Сага о проклятых локонах.

В старой-престарой и ооочень высокой башне без дверей и всего с одним окном, стоящей посреди одного волшебного королевства, находящегося в самых ебенях сказочного мира, и которую даже драконы облетали стороной, потому что оттуда периодически доносился такой отборный базарно-вокзальный диалект, что у них отваливалась чешуя, жил, а вернее, был заточён бывший принц фей Чимин. Он сидел на каменном подоконнике, болтая ногами, и с ненавистью смотрел на ножницы в своей руке. Жмуток волос, отрезанный им от собственной шевелюры десять минут назад, уже отрос обратно на два сантиметра. Через час он будет доставать до колен, через два — до пола, а к утру фей снова будет похож на белобрысую, лохматую и очень злую швабру. — Я вас ненавижу, проклятые лохмы, — сообщил он своим волосам. Но золотистые пряди весело блестели на солнце, продолжая расти, и им было абсолютно насрать на хозяйскую ненависть. Снаружи каркнула ворона, и Чимин метнул в неё ножницами. — И ты заткнись, пернатая шлюха! НЕНАВИЖУ! СУКИ! ВСЕХ НЕНАВИЖУ! ЭТУ ЁБАНУЮ БАШНЮ! ЭТИ КОНЧЕНЫЕ ВОЛОСЫ! И ЭТУ СТАРУЮ КАРГУ, ЧТО ЗАТОЧИЛА МЕНЯ ТУТ! Он сполз с подоконника и рухнул в груду подушек, уставившись в потолок мутными, полными слёз и злости глазами. Когда-то давно, в другой жизни, а конкретно — примерно три года назад, Чимин был самым милым принцем королевства фей. Серьёзно. Он улыбался всем самой распрекрасной белозубой улыбкой, пел птичкам по утрам, и птички подпевали ему в унисон. Феи-подданные втихаря вздыхали, завидуя его красоте, гномы плакали от умиления, даже тролли и орки из соседних королевств присылали ему любовные открытки с сердечками. Чимин был всеобщей любимушкой, и его крылья переливались всеми оттенками лилового так, что от них можно было ослепнуть. Но всё рухнуло в один день. Старая ведьма Гризельда, беззубая карга с лицом, похожим на кусок засохшего дерьма, и характером гидры с геморроем, живущая на дальних болотах, внезапно решила, что очень хочет замуж за прекрасного принца фей. Хрен его знает, на что она рассчитывала с таким еблом, но всё равно попёрлась свататься. — Ты такой хороший мальчик, — влюблённо скрипела она, скаля пустые дёсны. — Женись на мне, дорогой, и я научу тебя мудрости жизни и как правильно варить из лягушек зелье красоты. (Ей оно, судя по всему, не очень помогало. Ну, ебанутая, что сказать. Маразм — дело такое.) Чимин был, конечно, юным и милым, но не конченым идиотом, чтобы трахать уродских старух. — Вы старше моей прабабушки, — почти вежливо попытался он отказаться. — У вас нет зубов, и вы воняете, как протухшая селёдка. Не думаю, что смогу удовлетворить ваше желание стать моей женой. Естественно, Гризельда обиделась. Ведьмы, они вообще дамы обидчивые, а старые и страшные — особенно. Короче, наложила она на нашего прекрасного фея самое страшное проклятие, какое знала, заточив его в самую высокую башню королевства, оставшуюся ей от бывшего покойного мужа, колдуна-чернокнижника, а сама заняла его трон и стала отвратительно править всей сказочной братией. Заключалось это проклятие в том, что у Чимина постоянно, как на дрожжах, росли волосы, сколько бы он их ни состригал, а рот вместо красивой королевской речи выдавал похабщину и нецензурщину. Ну и, как положено всякому сказочному проклятию, снять его мог только поцелуй истинной любви от настоящего принца. И расчёт Гризельды был на то, что лохматое, нечёсаное быдло с помойкой вместо рта ни одному нормальному принцу нахуй не сдастся. И, собственно говоря, все три года её план работал безотказно. Поначалу парочка добровольцев нашлась, но после того, как их отхуесосили трёхэтажным ещё на подходе, желание спасать бывшего принца фей наглухо отвалилось. Принцы обходили башню с матерящимся парнем внутри за три пизды. Ведьма же всё это время правила королевством фей, заставляя пить своих подданных зелье для красоты, отчего их миленькие личики становились похожими на сморщенный урюк. И, судя по слухам, перекрасила тронный зал и весь замок в болотно-коричневый, потому что он идеально подходил к её землистой роже. Чимин каждый раз, когда представлял эту картину, рыдал в подушку, ведь он так любил своё розово-лиловое королевство. Три года он жил в этой ебучей башне без дверей, питаясь только отвратной жрачкой, которую приносила ему ведьма и которую ему приходилось поднимать на собственных волосах. Три года он бесконечно стригся, матерился, плакал, снова стригся и снова матерился. Пробовал не материться — не получалось. Пробовал быть милым, как раньше, но его начинало тошнить. А мыть эти патлы от блевотины было делом практически нереальным, поэтому он перестал пытаться. Пробовал вылезти из окна, но волосы — предатели и твари — прирастали к стене и держали мёртвой хваткой, не давая спуститься. Его прекрасные крылья, которым он ещё в детстве дал имя Мими и Коко, за эти три года обвисли и окончательно запутались в волосах у основания. Потому что однажды ему показалось, что если взлететь и резко рвануть в окно, то у него получится съебаться отсюда. Не получилось. Волосня намоталась на крылья так, что даже срезать её теперь не было возможности. «Похоже, я проклят навечно этой протухшей старой пиздой, — думал несчастный фей, сидя у окна и снова отрезая очередной локон очередными ножницами, коих у него в запасе было лет на сто с гаком. — Я самый несчастный фей во всех сказочных королевствах. Даже тот принц, которого превратили в лягушку, и то везучее меня оказался. Его хотя бы поцеловали, а меня никто не поцелует. Сдохну в одиночестве, как последний лох. И если меня кто-нибудь не спасёт в ближайшую неделю, я вырву себе все волосы и сделаю из них верёвку, чтобы повеситься». Он пнул ногой стену. Стена была каменная, и ей, как и всему вокруг, было похуй. Ноге было больно. Чимин заорал от боли и обиды. — ВСЁ! ХВАТИТ! Я УСТАЛ, ЕБАНЫЙ РОТ! — отчаянно вопил он, высунувшись в окно. — Я КЛЯНУСЬ, ЕСЛИ КАКАЯ-НИБУДЬ ПАДЛА ПРИДЁТ МЕНЯ СПАСТИ, Я ЕГО САМ ПОЦЕЛУЮ И ОТСОСУ, ЕСЛИ НАДО! ДАЖЕ ЕСЛИ ЭТО БУДЕТ ЖАБА! ДАЖЕ ЕСЛИ ЭТО БУДЕТ ДРАКОН-ТРАНСВЕСТИТ, СЧИТАЮЩИЙ СЕБЯ ФЕЕЙ! ДАЖЕ ЕСЛИ ЭТО БУДЕТ ВОНЮЧИЙ ТРОЛЬ С БОРОДАВЧАТЫМ ЧЛЕНОМ! ПРОСТО ВЫТАЩИТЕ МЕНЯ УЖЕ ОТСЮДА! Я ДОМОЙ ХОЧУ! И в этот момент внизу, вдалеке, раздался звук. Сначала конское фырканье, а затем низкий, ленивый, слегка шепелявый голос, обладатель которого будто недавно проснулся после трёхдневного запоя: — Твою мать, где эта ебучая башня с этой ебучей принцессой? Ну и высота! Хоть бы лестницу какую-то присобачили. Что за средневековье? Не архитекторы, а садисты какие-то. Чимин медленно высунулся из окна ещё больше. Внизу к его настопизжевшему жилищу подъехал белоснежный конь, с которого лениво сполз его хозяин. Парень был молодым, коренастым и широкоплечим. Чёрные волосы до плеч, красивое лицо, но с виду такое уставшее, будто этот человек видел всё, что только можно увидеть, преисполнился в своём сознании, словил несколько дзенов и окончательно разочаровался в этом мире. Одежда на нём была то ли чёрная, то ли тёмно-синяя, в общем немаркая, и явно выбрана по принципу «лишь бы не утюжить и не стирать». Чимин узнал его сразу. Мин Юнги. Второй принц-эльф из соседнего королевства. Тот самый, который на всех балах сидел в углу и спал. Тот самый, который даже на коронации собственного брата захрапел в самый ответственный момент. И тот самый, который, по слухам, невъебенный гений, способный решить любые задачи за три секунды, но делает это только если его разбудить и хорошенько метафорически пнуть под зад. Чимин хлопнул ресницами и подумал: «Этот ленивый и вечно сонный хомяк меня спасать приехал? С хера ли у лошади понос?» Но в груди что-то ёкнуло: «А вдруг?..» Внизу Юнги наконец соизволил поднять голову, посмотрел на окно, находившееся где-то под небесами, из которого свешивалась золотистая прядь, и лениво крикнул: — Эй, прекрасная Рапунцель, кончай сиськи мять и скидывай свои длинные патлы! Я залезу и спасу тебя, если мне не станет лень по дороге и если там нет пауков, а то у меня арахнофобия. И давай пошустрее, нам ещё назад скакать, а у меня по расписанию послеобеденный сон. Чимин шумно втянул носом воздух. Этот ебучий эльф назвал его «Рапунцель». Девахой, которая сидела за три башни от его и которую по рассказам ненавистной ведьмы давно спас какой-то зелёный огр. Не припозднился ли соколик за невестой? Проклятие сработало мгновенно. — САМ ТЫ РАПУНЦЕЛЬ, КОРОТЫШКА НЕДОДЕЛАННЫЙ! БАШНЕЙ НЕ ОШИБСЯ, ЧАСОМ, СПАСАТЕЛЬ ХУЕВ? Звонкий голос Чимина разорвал тишину, так что птенцы из соседствующего с башней леса повыпадали из гнёзд. Конь Юнги вздохнул, а сам эльф медленно приподнял одну бровь в недоумении, так, будто это действие требовало от него отдельного решения совета министров. Вообще-то Юнги ехать и спасать никого не собирался, но гражданский долг принца и почти тридцатник под сраку чётко указывали, что пора обзаводиться семьёй. Поэтому родители выперли его пинком под зад из родного гнезда с чёткими инструкциями: — Или спасаешь красавицу Рапунцель из башни, или женишься на престарелой герцогине с тремя подбородками! Юнги прикинул, что герцогиня — это совсем зашквар, и поехал спасать принцессу. Правда, он думал, что Рапунцель — это девушка. Тихая такая, в белом платьице с рюшечками, поёт птичкам, радуется солнышку. А оказалось, что это пусть и красивый, но парень, да ещё и с таким лексиконом, что можно словарь похабщины составлять. — Не коротышка, — сказал он ровно. — А коренастый. Есть разница. И вообще, ты кто такой и где, нахрен, Рапунцель? Чимин высунулся по пояс. Волосы хлынули вниз водопадом и расстелились у ног эльфа. — В пизде твоя Рапунцель, — тут же сорвалась с его языка напросившаяся рифма. — Я — Чимин, мать твою, ПРИНЦ ФЕЙ! Спасли твою ненаглядную ещё полгода назад, так что хуй соси, Егорка, собирай бычки. — У тебя крылья запутались в волосах, — заметил Юнги, лениво прищурив один глаз и рассматривая этого лохматика. Красивый, определённо красивый. Если бы ещё пиздел и матерился поменьше, то точно его можно спасать. Принц или принцесса, какая в жопу разница. Тем более, что он определённо лучше многобородой герцогини. — А ТЫ ДУМАЛ, — огрызнулся фей, — Я НЕ ЗНАЮ, ИДИОТА ТЫ КУСОК?! ТРИ ГОДА, ПОНЯЛ? ТРИ ГОДА ОНИ ТАМ, В УЗЛАХ! ТРИ ГОДА Я УЖЕ НЕ ЛЕТАЛ! МИМИ И КОКО СТРАДАЮТ! — Кто? — спросил Мин, тщетно пытаясь разглядеть в окне ещё кого-то. — МОИ КРЫЛЬЯ, ХОМЯК НЕДОРАЗВИТЫЙ! ЛЕВОЕ — МИМИ, ПРАВОЕ — КОКО! Юнги помолчал, переваривая эту ооочень ценную информацию, а потом выдал диагноз: — У тебя проблемы с головой, фей Чимин. Тебя определённо нужно спасать, а то у тебя, кажется, от одиночества крыша подтекает. У меня в королевстве отличные доктора. — ЭТО У ТЕБЯ С ГОЛОВОЙ ПРОБЛЕМЫ, КРЕТИН! И нахуй меня не надо спасать, понял? Я ЗДЕСЬ ПО СОБСТВЕННОМУ ЖЕЛАНИЮ! Ну, почти! Ну, меня заперли, конечно, и проклятие на волосы наложили! Но я мог бы выйти, если бы захотел! Просто мне в падлу! Вали нахуй отсюда, хомяк. В этом ебучем мире башен с принцессами ещё хуева туча есть. — То есть тебе норм с запутанными крыльями живётся? А я ведь мог помочь их распутать и, возможно, снять проклятие, если скажешь, как, — лениво усмехнулся Юнги. Эта злобная, матерящаяся моська почему-то с каждой минутой нравилась ему всё больше и больше вопреки любой логике. Хотя, может, это просто была любовь с первого взгляда, на которой так все вокруг помешаны. Кто её разберёт, эту магическую ересь. Чимин захлебнулся собственным негодованием. Это было нечестно. Этот ленивый парень должен был обидеться, развернуться и уйти, как и остальные, ведь он нехило сейчас подрывал его эго. Но тот стоял и смотрел на Чимина с таким видом, будто изучал забавного жучка. И, честно говоря, фей очень хотел, чтоб его спасли, тем более такой красивый, хоть и ленивый эльф. Но его язык из-за проклятия жил отдельно от мозга. — Ладно, хомячина, помоги! — заорал он, еле перебарывая очередное желание выматериться. — Хватайся за волосы и поднимайся. Только сильно не тяни, А ТО ТАМ КРЫЛЬЯ! МИМИ СПРАВА, КОКО СЛЕВА! Юнги взялся за волосы. Подёргал и, убедившись в их крепости, обвязал себя ими и начал подъём. Это было медленно. Нет, не так. Это было мучительно медленно. Юнги двигался, как улитка, которая переживает экзистенциальный кризис, буквально по сантиметру в минуту. — ШЕВЕЛИСЬ, ХОМЯК! — орал Чимин сверху, которого уже через полчаса заебало это слоу-мо. — Не могу, — отвечал Юнги снизу, делая очередной медленный шаг по каменной кладке. — Я завтрак пропустил, у меня силы кончились где-то на втором метре. Потерпи, Чимипунцель, три года же терпел. Пара часов для тебя — это фигня. Чимин рычал, матерился и психовал. Он хотел плюнуть на всё, уйти в комнату и накрыться подушкой. Но вдруг понял, что не может оторвать взгляда от этой ленивой задницы, которая карабкается к нему по его же волосам, чертыхаясь и матерясь себе под нос, как и он сам. Красивый всё же этот хомяк. — Ты там спишь, что ли, придурок?! — крикнул он, видя, что Юнги не двигается уже хороших минут пятнадцать. И как в воду глядел, потому что ещё через пять послышался храп. — Да ты охуел, что ли, сонная черепаха? — Чимин с психу дёрнул волосы на себя, перегнулся насколько мог из окна, схватил спящего эльфа за шкирку и втащил наверх. Они рухнули в кучу подушек. Юнги сверху, Чимин снизу, а волосы накрыли их обоих золотым стогом. Мин не шевелился, и Чимин понял, что он всё ещё спит. — Алё, блядь, спасатель, проснись и пой. Время распутывать мои кодлы! — пнул он его коленкой куда-то в пах. — Я не сплю, — сказал Юнги, не открывая глаз. — Я просто медленно моргаю. И не пинайся, мне мой член ещё пригодится, как бы. — А ТЫ ЗАСЛУЖИЛ, ХОМЯК! — фыркнул фей, слезая с чужого горячего и жилистого тела. Юнги вздохнул и с видимым усилием сел. Оглядел комнату: горы волос повсюду, ножницы, расчёски, подушки, сломанное зеркало (Чимин разбил его в первый же день в этой ебучей башне, когда увидел своё отражение с отросшими волосами, решив, что с такой причёской похож на какого-то мультяшного пони). — У тебя тут полный бардак, — резюмировал он. — Это не бардак, а творческий психоз. Думаешь, легко быть живой фабрикой для париков? — надул тот обиженно губы. — Эта старая мандавошка, которая меня сюда заточила, уже заводик по их производству открыла, все лысые орки округи шастают в накладках из моей волосни, причём даже в подмышках и в паху. Как тут не распсиховаться? — Вот же мерзкая баба, чтоб ей лопнуть, — сморщился Мин и повернул Чимина спиной к себе. — Давай сюда свои крылья. Распутывать будем. Фей застыл, позволяя чужим пальцам касаться своих интимных мест (ну, а чего, у фей крылья тоже, считай, интимная эрогенная зона). Три года он мучился. Плечи болели. Спина болела. Пальцы сводило от попыток дотянуться. А этот ленивый хомяк просто сидел и распутывал узлы так, будто делал это всю жизнь. Медленно, лениво, но правильно. — Вот тут у тебя морской узел, — бормотал Юнги. — Тут восьмёрка. А это что? Это вообще бантик. Ты бантик в собственных крыльях завязал и как умудрился? Чимин хотел огрызнуться, но не смог. Потому что Юнги вдруг осторожно, нежно, так, будто гладил котёнка, погладил одно освобождённое крыло по прозвищу Мими, которое встрепенулось, почуяв долгожданную свободу, благодарно затрепетало и распрямилось впервые за три года. Чимин всхлипнул. — Ты чего, плачешь, что ли? — спросил Юнги, не прекращая осторожно распутывать второе крыло. — Ничего я не плачу, — огрызнулся фей, вытирая глаза рукавом потёкшие от радости слёзы. — Просто ебучая волосина в глаз попала! Продолжай давай, раз взялся. Юнги продолжил. Через час всё было распутано. Мими и Коко, свободные, счастливые, переливающиеся, затрепетали. Чимин тут же взлетел, но не рассчитал и ударился головой о потолок. — АЙ, БЛЯ! — заверещал он, упав прямо в руки эльфа. — Поймал, — сказал Юнги, искренне улыбнувшись, увидев чужие заалевшие от смущения щёки, а затем вдруг улыбнулся ещё шире. — Слушай, Чимипунцель, а твои волосы, кстати, перестали расти. Чимин потрогал прядь, потом всю голову. Потом, спрыгнув с чужих рук, схватил первые попавшиеся ножницы и отчикал все лохмы разом по плечи, собрав их в пучок. Волосы не выросли ни на миллиметр. Вообще. Фей радостно взвизгнул, а затем шокированно уставился на Юнги, на его чёрные ленивые глаза с кошачьим разрезом, на коренастую фигуру, на жилистые руки, которые только что распутывали его крылья, а затем поймали, когда он падал. — Ты… — прошептал он. — Да ну нахуй! Быть не может! — Ты о чём? — не понял этого взгляда Мин. — Волосы перестают расти, только если… если я найду истинную любовь! Это условие проклятия! И это значит, что ты… — Что я, — удивлённо перебил его эльф, — твоя истинная любовь? Чимин открыл рот, чтобы хорошенько выматериться, но не смог, потому что в груди, там, где три года была только злость и обида, вдруг расцвело что-то тёплое и совершенно глупое. Этот сонный, ленивый, коренастый хомяк, который не может подняться по стене, чтобы не заснуть, оказывается, его истинная любовь? И он, который три года матерился на всё подряд, вот так запросто, за пару часов, влюбился в него? — Ты меня бесишь, — сказал Чимин, улыбнувшись. — Взаимно, — улыбнулся в ответ эльф. — Поцелуй меня, чтобы окончательно разрушить проклятие, — приказным тоном выпалил он. Юнги закатил глаза и отвернулся, делая вид, что рассматривает груду волос в углу. — Не хочу. Я по приказам не целуюсь. Чимин задохнулся от такой наглости. Потом подлетел, развернул его на себя, повис в воздухе прямо перед лицом и сказал: — Пожалуйста, мать твою, Мин Юнги, поцелуй меня, а то я сам тебя поцелую ногой в пах, но тогда будет, ебать, как больно и нихуя не романтично. Юнги посмотрел на него, а потом сказал: — Ну ладно. Раз ты так вежливо просишь. И поцеловал со всей страстью. Похоже, вся энергия, что он копил эти годы, предназначалась именно для этого момента. И волосы Чимина перестали расти навсегда. И стены башни треснули, образовав огромную дыру, а бранная речь мгновенно забылась. И где-то в королевстве фей старая карга Гризельда чихнула, и её беззубый рот скривился от злости, потому что трон под ней зашатался, и она лопнула, как воздушный шар с дерьмом, забрызгав стены тронного зала. Но это нестрашно, потому что когда Чимин вернётся, то перекрасит их обратно в приятный лиловый. — О, — сказал Чимин, отлипая от губ Юнги. — О, это было… это было ничего так. Норм прям было. Мне понравилось. — Ага, — сказал Юнги. — Мне тоже. А теперь давай спать. Я устал. Оказывается, спасать кого-то отнимает много сил и энергии. А как поспим, поедем жениться, потому что ты тоже моя истинная любовь. Чимин обнял его своими крыльями, укладывая осторожно на кровать, и сказал в чёрную макушку: — Если ты расскажешь кому-нибудь, что я тебя шантажировал поцелуем, я тебе пиздану, хомяк. (Короче, проклятие не совсем развеялось, и кое-какие нецензурные словечки навечно прижились в его лексиконе, хоть теперь он и был самой милой плюшечкой одного ленивого эльфа.) — Не расскажу, — пробормотал Юнги сонно. — Спи, Чимипунцель. — Сам ты Чимипунцель, — пихнул его тот в бок, но Мин уже блаженно сопел в обе дырки, видя сон, в котором он спал. А дальше, когда они проснулись, перепихнулись и уехали наконец из этой злоебучей башни, жили долго и счастливо и умирать не собирались, потому что сказочные персонажи бессмертны. Чимин вернул себе трон, отмыл королевство от ведьминых внутренностей, перекрасил дворец и снова стал всеобщей любимушкой. Правда, теперь вместо птичьих песен из его уст периодически вылетало «да ёбаный в рот» и «съебись в туман, я замужем», когда в королевство фей захаживал очередной влюблённый в принца фей тролль. А Юнги, которого родители больше не заставляли жениться на герцогине с тремя подбородками, приняв его выбор в виде матерящегося, как сапожник, фея, наконец-то, получил свой законный посменный сон и спал ровно по шестнадцать часов в сутки, просыпаясь только ради того, чтобы лениво чмокнуть Чимина в щёку и сказать: «Я люблю тебя, Чимипунцель». (Ну и не только чмокнуть, но в рейтинге PG-13 о таком писать нельзя.) Конец, короче.