Мальчик с пальчик

Они вернулись минут через тридцать, может, больше — он не считал. Ники почти не отрывался от телефона. Сообщение Эрика висело со статусом «прочитано», но ответа так и не последовало, а потом тот и вовсе пропал из сети. Ники воспринял это молчание как личное наказание. Он понимал, что ошибся и заслуживает такого отношения, поэтому с грустью посмотрел на экран, выключил телефон и убрал в карман. Так его первая попытка стать лучше и завершилась — громким, унизительным провалом. Тоскливое чувство неудачи закрадывалось в душу, шепча: «А стоит ли оно того?..» Появление близнецов резко оборвало этот ядовитый монолог. «Стоит», — вдруг чётко и ясно отчеканилось у него в голове. Всё чего-то стоит, и его усилия тоже. Не получилось с первого раза — получится со второго. К тому же Эрик, возможно, просто занят работой. А его любимые люди заслуживают счастья, и ради их улыбок можно приложить больше усилий. В конце концов, их счастье — это и его счастье. А если для этого нужно всего лишь следить за словами и поступками, не беспокоить их по пустякам и не лезть в их жизнь, — он постарается. Ники встал с дивана и двинулся им навстречу. — Всё хорошо? Аарон пожал плечами. Эндрю вместо ответа взял его стакан с водой и направился к выходу. Переглянувшись, они с Аароном последовали за ним. Его забеспокоило молчание Эндрю – уж слишком громким оно было. Немного неловко, почти шёпотом, Ники спросил снова: — Точно всё нормально? Аарон приподнял бровь и снова пожал плечами. — Всё как обычно. На этом Ники отступил. Он вовремя прикусил язык, заглушив в себе рой вопросов и порыв обнять хоть одного из них или разразиться тирадой слов поддержки, но в памяти всплыли слова терапевта, и он оставил всё как есть. «Успокойся, им нужно пространство». В этой тихой компании они вышли на улицу. Ники пару раз покосился на Аарона. Тот выглядел на удивление довольно спокойным, и он не знал точно, была ли это защитная реакция или тот просто находился в задумчивом состоянии. Они не в первый раз выходили с терапии в плохом настроении, поэтому он не сильно волновался. Для всего нужно время, даже для простых разговоров, которые многим кажутся обыденными, для некоторых — сущая пытка, как отдельный вид мазохизма, где ты переступаешь через себя и свои принципы. Ники понимал не их, а именно этот момент, поэтому молчал. На телефоне всплыло уведомление о новом сообщении. Он приостановился, чуть отстав от Аарона. Тот, не обращая на него внимания и погрузившись в свои мысли, продолжил путь к машине. Она была недалеко, но сейчас это не имело для Ники значения. Сообщение было от Джея. Открыв его, Ники увидел неразборчивую мешанину из слов, смайлов и обрывков фраз, будто кто-то тыкал в экран наугад. Он совсем остановился — рискованно, ведь они на парковке, — и попытался вчитаться. Увеличив яркость, он нахмурился, перечитывая бессвязный поток сознания снова и снова. — Ники, — позвал его Аарон, уже доходя до машины. Он поднял голову, хотел было сказать, что уже идёт, но слова вылетели из головы, как мысли. Казалось, призрак забрал себе весь его кислород, не позволив испустить и последнего вздоха. Прямо перед ним, в трёх шагах, стоял Джей. Никто иной. Ники, чёрт возьми, ни с кем его не перепутает. Ярко-зелёные, грязные и спутанные концы волос. Бегающий, невидящий взгляд, задергавшийся на резком движении. Привычная худоба, которую подчёркивала мешковатая брендовая куртка, что ужасно не сочеталось с его состоянием. Джей едва держался на ногах, слегка покачиваясь, будто его качало невидимой волной. Он ловил ртом воздух, а его пальцы — длинные, нервные — бесконечно теребили молнию на куртке, то застёгивая, то расстёгивая её. — Ники… — голос Джея был сиплым, прерывистым. Он сделал шаг вперёд, и Ники почувствовал кисловатый запах чего-то химического. — Слушай… нужно немного. Совсем чуть-чуть. Просто в долг, окей? Меня… меня немного ломает… — Ники! — голос Аарона почти заставил его подпрыгнуть. Он разрывался между ними двумя, и чувство раздражения, липкое и знакомое, накатило легко и быстро. — Ты чего завис? Вздохнув, он покосился на Джея, жестом попросив его помолчать. Только сейчас он осознал, что кузены с ним совсем не знакомы, и его охватила волна паники, ужасно не сочетавшаяся с растерянным раздражением. Он крикнул Аарону: — Я сейчас! Садитесь в машину без меня. Аарон странно нахмурился, по-прежнему не сводя с него глаз. Потом, плотно сжав губы, отвернулся и зашагал прочь. Ники с облегчением перевёл дух, радуясь, что присутствие Джея не вызвало неловких вопросов. Они остались одни в этом углу парковки, под холодным светом фонаря: Ники, пытавшийся найти связь между словами и мыслями, и Джей, разваливающийся на его глазах от ломки, тянущий к нему дрожащую руку. — Ники, мне… На последнем слове Джей пошатнулся так сильно, что вот-вот рухнул бы на асфальт. Ники инстинктивно подхватил его, почувствовав, как тот безвольно повис на его плече. «Он пиздецки лёгкий…» — промелькнуло в голове. Не вес человека, а вес пустой оболочки. Рядом у входа в центр стояли скамейки. Именно туда, к одной из них, Ники и повёл Джея, почти волоча его и придерживая за тонкую, костлявую руку, которая судорожно сжимала его предплечье. Усадив его, Ники попытался выпрямиться, но Джей вцепился ему в рукав. Его пальцы тряслись мелкой, неконтролируемой дрожью, а взгляд, мутный и болезненный, упёрся куда-то в район груди Ники, не в силах подняться выше. — Мой гонорар… задержали. Я переведу тебе в конце месяца, я помню твою карту… — Джей болезненно застонал, стараясь держаться прямо, но спина всё равно сгибалась дугой. — Мне просто нужны наличные. Ты же меня знаешь, у меня нет долгов, и денег всегда хватало, просто эти суки… задержку делают. Ники молча смотрел на это жалкое подобие человека, на знакомые, но запавшие черты лица. С изумлением он отметил, что у Джея даже сейчас, в таком состоянии, получалось держать какую-то видимость профессиональной осанки — плечи расправлены, подбородок приподнят. Со стороны, в полумраке, можно было бы принять его за уставшего стилягу, а не за наркомана в ломке. Как часто он употребляет, даже работая? — мелькнула тяжёлая догадка. Скорее всего, постоянно. Это осознание вызвало тошнотворный всплеск жалости, смешанной с ужасом. Отказать, увидев эту дрожь, эту животную, всепоглощающую боль… Он не мог. Не сейчас, когда в его собственной жизни всё уже трещало по швам. К тому же у него были причины: Джей действительно всегда держал слово, долгов за ним не водилось, а доход от модельной работы был больше, чем у их тренера. Псих немного, но кто не без изъянов? С проклятием, обращённым к самому себе, он сунул руку в карман. Бумажник. Не глядя, он вытащил несколько купюр — не так много, чтобы Джей купил себе могилу, но достаточно, чтобы на время заглушить ад внутри него. — Держи, — Ники сунул деньги ему в ладонь, чувствуя, как его собственные пальцы немеют от холода чужих, — я вызову тебе такси и, пожалуйста… Он убрал бумажник и, присев на корточки, взял Джея за плечи, заставив того встретиться с ним взглядом. Ему нужно было, чтобы Джей его видел и слышал. — Умоляю тебя, поешь и поспи. Если нужно заглушить ломку, используй что-то лёгкое. Ты и сам знаешь что. Не лезь в это глубоко сегодня. Джей что-то пробормотал себе под нос, кивнул и, шмыгнув замёрзшим носом, сжал деньги в кулаке, сунув их в карман джинсов. Ники поправил на нём съехавшую куртку, а затем, недолго думая, снял с себя тёплый шарф и укутал им Джея, скрыв часть зелёных волос и осунувшегося лица. Жест был почти материнским, и от этого становилось ещё паршивее. После он снова положил руки на его плечи. — Джей, — он попытался сделать голос твёрдым, но получилась лишь сдавленная мольба. — Прошу тебя. — Ладно, — сипло выдохнул Джей, его взгляд на секунду прояснился, уловив искренность в глазах Ники. Ники сощурился. — Я позвоню тебе и напишу, чтобы убедиться, — настаивал Ники, вставая. — Хорошо, — тот снова кивнул, уже слабее. Устало вздохнув, Ники сел рядом с ним на холодную скамейку, достал телефон и вызвал такси. В приложении мелькнуло «1 минута». Машина была где-то рядом. Тишина между ними была густой, нарушаемой только прерывистым дыханием Джея и далёким городским гулом. Ники чувствовал, как вина начинает точить его изнутри, смешиваясь с усталостью от всего этого дня: от молчания Эрика, от напряжённой терапии братьев, от собственного бессилия и беспомощности во всём. Он только что дал деньги на отраву. Он помог. И это было самое ужасное. Жёлтые фары такси приблизились, резко высветив их обоих. Джей, будто получив сигнал, поднялся, всё ещё покачиваясь. — Спасибо, — тихо бросил он, не глядя, и поплёлся к машине, шарф болтался на нём, как трофей или саван. Ники не ответил. Он хмуро пошёл вместе с ним и, дав указания водителю, проследил, как дверца захлопывается и как жёлтый автомобиль растворяется в потоке машин, выезжая с парковки. Холод, от которого он отдал шарф, наконец добрался до его кожи, заставив содрогнуться. Повернувшись, он медленно поплёлся к своей машине, к братьям, к тишине, которая теперь казалась громче любого крика. Каждый шаг давался с трудом, будто он тащил за собой невидимый груз. Он снова всё испортил. Не только с Эриком. Со всем. Сейчас он вернётся в салон, где сидят двое, которым он хочет помочь, но которым только что предпочёл своего личного призрака с зелёными волосами. И будет сидеть там, в тепле, с ледяным комом вины в груди, притворяясь, что с ним всё в порядке, пока внутри будет рушиться всё, что он сегодня пытался себе доказать. Его главная проблема в том, что лезет помочь и что-то доказать, но на самом деле делает всё только хуже. А доказывать на самом деле было нечего и некому. Машина была близко, тёплый островок в холодном море его провалов. Он открыл дверь и вполз на заднее сиденье. Воздух внутри пах чистотой и дорогим ароматизатором — полная противоположность тому химическому запаху, что ещё щекотал ноздри. Но сегодня он снова проиграл. По всем фронтам. И тишина в салоне машины, звенящая и полная невысказанного, давила на него сильнее любых упрёков.

***

Ники все же цеплялся за мысль, что его предусмотрительность и почти навязчивая забота — не просто странность, а своего рода якорь. Маленькая система спасения в мире, где почва постоянно уходит из-под ног. Закупка продуктов на сутки вперед была одним из таких якорей. Утром его накрыла серая, липкая волна тоски, и единственным понятным желанием были шоколад и что-то крепкое, оглушающее, чтобы перебить внутренний шум. К вечеру шторм немного утих, сменившись холодной, пустой усталостью, и тело запросило чего-то простого: сэндвича, чая. И, пожалуй, коньяка — но коньяк был под запретом, очередной пункт в длинном списке «нельзя», а вот чай с сэндвичем никто потреблять не запрещал. Так он и поступил. Глубоким вечером, когда квартира замерла в немом ожидании ночи, а его соседи готовились ко сну, он сидел на кухне за столом, грубо освещенным одинокой лампой на потолке. Пар от только что заваренного чая струился в прохладный воздух кухоньки. На тарелке дымились разогретые в микроволновке мясные треугольники — дешево, сытно, безвкусно, но сейчас это было именно то, что нужно. Еда как акт простого выживания, как наполнение пустоты в желудке, как вид его личного протеста который хоть как-то отвлекал от другой пустоты. «Стакан наполнен не наполовину — он полон». Мыслим позитивнее. Параллельно, почти автоматически, он раскрыл небольшую, аккуратную тетрадь с конспектами. Скоро контрольная по маркетингу — нужно повторять. Но ирония происходящего не ускользнула от него. «Докатились, — пронеслась в голове едкая, усталая мысль. — Теперь «приятное» – это пожрать в тишине, а «полезное» – тупое зазубривание чужих схем. Где я свернул не туда…?» Мысли, острые и бесполезные, кружили и надоедали. Поворчав над ними, он с силой ткнул ручкой в бумагу, пытаясь вернуть фокус к определениям и графикам. Тетрадь медленно покрывалась нервными пометками, подчеркиваниями, полями, испещренными каракулями. Сэндвич исчезал кусок за куском, почти неощутимо на вкус. Чай остыл, превратившись в сладковатую теплую воду, но Ники допил его до дна, налил вторую кружку — и не помнил, когда успел это сделать. Рутины тела работали отдельно от хаоса в сознании. В этой отрешенной тишине его и застал Эндрю. Из коридора послышался тихий шаркающий звук тапочек. Эндрю появился в дверном проеме, выглядел он призрачно: лицо было бледнее обычного, на лице маска усталости, взгляд отсутствующим, устремленным куда-то внутрь себя. Он прошел мимо, словно не замечая Ники, к холодильнику. Дверца открылась с тихим щелчком, осветив его лицо мертвенным светом. Молча, с движениями робота, он крал с их холодильника бутылку воды и два протеиновых батончика, затем развернулся, чтобы так же бесшумно исчезнуть. Ники следил за ним взглядом, и в этой сгорбленной спине, в этой беззвучной пантомиме ночного выживания что-то дрогнуло. В памяти всплыла картинка: почти месяц назад, его автономность в движениях, отсутствие реакции на внешние раздражители, взгляда нет, зато был Нил рядом. Который находился всегда поблизости с ним, а в тот день особенно, а после увез его от всех. Ники помнит этот день, потому что чувствовал себя так же и весь день не спал. — Эндрю, подожди, — тихо позвал его он. Тот остановился, не поворачиваясь. Ники закопошился, отодвинул стул, потянулся к верхнему шкафчику, где за банками с гречкой лежал небольшой пакет из того самого супермаркета. Он купил его днем, после тренировки, движимый смутным, но неотступным импульсом: «Надо. Просто надо». — Держи. Я для тебя тут кое-что накупил, ну… я сегодня мимо магазина проходил и вот. Ники протянул ему небольшой пакет. Внутри были два кейк-попа в шоколадной глазури, спрятанные в бумажном пакете, — те самые, что Эндрю как-то раз вполголоса назвал «нормальными», когда они ходили всей группой закупаться, что на его языке было высшей похвалой. Помимо кондитерской выпечки, там были шоколадные, протеиновые, безлактозные и прочие батончики, а также пару сэндвичей с бужениной и ветчиной. Как бы его кузен ни любил вкусности, Ники всё же не хотелось бы, чтобы тот питался одной химической радостью. Для Аарона у него уже давно готов отдельный рацион, который тот точно съест. Эндрю медленно обернулся. Его взгляд, мутный от недосыпа, скользнул по пакету, по руке, что его держала, и, наконец, поднялся на лицо Ники. На секунду в его глазах мелькнуло привычное скептическое отторжение, щит, который он возводил против любого проявления внимания. Но щит дал трещину и они оба знали почему. Взгляд стал изучающим, устало-оценивающим, проникающим сквозь кожу. Он видел не просто пакет с едой. Он видел это утреннее беспокойство Ники, его ночные бдения за конспектами, эту всю их общую, невысказанную тоску. Молча, почти не меняясь в лице, он взял пакет. Затем короткий, почти неуловимый кивок. Не «спасибо». А «принято». И он растворился в коридоре, тихо прикрыв за собой дверь, не хлопнув, а именно прикрыв, будто оберегая хрупкую тишину, которая теперь наполнилась новым смыслом. Ники остался смотреть на закрытую дверь, и на его губах дрогнула слабая, но искренняя улыбка. Да, это было все. Ни слов, ни улыбки. Но в этом молчании звучал целый диалог, который значил больше чем могло показаться на первый взгляд. Это было: «Я вижу, как тебе тяжело. Я знаю, что ты не скажешь. Я помню то, что ты считаешь мелочью. Я здесь. Я беспокоюсь». А взятый пакет был таким же беззвучным ответом: «Я понимаю. Я позволяю тебе это. Я принимаю эту заботу, даже если не смогу ее вернуть. Пока — вот так». Он никогда не ждал от Эндрю «спасибо». Эти тихие сделки, обмен пониманием без слов, были их языком. Это была валюта их странной, натянутой, но неразрывной связи, и она ценилась дороже любой благодарности. Для него это было дороже. Глубоко, с присвистом выдохнув, Ники собрал тетради. Стол был вытерт, кружка вымыта до блеска, крошки сметены в ладонь. Тишина в квартире больше не была гнетущей; теперь она была уставшей, тяжелой и, в каком-то смысле, мирной — как после битвы, которая сегодня не состоялась. Он выключил свет, и кухня погрузилась во мрак, остался только отблеск уличного фонаря на кафеле. В комнате он разделся на автомате, ощущая, как усталость впилась в мышцы, в кости, в самое нутро. Он снял только штаны оставаясь в огромной футболке, ощущая изматывающую, костную усталость. Но едва голова коснулась подушки, мысли, как назойливые стрижи, вновь понеслись по замкнутому кругу. Мелькающие огни города за окном. Джей в желтом такси, уезжающий в ночь. Каменное, отраженное в зеркале лицо Аарона, полное непробиваемого спокойствия, холодное и отчужденное. Сонный, уязвимый Эндрю, принимающий его странную дачу. И над всем этим — ледяной, бездушный статус «Прочитано» в мессенджере. И громкое принятие игнора. Он сжал веки, пытаясь выдавить эти образы. «Завтра, — тупо пообещал он себе в темноте. — Я все начну сначала. Со второго раза. С третьего. С десятого, я буду лучше. Завтра все будет лучше, чем вчера». Сон настиг его не как погружение, а как обвал. Он рухнул в глубокие, беспросветные воды бессознательного, где даже тревоги на мгновение тонули, оставляя лишь немое, всепоглощающее ничто. Хоть где-то был ему заслуженный покой.

***

Ему снилась мама. Мамочка. Не та, какой он видел её в последний раз — осунувшуюся, с глазами, полными тихого, непреходящего упрека, а та, что живет в самом крепком и светлом углу его памяти. Он был маленьким, лет семи. Они были на крыльце. Точнее, только он играл, а она была на кухне. Он сидел на скрипучих половицах веранды, лепил что-то бесформенное и усердное, может, медведя, а может, дракона, уже не вспомнить, наверное, это было одним из глупых заданий подготовительной школы. Лето пахло нагретой сосной, пыльцой и малиной. Странно, но всегда, когда он вспоминал что-то хорошее о себе, это всегда пахло летом и теплом или сном. Удивительно, что он вспоминал, некоторые моменты своего детства как что-то хорошее… А из открытого кухонного окна тем временем доносился лёгкий звон посуды и её присутствие. Мария. Она стояла у раковины спиной к окну, мыла тарелки. Как же он давно не видел ее в чем-то ярком и красивом. Она что-то напевала себе под нос. Не песню, а тихую, текучую мелодию, больше похожую на колыбельную для самой себя. Потом слух уловил не просто звуки, а слова — плавные, певучие, с мягким «ррр». Испанский. Без сомнения. Такой приятный и родной на слух. Каждый раз, когда мама говорила на нем, он всегда прислушивался, стараясь запомнить и самостоятельно перевести, помня ее уроки. Если она свободно на нем разговаривала, то значит, отца не было дома. А когда отца не было дома, воздух становился другим — лёгким, будто в дом наконец-то впустили солнце, немного свободы. Просто от того, что его не было. Звук абсолютного, мирного присутствия. Она повернулась, чтобы поставить тарелку на сушилку, и он увидел её руки по локоть в белой пене. Потом она взглянула на него через окно. И улыбнулась. Не широко, не для кого-то, а именно той своей, только для него улыбкой, которая заставляла мягко прищуриться уголки её глаз, а губы растягивались тепло и знакомо, будто обещая: всё хорошо, я здесь. — Никушка, не тащи пластилин в рот. Потом она вытерла руки, подошла, присела рядом. Её запах — чистого белья, детской каши и чуть-чуть химикатов с кухни — обволок его, как безопасное облако. Она взяла его неуклюжий пластилиновый шарик — он лепил, кажется, медведя. — Какая красота. Но вот тут нужно прижать посильнее, чтобы держалось, — её пальцы, тёплые и уверенные, поправили его работу. — Видишь? А то развалится твой мишка. Он видел. И видел её руки — не идеальные, с чуть выступающими венами, сильные и нежные одновременно. Эти руки могли и тесто замесить, и его на ручки поднять, и в волосах его перебрать, когда он засыпал. Ники потянулся к ней, но кадр сменился. Тут он чуть старше, не подросток, но старше, наверное, ему где-то в районе тринадцати, а может, и меньше… Мария учила его штопать джинсы. Сидят на том же диване в гостиной. У неё в руках специальная толстая игла и нитка в тон ткани. У него на коленях библия, а на лице синяк. Они оба знали, откуда, но, как обычно было принято в их семье, об этом молчали. — Мужчине это тоже пригодится, — говорила она, ловко вдевая нитку. — Независимость — это не только зарабатывать деньги, но и самому пуговицу пришить. Смотри и учись. В будущем будешь помогать своей жене. Он смотрел, завороженный точностью её движений. А потом смотрел на её лицо, сосредоточенное, с легкой морщинкой между бровей. Она больше не улыбалась, теперь никогда. В её глазах тогда было столько спокойной силы, столько непоказной веры в то, что мир можно починить, заштопать, наладить, если подойти к делу с правильной ниткой и терпением. «Чтобы не развалилось», — эхом отозвалось в спящем сознании. Смотря на это, он почувствовал острую, физическую тоску. Не по всему этому домашнему, а по этому чувству — что есть тихая, некрикливая гавань. Что есть человек, чьё присутствие само по себе — уже починка, уже успокоение. По той безусловной, не требующей доказательств и причин любви, что светилась в её улыбке «только для своих». Он скучал по тому, чего больше никогда не было. Потом все вокруг стало таять, как размывается картинка за мокрым стеклом. Ники испугался и кинулся к маме, чтобы напоследок её обнять, но не успел. Последним, что он увидел, была её рука, мягко проводящая по его голове. И последнее, что услышал, был её голос, такой далёкий, будто из какого-то другого, соседнего измерения памяти: — Береги себя, сынок. А то развалишься… Он проснулся глубокой ночью. В комнате было тихо. Все его соседи спали, и только гул ночного города за окном и разбивающиеся бутылки из темных подворотен. Звук стекла и треск с улицы были причинами его пробуждения, но он не сразу это понял, потому что лежал и смотрел в пустоту комнаты. По щеке, упёршейся в подушку, текло что-то горячее и солёное. Он не всхлипывал, не рыдал — слёзы лились тихо и обильно, сами по себе, вымывая наружу ту тоску, которую он даже самому себе не решался назвать. Они его освобождали, и он надеялся, что навсегда и что больше они его не побеспокоят. Так он надеялся каждый раз. Он свернулся калачиком под одеялом, как в детстве, позволяя редким, взрослым слезам точить камень в его груди. Паранойя ли это или страх, но он был почти уверен, что за стеной Эндрю не спит и слышит. У него плохой день, и он не спит, потому что ему плохо, и слышит, как он тут скучает по человеку, который принес ещё один кошмар в его и без того нерадостную жизнь. Слышит и осуждает. Сфокусировав зрение, он заметил Аарона, который спит как убитый, мертвым сном в своей постели. Мэтью посапывает. Эрик молчит в телефоне. Джей в своей светодиодной квартире колется на его деньги, спасибо, что хоть отписался ему, что дома. А он здесь, посередине всего этого, пытаясь, как та неуклюжая пластилиновая поделка, не развалиться на части. И ему так отчаянно не хватало тех самых рук, которые могли бы показать, куда нажать, какую нитку выбрать, чтобы всё это — он, они, их хрупкий, покалеченный мир — хоть как-то держалось. Но больше всего ему было стыдно. Как же ему было стыдно за то, что он скучает и за то, что скучает по тому человеку, который нанес вред его любимым. Его кузенам. Последняя встреча, последнее воспоминание, и оно настолько гадкое, мерзкое, отвратительное и ужасно страшное, что скучать по тому, кто был частью этого воспоминания, было физически больно. Он лежал, его тело ломало и потряхивало так, будто он торчит на иглах больше, чем Джей. Стыд жёг его изнутри, превращаясь в тихий, бессильный гнев. На кого? На отца, который превратил их дом в поле боя и вечный обет молчания? На мать, которая… ничего не сделала? Или на себя — за эту неистребимую, предательскую тоску по крупицам тепла, выхваченным из общего кошмара? Это был далеко не радостный сон, это был настоящий кошмар, потому что сейчас, в осознанном возрасте, он знал, что за всеми этими радостными моментами скрывается горечь и боль, о которой так тяжело говорить. Он сжал кулаки, впиваясь ногтями в ладони, пытаясь физической болью заглушить боль душевную. Казалось, если он разожмёт пальцы, то разлетится на тысячи острых осколков, которые ранят всех, кто окажется рядом. Дыхание сбивалось, в горле стоял ком, и он боялся, что сейчас закричит — тихо, безумно, навзрыд, — и этот крик разбудит весь дом, обнажив всю его неприглядную, жалкую суть. Из-за стены донёсся сдержанный, приглушённый звук — будто кто-то перевернулся на кровати, и пружины тихо заскрипели. Эндрю. За той стеной. Не спит. Слышит. Ники замер, затаив дыхание, чувствуя, как новая волна стыда наливается свинцом в животе. Теперь его слёзы казались ему не просто слабостью, а оскорблением. Он оплакивал часть того, что сломало Эндрю и Аарона. Как он смел? Но затем, сквозь толщу собственного отчаяния, до него донеслось ещё что-то. Не голос, не слова. Просто… постукивания. Два раза: тук-тук. Это был тихий, незримый отклик из-за стены. Молчаливое понимание, что по ту сторону тоже не спят. Что там тоже болит. И в этом странном, безмолвном соучастии было что-то успокаивающее. Он не был один в своей бессоннице. Их боли, разные и одинаково глубокие, висели в ночной тишине квартиры, не соприкасаясь, но зная друг о друге. Эта мысль не принесла ему ничего хорошего. Слёзы стали течь медленнее, но после вовсе остановились. Он лежал, прислушиваясь к тишине, которая теперь была не пустой, а наполненной. В ней было дыхание Аарона, бессонница Эндрю, его собственная, измотанная душа. И где-то далеко, за границей этого хрупкого мира, — тень его матери, которую он и любил, и ненавидел, и без которой чувствовал себя сиротой вдвойне. Хотя с ней было бы хуже. В таком состоянии, между стыдом и смиренным принятием, Ники заснул только под утро, когда за окном начал бледнеть ночной мрак. Он проснулся с сухими, стянутыми слезами щеками, с головой, тяжёлой, как после долгого бреда, и с тупой, но знакомой решимостью в опустошённой груди. Решимостью, которая рождалась не из силы, а из самой глубины этой тоски и этого стыда: если некому больше это делать, значит, придется научиться самому. Штопать. Чинить. Прижимать посильнее. Быть той самой ниткой, что скрепляет расползающуюся ткань их жизни, даже если его собственные пальцы дрожат от усталости и неуверенности. Чтобы не развалилось. Он медленно сел на кровати, потерев лицо ладонями. В комнате было холодно. Где-то за стеной, в комнате Эндрю, наконец воцарилась тишина — значит, тот тоже уснул под утро. Ники вздохнул, и его взгляд упал на дверь. Сегодня будет новый день. Новые попытки. Новые провалы, вероятно. Но также — вот этот тихий кивок, вот это принятое молча, вот эта скамейка на парковке, вот этот шарф, который он, может быть, никогда не вернёт. Это было что-то. Не искупление, нет. Но что-то, за что можно было зацепиться, чтобы не упасть окончательно. — Я услышал тебя, мама, — прошептал он в тишину комнаты, и слова повисли в воздухе не мольбой, а констатацией факта. Горького, болезненного, но факта. Он услышал. И теперь ему предстояло жить с этим. С этой тоской, с этим стыдом, с этой угасающей любовью, которая, как оказалось, могла сосуществовать с предательством. И жить дальше. Просто жить, пытаясь каждый день прижимать края своей жизни посильнее, чтобы всё это чудовищное, хрупкое, несовершенное творение под названием «мы» — хоть как-то держалось.