юной королевой в Святой город приходит и слишком большая власть Святого престола. Во время одного из советов Раймунд Триполийский открыто замечает, что Иерусалим рискует однажды превратиться не в независимое королевство, а в продолжение римской воли на Востоке. После этих слов в зале надолго воцаряется тишина, ибо многие думают так же. Балдуин слушает подобные разговоры уже совсем иначе, чем раньше. Теперь он редко говорит много, однако всё чаще начинает пресекать споры одним коротким приказом или взглядом. В нём появляется та опасная королевская сдержанность, при которой окружающие уже не всегда способны понять, что скрывается под внешним спокойствием. Особенно заметно это становится после известий о новых успехах Саладина. К зиме 1176 года вести с востока начинают приходить всё тревожнее. Купцы и паломники рассказывают о растущем влиянии султана, о союзах сарацинских эмиров и о том, что Египет и Сирия всё сильнее подчиняются одной власти. Для Иерусалима это звучит почти как дурное пророчество. Святой город слишком долго существовал среди раздробленных неверных земель и теперь с тревогой наблюдает, как вокруг него постепенно возникает единая сила. И именно в это время на троне сидит пятнадцатилетний король, скрывающий под перчатками болезнь, о которой уже начинают догадываться слишком многие. Спор быстро становится жёстче. Бароны начинают перебивать друг друга, а в зале постепенно нарастает тяжёлое раздражение. — Мы не удержим южные дороги без дополнительных людей, — резко произносит магистр тамплиеров. — Если Саладин решит ударить сейчас, некоторые крепости не продержатся и недели. — А чем вы предлагаете платить этим людям? — холодно отвечает один из баронов. — Золотом, которого у нас нет? — Лучше потерять золото, чем Иерусалим. — Иерусалим падёт гораздо быстрее, если казна опустеет раньше времени. Голоса становятся всё громче. Магдалина замечает, как Балдуин некоторое время молча наблюдает за спором, слегка опираясь рукой о край стола. Болезнь всё чаще отнимает у него силы, однако при дворе он уже почти никогда не позволяет себе показать слабость. Наконец король поднимает голову и этого оказывается достаточно, чтобы в зале постепенно воцарилась тишина. — Южные крепости будут укреплены, — произносит Балдуин спокойно, однако таким тоном, после которого спорить уже не решается никто. — Часть расходов покроют золотом, недавно присланным из Рима. Остальное предоставят ордена. Магистр тамплиеров хмурится: — Это слишком большая нагрузка для орденов, государь. Балдуин переводит на него взгляд: — Пока Иерусалим стоит, ваши ордена существуют тоже. После этих слов в зале снова становится тихо. Даже старые бароны всё чаще начинают замечать, что юный король уже умеет говорить так, как говорил Амори, а иногда — жёстче. Но вместе с уверенностью в Балдуине появляется и другая перемена. Теперь после долгих советов он выглядит гораздо более уставшим, чем раньше. Вечерами Магдалина всё чаще замечает, как во время чтения писем он невольно массирует пальцы или морщится от боли, считая, что этого никто не видит. Временами прямо посреди разговора король внезапно замолкает на несколько секунд, словно собираясь с силами, а затем продолжает говорить так спокойно, будто ничего не произошло. И чем взрослее становится Балдуин как правитель, тем отчётливее Магдалина начинает понимать страшную вещь — Иерусалим очень быстро учится опираться на короля, чьё тело с каждым месяцем всё медленнее выдерживает тяжесть собственной короны. После свадьбы Магдалину осматривают так же внимательно, как и самого короля. Многие при дворе страшатся болезни Балдуина, а потому любое недомогание королевы вызывает тревогу ещё прежде, чем успевает стать настоящей опасностью. В то утро Балдуин находится на совете. В большом зале дворца обсуждают письма из Триполи и новые вести о сарацинских эмирах, склоняющихся под власть Саладина. На длинных столах лежат карты, бароны спорят о торговых пошлинах и поставках зерна, а сам король слушает их с той спокойной холодностью, которая за последние годы всё прочнее становится частью его самого. Тем временем в королевских покоях старый лекарь привычно осматривает Магдалину. Королева сидит возле окна в лёгком домашнем платье, пока служанки перебирают ткани и меняют лампады. Ливия стоит рядом, внимательно наблюдая за каждым движением врача. — Есть ли у моей королевы жалобы? — осторожно спрашивает лекарь. Магдалина сначала хочет ответить отрицательно, однако затем всё же тихо произносит: — Последние дни меня мутит от запахов пищи, совсем не могу есть. И голова часто становится тяжёлой, будто вот-вот упаду от бессилия. Старик поднимает взгляд внимательнее прежнего: — А когда у королевы в последний раз было женское очищение? Ливия быстро переглядывается с остальными служанками. Одна из девушек осторожно отвечает: — Уже больше двух лун кровь госпожи не приходила. В комнате становится заметно тише. Лекарь медленно поворачивается к стоящей у двери повитухе. Та сразу осеняет себя крестом. — Подготовьте ложе, — негромко произносит она. Магдалина не спорит. За последние месяцы подобные осмотры становятся привычной частью её жизни. Повитуха и прежде нередко проверяла королеву, страшась скрытых признаков болезни, которые могли проявиться даже там, куда не заглядывают придворные взгляды. Служанки опускают тяжёлые ткани вокруг ложа, зажигают дополнительные свечи и помогают Магдалине лечь. Белое полотно осторожно накрывает её ноги, пока повитуха тихо читает молитву Святой Деве. Осмотр продолжается недолго. Наконец пожилая женщина медленно выпрямляется, и Магдалина сразу замечает странное выражение на её лице — смесь потрясения, страха и почти религиозного благоговения. — Всё ли хорошо? — спрашивает королева, невольно сжимая ткань покрывала. Повитуха долго смотрит на неё, а затем медленно крестится. — Господь милостив к вам, моя королева… — Голос её заметно дрожит. — Вы совершенно здоровы. — На мгновение она замолкает, будто сама до конца не верит собственным словам. — И носите дитя. Воздух в комнате словно исчезает. Магдалина несколько секунд просто смотрит на повитуху, не в силах вымолвить ни слова, а затем медленно опускает руки на собственный живот. Внутри поднимается настолько сильное чувство, что ей кажется — сердце сейчас остановится. — Ребёнок?.. — почти шёпотом повторяет она. Повитуха вновь быстро крестится. — Господь сохранил вас… и даровал наследника Иерусалиму. У Ливии на глазах сразу выступают слёзы. Одна из служанок тихо начинает читать молитву, осеняя себя крестом, а сама Магдалина ещё несколько мгновений сидит неподвижно, словно услышанные слова всё никак не могут до конца уложиться в сознании. После свадьбы проходит ещё даже не полный год. Да, за это время они с Балдуином не раз оставались вместе как муж и жена, исполняя супружеский долг не только ради близости, но и потому, что весь Иерусалим ожидал наследника. Однако подобные ночи всё равно оставались редкими. Слишком часто между ними вставали страх болезни, бесконечные советы, усталость короля и тяжесть самой короны. Потому Магдалина в глубине души уже начинала думать, что Господь, возможно, ещё долго не пошлёт им ребёнка. А теперь внутри неё уже бьётся новая жизнь. Жизнь, которой так страшился Балдуин и о которой одновременно молился весь Святой город. Эта мысль накрывает её настолько сильно, что дыхание на мгновение сбивается. Магдалина аккуратно кладёт ладони на живот, всё ещё не до конца веря в происходящее, а затем внезапно поднимается с ложа так резко, что белые ткани соскальзывают на каменный пол. — Немедленно пошлите за королём. Служанка почти выбегает из покоев. В это время совет продолжается. Бароны спорят всё громче, и Балдуин уже собирается прервать очередную перепалку, когда двери зала неожиданно распахиваются. Один из королевских стражников быстро входит внутрь. Несколько баронов раздражённо оборачиваются — прерывать совет без дозволения считается почти недопустимым. Однако Балдуин замечает герб королевских покоев на плаще стражника. И внутри у него мгновенно всё холодеет. Он слишком хорошо знает, без причины за ним так не посылают. Первая мысль ударяет почти сразу. Магдалина заболела. Король резко поднимается с места. — Что случилось? Стражник тяжело переводит дыхание после быстрого бега, а затем громко произносит: — Государь… — Он держит паузу, словно сам не может поверить, — королева носит дитя. В зале наступает такая тишина, будто исчезают даже звуки города за дворцовыми стенами. Кто-то из баронов роняет свиток. Один из духовников торопливо крестится. Несколько человек начинают переговариваться одновременно, не скрывая потрясения. А Балдуин несколько секунд просто смотрит на стражника, будто не способен понять услышанное. Потом резко сходит с возвышения и почти быстрым шагом покидает зал совета. Когда Балдуин входит в покои, Магдалина уже сидит возле окна, и мягкий зимний свет Иерусалима ложится на её лицо так бережно, что слёзы на щеках кажутся почти золотыми. За её спиной тихо колышутся светлые ткани, а воздух всё ещё хранит запах ладана и мирры после утренней молитвы. Несколько мгновений король просто смотрит на неё, не в силах произнести ни слова. На её губах дрожит улыбка, в глазах блестят слёзы, а руки невольно прижимаются к животу, словно она уже пытается защитить крошечную жизнь внутри себя. И в этот миг Балдуин вдруг чувствует то, чего не испытывал уже очень давно: будто вся тяжесть последних лет — страх болезни, бессонные ночи, бесконечные советы, тревога за Иерусалим — хотя бы ненадолго отступает, оставляя место чему-то светлому и почти невозможному. Он подходит к ней медленно, с той осторожностью, с какой верующий приближается к святыне, страшась разрушить её одним неверным движением. Когда Балдуин опускается перед ней на колени, в этом жесте уже нет ничего от королевского величия. Сейчас перед Магдалиной не правитель Святого города, а пятнадцатилетний юноша, слишком рано научившийся жить рядом со смертью и потому почти разучившийся верить в счастье. Он осторожно кладёт ладонь в перчатках ей на живот, и пальцы его едва заметно подрагивают. — Это правда?.. — спрашивает он тихо, будто боится услышать, что всё это лишь сон. Магдалина накрывает его руку своей ладонью и впервые за весь день позволяет слезам свободно скатиться по щекам. — Да, — шепчет она с мягкой улыбкой. — Я наконец подарю тебе сына. Балдуин долго не отвечает, не сводя с неё взгляда, словно пытается запомнить этот миг целиком — золотистый свет лампад, её лицо, её голос и ощущение собственной руки под её ладонью. Наконец он чуть заметно качает головой. — А если это дочь? В его голосе нет разочарования, только тихая растерянность человека, который всё ещё не осмеливается принять собственное счастье как нечто реальное. Магдалина улыбается сквозь слёзы ещё теплее и медленно проводит пальцами по его светлым волосам. — В первую ночь, как меня привезли в Иерусалим, мне приснился сон. Балдуин поднимает взгляд. — Какой? Некоторое время она молчит, словно вновь видит перед собой тот далёкий сон. — Мне снился мальчик со светлыми волосами, как у тебя. Я держала его на руках, а за его спиной звонили колокола Храма Гроба Господня. Весь Иерусалим был залит таким золотым светом, будто сам Господь смотрел на город с небес. В покоях становится тихо, и даже огонь свечей будто горит спокойнее прежнего. Магдалина осторожно касается собственного живота. — Думаю, тогда Господь уже показал мне нашего сына. После этих слов Балдуин ещё долго смотрит на неё молча, и в его глазах постепенно появляется то редкое, почти забытое тепло, которое Магдалина видела в нём лишь в самые тихие минуты их совместной жизни. А затем он медленно склоняет голову и прижимается губами к её руке, будто благодаря одновременно и её, и Господа за этот неожиданный дар. Только теперь Магдалина впервые понимает, насколько сильно Балдуин всё это время боялся не оставить после себя ничего, кроме болезни, войны и памяти о коротком правлении. Позже тем же вечером Балдуин вновь возвращается в зал совета. К этому часу дворец уже постепенно затихает. Бароны разошлись по своим покоям, писцы унесли большую часть документов, и огромный зал, ещё недавно наполненный голосами, спорами и звоном оружия, теперь кажется непривычно пустым. Лишь несколько лампад продолжают гореть возле длинного стола, отбрасывая дрожащий золотистый свет на разбросанные свитки, недопитые кубки и тяжёлые печати королевской канцелярии. Балдуин медленно проходит между креслами, и шаги его глухо отдаются под высокими сводами. Весь Иерусалим уже скоро узнает о будущем наследнике, но сам Балдуин не чувствует ни облегчения, ни спокойствия. Только страх, ставший ещё сильнее, чем прежде. Возле стола его уже ждут старый лекарь и повитуха. Оба стоят молчат, опустив головы, прекрасно понимая, зачем король велел позвать их снова. Некоторое время Балдуин тоже не произносит ни слова. Он останавливается у стола и медленно проводит рукой по одному из свитков, даже не замечая этого движения. Свет лампады ложится на его белые перчатки, что скрывали прогрессирующую болезнь. Наконец король поднимает голову, и лекарь невольно замечает, насколько неподвижным становится его лицо в такие минуты. Именно так Балдуин обычно выглядит во время тяжёлых советов или перед оглашением дурных вестей — слишком спокойным для своего возраста, будто вся тревога давно спрятана где-то глубоко под королевской сдержанностью. — Правду, — резко произносит Балдуин. Голос его звучит ровно, однако за этим спокойствием слишком ясно слышится напряжение человека, который уже заранее страшится услышать ответ. Лекарь поспешно склоняет голову. Балдуин на несколько мгновений закрывает глаза, будто собираясь с силами, а затем продолжает: — Какова вероятность, что болезнь перейдёт к ней…к ребёнку? Последние слова даются ему особенно тяжело. Он ненадолго замолкает и только потом спрашивает почти шёпотом: — Когда это станет заметно, если они больны? После этих слов тишина в огромном зале становится почти невыносимой. Повитуха невольно начинает тихо молиться. Старый лекарь долго подбирает слова, прежде чем ответить: — Мы не знаем этого наверняка, государь. Балдуин поднимает на него взгляд. — Болезнь до сих пор остаётся тайной даже для лучших лекарей Востока и Запада, — осторожно продолжает старик. — Но королева здорова. Очень здорова. И, возможно, дай милостивый Бог, дитя унаследует именно её крепость. Последние слова звучат скорее как надежда, чем как уверенность, и Балдуин медленно опускает взгляд. Несколько секунд он молчит, а затем на его губах появляется едва заметная, усталая улыбка — слишком горькая для счастья и слишком нежная для отчаяния. — Иерусалим любит чудеса, — тихо произносит он. Огонь лампад дрожит на его лице, делая короля вдруг удивительно юным. После этих слов Балдуин отворачивается к тёмным окнам зала, за которыми в ночи мерцают огни Святого города и лекарь неожиданно понимает. Больше всего на свете король сейчас боится не собственной смерти, а того, что однажды болезнь отнимет у него Магдалину и ребёнка прежде, чем он успеет научиться быть для них не только королём Иерусалима, но и мужем… и отцом.