На грани бита

- Ты слышала? - голос Карины прозвучал возбуждённо, почти с лёгкой завистью. - Жизель и Винтер ставят вместе. На проект. Типа преддебютной раскрутки. Они будут в одной команде. Только они. Ниннин чуть не уронила ручку. В руке она на секунду стала чужой, как и её отражение в стеклянной двери столовой. Она не сразу поняла, что именно почувствовала. Не злость. Не страх. Укол. Почти физический. -Вместе? - переспросила она, не поднимая взгляда. -ага. Говорят, у них «настоящая химия». Голос Винтер, харизма Жизель - будто созданы друг для друга. Слова звучали как приговор. Как эхо. «Созданы друг для друга». Эти пятеро слов так и остались висеть между ними, хотя Карина уже отошла к другим стажёрам, болтая о новом тренере по вокалу. А Ниннин сидела. И не двигалась. Она вспомнила, как вчера Жизель зевала, пытаясь записать припев на тринадцатый дубль. Как бормотала что-то бессмысленное о том, что хочет «шоколадку и тишину». Как впервые заснула, не выключив ноутбук. Как улыбнулась... едва заметно, но искренне. И теперь - всё это ушло. Потому что теперь рядом будет Винтер. С её сияющей улыбкой. С её ясными глазами. С её лёгкостью. Жизель не сказала ни слова. Ни намёка. Ни шутки. Просто исчезла на следующее утро и вернулась поздно ночью - тихо, не включая свет. Ниннин не стала спрашивать. Хотя пальцы чесались. Хотя язык свербел. Хотя в груди уже горело. Утром Жизель появилась в общей студии со свежей причёской и новым настроением. Винтер шла рядом, легко касаясь её плеча, смеясь над чем-то. Она выглядела расслабленной. Счастливой. Проклято живой. Ниннин смотрела из окна. И старалась не сжимать чашку кофе слишком сильно. Она не понимала, почему это так... выворачивало. Почему ей хотелось выйти и сказать что-то глупое, колкое. Что-то, за что потом будет стыдно. Но единственное, что она сделала - развернулась и ушла. -Эй, - догнала её Карина в коридоре. - Ты чего такая? -Всё в порядке, - коротко. -Похоже, не всё. -Мне всё равно. Пусть работают. Пусть блестят. Пусть... - она замолчала. Слишком много слов в горле, ни одно не проходило. Карина вскинула бровь. -ты ревнуешь? -Что? -ты ревнуешь к Винтер? - Я... - Ниннин отшатнулась, будто её обожгли. - Глупости. Просто... они не сработаются. Винтер слишком мягкая. Жизель её подавит. - Или наоборот, - усмехнулась Карина. - Жизель расцветёт рядом с тем, кто её не кусает при каждом взгляде. И с этим ушла. Тренировки шли отдельно. У Ниннин был сольный номер, наполненный лирикой и высоким вокалом. Она работала допоздна, но каждый раз, возвращаясь в комнату, ловила себя на том, что вслушивается: есть ли кто-то в душевой? Щёлкает ли ноутбук Жизель? Лежит ли её рюкзак на полу? Она никогда не спрашивала напрямую, но знала: Жизель всё чаще ночевала в комнате подготовки рядом с Винтер. Однажды ночью она проснулась от того, что услышала шаги. Сквозь щель двери в комнату проскользнула тонкая полоска света. Жизель вернулась. Ниннин лежала, закрыв глаза, делая вид, что спит. Но сердце било с какой-то странной, раздражающей частотой. Жизель тихо разделась, пошуршала упаковкой салфеток, шепнула себе под нос что-то вроде «завтра снова шесть часов ада» - и легла. Ниннин не спала до самого утра. На четвёртый день новая пара должна была выступить перед руководством с черновым вариантом песни. В зале сидели преподаватели, несколько старших стажёров, Карина - и Ниннин, притворяющаяся, что читает текст на планшете. Жизель и Винтер стояли рядом. Их трек был ярким - лёгкий ритм, рифмы, почти флирт. Сцена словно сияла, и впервые Ниннин увидела: Жизель улыбается на сцене. Не как обычно - язвительно. А мягко. Почти с удовольствием. Почти... с доверием. И тогда в груди что-то болезненно защёлкнуло. Сначала она не поняла. А потом - поняла. Ревность. Настоящая, глупая, подростковая. Она злилась на себя. На Жизель. На Винтер. На всё вокруг. Злилась, потому что ей не полагалось чувствовать ничего. Они не были друзьями. Не были даже партнёрками. Вчера они спорили из-за темпа. Позавчера - из-за распорядка. Неделю назад она назвала её «ходячей драмой», а та - «куклой с холодным взглядом». Какой смысл ревновать? Но она ревновала. И хуже всего было то, что она не знала, что с этим делать.