Мальчик с пальчик

Утро началось с тишины. Глухой, густой, словно ватной прокладкой обволакивающей сознание. Ники лежал на спине, уставившись в потолок, и слушал эту тишину, пока в ней не начали рождаться звуки. Сначала едва уловимый шум в ушах – обычный спутник бессонных ночей и перегруженной нервной системы. Потом – отдаленный гул водопровода где-то в стенах общежития. И тогда, сквозь эту привычную симфонию здания, выполз он. Свист. Негромкий, насвистывающий мелодию без названия и без конца. Он не был громким, но его чистота и ясность резали тишину, как лезвие по шёлку. Мелодия пересекалась с воображаемым, но от этого не менее реальным трезвоном церковных колоколов, который навсегда вмёрз в его память. Старая, до боли знакомая, а теперь вызывающая только оскомину раздражения. Ту самую, что липкой паутиной вилась из кошмаров его детства, коридоров лагеря с бетонными стенами, где не было икон, и вылезала через кошмары и триггеры его повседневной жизни. Ники застыл. Пальцы непроизвольно впились в края подушки, сжимая наволочку до хруста в суставах. Сердце, сонное и ленивое, только проснувшееся секунду назад, резко сорвалось с места, заколотилось где-то в горле, перекрывая дыхание. Он зажмурился так сильно, что перед глазами вспыхнули разноцветные спирали, и постарался сосредоточиться на отвлекающих факторах. За стеной, за тонкой стеной-перегородкой, ворочался Кевин, пружины кровати жалобно скрипели. Послышался сдавленный, сонный кашель. Из ванной доносился размеренный плеск воды — скорее всего, Аарон уже встал, или это был Мэтт. Не имеет значения. Звук всё равно не уходил. Он висел на периферии слуха, как назойливая муха, то приближаясь, то отдаляясь, вплетаясь в шум воды, в кашель, в шорох, в звук, в реальный мир и превращаясь в его часть. «Не сейчас, – сурово приказал себе Ники, медленно открывая всё ещё сонные глаза. – Пошёл на хуй отсюда». Он сделал глубокий, дрожащий вдох, наполняя лёгкие ледяным воздухом комнаты, потом выдохнул, задержав дыхание на счёт четыре. Сердце отчаянно билось в грудной клетке, пытаясь сбить этот ритм. Повторил. Ещё раз. Дыхательные упражнения, которым научил его доктор Йоханссон за их один-единственный, бесполезный сеанс, постепенно, миллиметр за миллиметром, вытесняли ледяной, тяжёлый ком паники из груди. Мысленно он представлял, как этот ком тает, стекает вниз по позвоночнику и уходит в пол. Мелодия отступила, постепенно, но растворилась, оставив после себя лишь горький привкус, лёгкую дрожь в кончиках пальцев и звон в ушах, сопровождающийся тошнотой и болью в носовых проходах. Стало ясно только одно – утро будет без еды и напитков, иначе его точно вырвет. Он сбросил одеяло. Холодный воздух комнаты обжёг кожу, вернув к жёсткой, нелицеприятной действительности. Он был здесь. В своей комнате в Пальметто. На покорёженной тумбочке из ДСП лежал телефон, зарядка, носки и горстка мелочи — приятный, но бесполезный хлам повседневности. Под головой была плоская подушка, а в голове наконец воцарилась желанная тишина. Не мир, но её подобие. Он потянулся к телефону. Экран ярко вспыхнул, показывая цифры неприлично раннего часа – без пятнадцати шесть. Раннее утро – ненавистное утро, а если взять в учёт, что это ещё и понедельник, то можно без стыда и совести зарыдать. Ему хотелось ещё поспать. Лениво проведя пальцем по экрану, его взгляд автоматически упал на чат с Эриком. Предпоследнее сообщение, отправленное вчера поздно вечером, горело немногословным упрёком. Но только в его голове. Их «список знаменитостей» – шутливый, но ставший со временем обременительным соглашением о свободе мимолетных увлечений на расстоянии. И теперь Эрик писал, что хочет, чтобы это осталось в прошлом. Ирония судьбы — это была именно его идея, его предложение и его способ справиться с разлукой. Ники тогда, сонный, измотанный после долгого дня, а если быть до конца честным — растерянный и слегка напуганный, ответил коротко и уклончиво: «Напишу утром. Спокойной ночи, люблю». Сейчас, в тишине утра, с остатками ночного кошмара, зацепившимися за сознание, те слова звучали иначе. Сердце сжалось странным, противоречивым чувством – облегчением, смешанным со страхом. Облегчением, потому что сам он давно перестал видеть в этих «свободах» и «развлечениях» что-то, кроме пустоты. Страхом… Страхом перед абсолютностью этого шага? Перед тем, что это признак чего-то окончательного, необратимого? Или, наоборот, начала чего-то нового? Ники лежал и смотрел в потухший экран телефона. Минуту. Пять. Десять. Время растягивалось, теряло смысл. Зрение плыло, но спать уже не хотелось, да и проблем со зрением у него никогда не было. Это было внутреннее помутнение, туман. Всё плыло перед глазами… мир терял чёткие границы, но лишь на короткое мгновение. Потом, услышав очередной громкий, раздражённый хлопок двери в коридоре — далеко не первый с момента его пробуждения, — ему пришлось приложить усилие, моргнуть, стряхнуть с себя эту затуманенность, отложить телефон и подняться. Утренний душ для студента-спортсмена — это как секс для нимфоманки после долгих лет в монастыре, которую отправили туда насильно. Бодрит. Отрезвляет. И Ники тоже наивно полагал, что ледяные струи взбодрят его или хотя бы заставят окончательно проснуться. Но вот он сидит на очередной скучной лекции по статистике, и его сознание снова и снова соскальзывает в пропасть ожидания и, как назло, под монотонный голос преподавателя. Он не может оторвать глаз от тёмного экрана телефона, лежащего рядом с раскрытой, почти пустой тетрадью. Внутри него что-то клокотало и требовало решения. Следя уголком глаза за преподавательницей, чтобы она не спалила его, он разблокировал телефон и снова открыл чат. Его пальцы зависли над клавиатурой. Он много думал. Стирал сообщение несколько раз, закусывал до крови уже обкусанный ноготь на большом пальце, раздражающе тряс ногой под столом, заламывал пальцы свободной руки, чувствуя, как хрустят суставы. Но в конце концов решился и отправил:

«Честно, я не знаю, что думать. Ты предложил эту идею, и теперь ты же хочешь её… отменить? Прежде чем я сделаю свой окончательный вывод, позволь узнать причину твоего желания удалить наш список знаменитостей. Насовсем, если я правильно понимаю?»

Эрик временно в Штатах, но ещё и в Пальметто — это означало, что разница во времени отсутствует, и ответит он довольно скоро. И это нервировало, парализовало. Потому что, если бы тот был на другом конце света, Ники перечитал бы своё сообщение раз двадцать, нашёл бы в нём сотню несовершенств, возможно, дописал бы что-то ещё, наверняка что-то глупое и смешное. А сейчас этой возможности у него не было — только мучительное ожидание, растягивающее каждую секунду в вечность. Он медленно, с усилием выдохнул, отложил телефон и схватился за ручку, пытаясь сфокусироваться на бессмысленных уравнениях, заполняющих доску. Лекция окончательно превратилась в белый шум. Голос преподавательницы слился с гудением вентиляции, шелестом переворачиваемых страниц, скрипом стульев и сдавленными голосами где-то с задних рядов. Ники сидел, напряжённый как струна, готовый лопнуть от малейшего прикосновения. Его взгляд скользил по доске, заполненной знакомыми формулами и графиками, но мозг отказывался воспринимать информацию, отталкивая её как чужеродное тело. Всё его существо, каждая клетка, была сконцентрирована на безмолвном, чёрном прямоугольнике телефона. Ебучие современные технологии. Когда-нибудь всё человечество вымрет из-за этих прямоугольников. Он снова принялся грызть ногти, уже обкусанные до кожицы, чувствуя солоноватый привкус крови на кончиках пальцев. Нога под столом нервно подрагивала, выбивая неслышный, судорожный ритм об пол. Внутри всё сжималось — живот сводило спазмом, в горле стоял ком, грудную клетку сдавило невидимым обручем. Ему срочно нужен адреналин, чтобы расширить бронхи и научиться дышать, но он переполнен всеми адреномиметиками, задействующими все альфа- и бета-рецепторы. Он пытался анализировать своё состояние, разобраться в клубке противоречивых чувств. Облегчение, предвкушение, даже искренняя радость, вырисовывающая в голове образы их свадьбы, и… страх? Но откуда? Почему опять? Он никогда не сомневался, что они оба готовы, потому что между ними не было игры и интриг, только взгляд в будущее рядом друг с другом. Но при всем этом была какая-то неуверенность. Просто… Эрик же сам ему когда-то говорил что-то про молодость, про время для ошибок и лёгких увлечений… Так почему теперь, сейчас?.. Он снова взял телефон, разблокировал, открыл чат. Его сообщение висело одиноким, уязвимым островком. Никакого «прочитано». Значит, Эрик ещё не видел. Или видел и думает. Думает долго. Слишком долго. Это хуже всего — эта неопределённость, это пространство для его самых чёрных фантазий. Преподавательница повернулась к доске, и Ники, движимый импульсом, снова схватил телефон. Он начал писать новое, более развёрнутое, более рациональное, пытаясь заглушить панику логикой. Пальцы летали по экрану: «Просто я хочу понять твою мотивацию. Для меня это важно. Потому что если это из чувства долга или потому что ты думаешь, что теперь «должен»…» Он остановился, закусил губу. Нет. Это звучало как обвинение, как недоверие. Он стёр всё. Снова. Он положил телефон, схватил ручку, с силой вдавил её в бумагу, пытаясь сосредоточиться на уравнениях. Цифры и буквы плясали перед глазами, не складываясь в смысл. Он видел только лицо Эрика — спокойное, усталое, с синими глазами, в которых ещё вчера читалась та самая «ясность». Что стояло за этой ясностью? Решимость? Или сомнение, которое он хочет развеять таким радикальным жестом? Звонок с пары прозвучал для Ники как выстрел, заставив его вздрогнуть всем телом. Он судорожно собрал вещи, почти опрокинув стул. Однокурсники неспешно потянулись к выходу, смеясь, переговариваясь о планах на вечер. Их нормальность, их обыденность резала его, как нож. Его мир сузился до тренировок, учебы и темного экрана. И тогда, когда он уже почти потерял надежду на скорый ответ и решил сосредоточиться на текущих планах на день, телефон наконец завибрировал. Коротко, один раз. Сообщение от Эрика. Сердце Ники остановилось, а затем заколотилось с такой силой, что стало трудно дышать. Он прижался спиной к холодной стене коридора, отойдя от потока студентов, и открыл чат. Сообщение было короче, чем он ожидал, но от этого не менее весомым: «Причина проста: он мне больше не нужен. Мне кажется, этот список давно перестал действовать, по крайней мере для меня. Всё, что мне нужно, у меня уже есть. Всё, что я хочу – это ты». Ники прочитал. Потом прочитал ещё раз. И ещё. Слова отпечатывались в сознании, сжигая остатки сомнений. Это не было долгом. Это не было проверкой. Это было… признанием. Окончательным, безоговорочным. Эрик выбрал его. Не как часть жизни с оговорками и списками исключений, а как единственную, полную реальность. «Всё, что мне нужно, у меня уже есть». После кровавой бани, после всех слёз, обвинений, боли — он всё ещё был всем, что нужно Эрику. В горле встал ком, а в глазах затуманилось от внезапно нахлынувших слёз. Но это были слёзы облегчения, радости, какого-то невероятного, головокружительного чувства, что земля под ногами наконец-то перестала колебаться и стала твёрдой. Теперь будущее, в которое он так часто любил с надеждой и тоской заглядывать, обрело более красочные, более реальные очертания. И не то чтобы это было проблемой. Просто список был очень скорым решением для них, молодой пары, которая только съехалась и мечтала о спокойной и счастливой жизни на окраине Штутгарта. А потом Ники торопился, был импульсивнее, чем думал, когда вмиг всё разрушил, когда ехал сюда, в эту страну, за документами об опекунстве. Тогда он знал, что поставит своего любимого человека, мужчину всей его жизни и единственного, кто у него по-настоящему есть, перед жестоким фактом: я уезжаю, я им нужен, и это надолго. И Эрик принял это. Нелегко, с протестами, ночными разговорами, но без масштабного скандала. В обмен тот предложил им этот список как альтернативу, буквально временную замену и полное согласие на развлечения. И он согласился тоже, потому что их список со знаменитостями звучал прикольно, по-взрослому. Самое комичное для него было условие «Не влюбляться». Типа это даже не нужно было обговаривать. Как будто Ники мог полюбить кого-то ещё, кроме Эрика? Просто смешно и обидно. Потому что он, как наивный ребёнок, планировал их свадьбу, общую старость и даже имя будущего ребёнка чуть ли не с момента первого, неловкого поцелуя в подъезде. Он прислонился затылком к стене, закрыл глаза и выдохнул долгий, дрожащий выдох, позволив этому чувству накрыть себя с головой, смывая всё напряжение, копившееся в нём с начала учебного года. Потом он открыл помутневшие от слёз глаза и с широкой, но искренней улыбкой стал набирать ответ. Его пальцы теперь двигались уверенно:

«Ах, какой ужас. А я уж думал, тебе нравится этот наш гей-ориентир. Что, надоело мечтать о голливудских красавчиках? Решил, что местный, доморощенный вариант тебя больше устраивает?)))»

Он отправил и тут же добавил, улыбка на его лице стала шире, почти озорной, по-настоящему живой:

«Хотя должен признать, список был неплохой, с довольно интересной подборкой. Особенно тот актёр из последнего сериала… Как его… С пышной шевелюрой который».

Он намеренно тянул время, дразнил, позволяя себе эту лёгкость, потому что теперь мог себе это позволить. Потому что за этими шутками стояла твёрдая, непоколебимая уверенность в ответе, а главное — искренность. Ответ пришёл почти мгновенно, будто Эрик ждал: «Его зовут Майлз, и у него искусственная челюсть, которую видно в третьем сезоне в сцене у водопада. Я жалею, что о нём вспомнил… И да, местный вариант мне нравится неизмеримо больше. Во всех смыслах».

«Что, даже больше, чем Кевин?»

«По твоим словам, этот человек влюблён в игру больше, чем в свою девушку, и я не уверен, что он о ней вообще помнит, когда не на площадке. Так что не «даже», а «тем более» ». Ники рассмеялся, тихо, про себя, но это был чистый, лёгкий смех, от которого стало тепло даже в холодном коридоре. Слёзы ещё блестели на его ресницах, но теперь они были другими.

«Ну что ж, если ты настаиваешь… Отменяем! С сегодняшнего дня список знаменитостей считается недействительным, расторгнутым и преданным уничтожению. Теперь все мои мысли отныне и навеки только в адрес своего единственного и неповторимого. Приготовь платочек, милый, чихать ты будешь долго и часто от такой концентрации обожания».

Он набрал это и, прежде чем отправить, добавил, уже серьёзнее, почти робко:

«Ты ведь точно уверен? Точно-точно?»

«Никогда не был так уверен, как сейчас. Да». И следом, уже через секунду, как запечатывающая всё печать: «Я люблю тебя, Ники». Ники прижал телефон к груди, чувствуя, как сквозь холодный пластик и стекло, кажется, исходит тепло этих трёх слов. Он стоял так несколько минут, в почти опустевшем коридоре, пока его не окликнул проходящий мимо однокурсник с недоумением в глазах. Ники вздрогнул, сунул телефон в карман джинсов и, кивнув тому с какой-то растерянной, сияющей улыбкой, направился к выходу, чувствуя, как земля под ногами стала пружинистой, почти невесомой. На улице его встретил колючий, пронизывающий ветер и бледное, осеннее солнце, которое едва пробивалось сквозь слой низких облаков. Но внутри у Ники горел свой собственный огонь, который был ярче солнца. Он шёл по кампусу, и каждый его шаг отдавался в нём лёгким, почти танцующим эхом. Груз, о существовании которого он даже не подозревал, что всё ещё несёт его на согнутых плечах, растворился. Испарился. Осталась только чистая, чуть пугающая своей интенсивностью связь и воздушная радость, окрылённость. Вся та тяжесть, что давила на плечи перед каждым будним днём, вся та немотивированная плаксивость, что накатывала по воскресеньям вечером, теперь казалась не тяжёлым бременем, а просто дымкой, которую развеял свежий ветер. Появилось не просто желание, а острое, жгучее чувство ответственности — просыпаться каждым утром, чтобы жить с улыбкой дальше. Скорее, даже не ответственность… а реальное желание: вставать по утрам, жить, радоваться, выпуститься и двигаться дальше! К чему-то. К нему. Решив отметить этот маленький, но важный акт, он свернул к небольшому магазинчику на окраине кампуса. Ему захотелось газировки — холодной, сладкой, с шипящими пузырьками, которые щекочут горло. Что-то простое и радостное. Магазин был полупустым и пах пылью, старым линолеумом и едва уловимым запахом затхлости. За прилавком сонно переминался с ноги на ногу студент-кассир, уткнувшись в телефон, на котором что-то быстро мелькало. Ники прошёлся между узкими стеллажами, заваленными дешёвыми чипсами, шоколадками и банками с энергетиками. Взял бутылку своей любимой лаймовой газировки, холодную от прикосновения, и направился к кассе, разглядывая глупые надписи на банках. Именно в этот момент, повернув за угол последнего стеллажа, он почти врезался грудью в кого-то. — Ой, простите!… Он начал извиняться, автоматически поднимая взгляд, и слова застряли у него в горле, превратившись в беззвучный выдох. Перед ним стоял Дженсон. Выглядел он, как всегда, безупречно и немного неуместно для этого захолустного магазинчика. Слишком молодой на вид для своего возраста, ухоженный, в идеально сидящем тёмно-сером пальто из тонкой шерсти поверх дорогого серого кашемирового свитера, под которым, как он уже знал, было идеально подтянутое тело. Его карие глаза под идеально подстриженными, чуть насмешливыми бровями смотрели на Ники с лёгкой, профессионально-доброжелательной улыбкой, которая никогда не достигала глубины взгляда. — Ники?… Привет, — голос у Дженсона был спокойным, поставленным, несмотря на взаимное удивление от встречи. Он выговаривал слова с лёгким, едва уловимым акцентом, который делал его речь особенной, — Не ожидал тебя здесь встретить. Ники замер. Его рука, сжимавшая бутылку, вдруг стала холоднее обычного. Всё внутри, ещё секунду назад такое лёгкое и радостное, резко оборвалось и тихо падало в бездну. Он не думал. Не вспоминал ничего конкретного. В этот момент его тело отреагировало раньше сознания. Инстинкт прокричал там, где разум молчал. Волна странной, абсолютно иррациональной тревоги нахлынула на него с такой силой, что чуть не потемнело в глазах. Сердце не просто заколотилось — оно затрепетало, не ударяясь в рёбра, а желая выбить их нахрен. В горле странно пересохло, дыхание перехватило. Ладони моментально стали влажными, а по спине пробежал холодный, липкий пот, несмотря на прохладу в магазине и на погоду. И запах. В нос ударил смутный, но до жути знакомый запах дорогого древесного одеколона с нотками кожи и чего-то ещё… чего-то, что ассоциировалось со старой, добротной диванной обивкой. И именно кожистой, очень старой, наверное, бордового или тёмно-коричневого цвета. Ники не знал почему, но именно эта чужая смесь ароматов почему-то напомнила ему цвет венозной крови. Он поднял глаза и посмотрел на Дженсона. На его ухоженное лицо, на аккуратно уложенные волосы, на доброжелательную и располагающую улыбку. Красивую, но отталкивающую. Все в этом мужчине было безупречно: от его идеального внешнего вида, от расслабленной и профессиональной позы, вплоть до этого странно знакомого ему парфюма. Ники, несмотря на свою ориентацию, легко мог заявить, что этот мужчина объективно красив и нереально привлекателен, и многие гетеро парни бы его поддержали. Он спрашивал. Это был факт. Но что-то было не так. И Ники, вопреки ожиданиям своего тела, почувствовал беспокойные волны, от которых его желудок болезненно сжался в тугой узел. Спазм. Тошнота. Еды в нём не было, и это пугало ещё больше — значит, причина была не в ней. Но как бы тело Ники ни кричало, как бы каждый нерв ни звенел сигналом тревоги, он легко и спокойно проигнорировал это. «Если я блевану в магазине возле университета на своего руководителя практики, потому что тупо переволновался – это будет очень херово…» — мысленно вздрогнул он, — «Аарон предупреждал не смотреть ужасы на ночь. Все же надо было его слушать, дырявая голова…» — Здравствуйте. Ой, то есть привет, — наконец выдавил из себя Ники, и его голос прозвучал хрипло, неестественно высоко. Он попытался изобразить застенчивую, виноватую улыбку, стараясь не встречаться с ним взглядом. — Да, я вот… за газировкой зашёл. Сахар бы стоило поднять перед тренировкой. Он поднял бутылку, как будто это было объяснением, оправданием. Его рука немного дрогнула в ответ на спазм в животе, и он быстро опустил бутылку, мысленно отвешивая себе подзатыльник. Сахар поднять? Благодаря фастфуду и не всегда правильному питанию упадок сахара ему не светит. А вот испанский стыд и, возможно, обморок прямо сейчас — очень даже. Дженсон кивнул, его взгляд скользнул по лицу Ники, затем вниз и снова вернулся к глазам. Улыбка на его губах не исчезла, но в глазах что-то промелькнуло. Не понимание, не удивление. Что-то более… оценивающее. Заинтересованное. Как будто он заметил эту панику, эту дрожь, и это его… развлекло? Или заинтриговало? Боже, ему сейчас так неудобно и некомфортно. Обычно это он, Ники, может легко вывести человека из себя, смутить, развеселить или заставить злиться, особенно тех гомофобных старшекурсников. Его самого редко смущали, по крайней мере, он давно научился не придавать виду таким эмоциям. Годы жизни и тренировок в нестандартной семье и с асоциальными братьями научили его многому полезному. А то, что с ним происходило сейчас, было тем, к чему обычно нельзя было подготовиться. — Вижу, — сказал Дженсон мягко, почти ласково. — Хороший выбор. Сам иногда балуюсь. Понимаю, студенты, молодость, выпивка, вредная еда и литры газировки, — он весело, по-дружески подмигнул. — Каждый через это проходил. Он сделал небольшой шаг в сторону, давая Ники пройти, но этот шаг, вместо того чтобы разрядить обстановку, лишь усилил внутренний хаос. Он почувствовал, как пространство вокруг них стало плотным, вязким, опасным. Все перестало существовать и сжалось вокруг их разговора, их тел, их лиц и их никому не нужных чувств. Ему показалось, что тот сейчас протянет руку, коснётся его, может в шутку, может просто так. И от одной этой мысли по коже побежали мурашки, а в висках застучало, хотя гаптофобией он никогда не страдал. Никогда и ни с кем, только сейчас он начал сомневаться в этом. — Ахаха, да есть такое… — добродушно посмеялся он, потому что правду талдычит. — Простите, но мне пора идти. Тренировка и все такое. До встречи… и пока, — неловко пролепетал Ники, нелепо семеня ногами. Он аккуратно протиснулся мимо Дженсона, стараясь не касаться его пальто, и быстро засеменил к кассе. Спиной он чувствовал взгляд, пристальный, неотрывный, будто физически ощущал его на своей коже, между лопаток. Воображение многое дорисовывало в его воспалённом мозге, и ему стало не по себе от этого фантомного взгляда на себе. Он поставил бутылку на ленту, сунул кассиру деньги, даже не дожидаясь сдачи, и, схватив покупку, почти выбежал из магазина. Холодный воздух ударил в лицо, но не принёс облегчения. Не до конца. Он шёл твёрдо и уверенно, с прямой спиной, не оглядываясь, чувствуя, как его сердце бешено колотится, а спазмы напоминают о себе, заставляя поморщиться и лишь надеяться на обезбол в комнате. Дыхание срывалось не сразу, а постепенно, и в конечном итоге он закашлялся, мысленно проклиная пачку сигарет в сумке. Он мысленно обращался к самому себе, пытаясь найти во всем этом рациональное объяснение. Последствия стресса последних дней? Нервное истощение? Пересмотрел ужасов на ночь? Невыплаканные слезы? Паническая атака на ровном месте? Может быть, все сразу, но он никогда так не реагировал. Его тело сделало какое-то жуткое комбо из паники, напряжения, резкого упадка сил, спазмов в области живота, тошноты, головокружения и все это в придачу к заплетающемуся языку и жуткому смущению, словно его только что выпустили в мир и заставили общаться с людьми, а у него на них была аллергия. В общем, Ники было странно, неловко, стыдно и очень грустно. И тем не менее, страха как такового, осознанного, он не чувствовал. Только смутную тревожность. Он просто зашёл в магазин, нелепо встретился с преподавателем, пробормотал какую-то чушь и сбежал, как школьник, пойманный на воровстве. И всё. Но он вспомнил взгляд Дженсона. Этот оценивающий, чуть улыбающийся взгляд. Тот всё заметил. Заметил даже то, чего не замечал и не понимал сам он. И это, кажется, его позабавило. От этой мысли Ники стало ещё хуже. Стало обидно и стыдно. Он чувствовал себя униженным, выставленным на показ, голым и оскорбленным. От этого понимания стало грустно, и в таком настроении он шел весь путь. Зайдя в общежитие, он поплёлся к лифту, и только когда двери закрылись, отсекая его от всего мира, прислонился к холодной металлической стенке и медленно, с облегчением, закрыл глаза. Тело всё ещё отдавало странной, глухой пульсацией и остаточным напряжением в мышцах, но внешне это было незаметно. Ники чувствовал это, но не пытался понять. У него на уме все ещё вертелись последние сообщения из чата с Эриком, и это заставляло его лицо сиять, а улыбку становиться искренней. Маленькой такой, хрупкой и тёплой, с одной ямочкой, но зато его настоящей и искренней улыбкой. В руках все ещё была бутылка, он почти забыл о ней и о том, как хотел выпить газировку, если бы снова не вспомнил об Эрике. Само существование этого человека было для него чем-то сверхъестественным, чудом. Он был как волхвы, пришедшие на рождение Иисуса с дарами. Ошеломлённый и поражённый, как пастухи у Вифлеема, впервые лицезревшие Гавриила. И был влюблён так, как мог быть влюблён только он. Потому что примеров такой любви, от которой каждый раз перехватывает дыхание и хочется жить, у него не было. Это было слишком личное. Слишком его. Примерять чужую любовь, как одежду, на свою, он считал дикостью. Он мог лишь позволять своему воображению рисовать флюиды, огни, фейерверки и целые парады планет вокруг их с Эриком жизни. И теперь, медленно откручивая крышку, он сделал первый глоток своей лаймовой газировки и шагнул в сторону своей комнаты, окончательно вытесняя из сознания запах старого одеколона и кожаного дивана.

***

Магазин костюмов «Велюр» оказался пространством, погружённым в искусственный, слишком яркий для пасмурного дня свет. Он напоминал аквариум или выставочный зал музея восковых фигур — всё слишком идеально, слишком безжизненно. Стеллажи, вздымающиеся к потолку, были заставлены коробками, на манекенах застыли образцы пиджаков, брюк и смокингов во всех мыслимых оттенках — от классического чёрного до вызывающе яркого изумрудного и бордового. Воздух был насыщен запахом новой ткани, лёгкой пыли и чего-то химически-свежего, напоминающего о чистоте и безликой элегантности. Впервые Ники не оценил такой роскоши и красоты места по той причине, что уже двадцать минут не мог найти красивый костюм. У него особые условия касательно «костюма на зимний бал». Так как он помнил, как выглядел в прошлом году, то отчётливо понимал, что костюм в этом году должен отличаться от предыдущего. Иначе, если Ники не найдёт себе интересный костюм, желательно с удобной посадкой, то он просто сойдёт с ума. Он сочтёт себя старомодным и безвкусным, потом сочтёт себя просто старым, после выкинет половину вещей из шкафа, а потом расстроится из-за всего и в глубине ночи случайно сконцентрируется, зациклится на своём дыхании и словит паническую атаку из-за цепочки событий и пустяка. Либо задохнётся. Но это пока что мелочи, ведь они пришли совсем недавно, и он ещё не обошёл весь магазин и не всё примерил, поэтому есть надежда на красивый и интересный костюм, соответствующий нормам бала и его личным предпочтениям. Вокруг царил привычный, разрозненный хаос их компании. У дальней стены перед манекенами в классических смокингах стояли Мэтт и Кевин. Мэтт сосредоточенно щупал ткань подкладки, его лицо, обычно спокойное, отражало лёгкую муку выбора. Кевин же стоял в позе эксперта, скрестив руки, его взгляд, холодный и оценивающий, скользил по этикеткам, словно он проверял допуски на станкостроительном заводе. Их диалог был слышен обрывками: низкий, размеренный голос Мэтта и отрывистые замечания Кевина. В противоположном конце зала были Эндрю с Нилом, у которых была корзина с уже выбранными костюмами. Можете считать его экстрасенсом или просто психом, но он клянётся что всю одежду для Нила на грядущий бал выбирал его кузен, причем видимо не только костюм, потому что всем видом эта парочка говорила, что предпочла бы быть в любой точке вселенной, кроме этого магазина. Вздохнув, Ники с нескрываемым раздражением вешает костюм цвета детской блевотины обратно на стеллаж. Ему хотелось выйти и пойти в женский отдел, чтобы увидеть большее количество нормальной одежды и приятной ткани, но даже если он её и купит, то вряд ли получится одеть что-либо из этого на бал. По крайней мере будет заметно, как парень-спортсмен пришел в женской рубашке на спортивное мероприятие. И плюс ко всему этому, нужно будет терпеть высказывания двух гомофобных новичков и пройти через двухкилометровую лекцию от Кевина о «приличиях и правилах в одежде на мероприятиях», «гетеронормативных стереотипах» и «репутации команды». У одежды оказываются есть ярлыки и стереотипы, ещё тупее и смешнее, чем у людей, что вообще-то грустно, но тут ничего уже не сделаешь. По крайней мере, он не собирается снова кому-то что-то доказывать, поэтому с горем пополам отходит от неудачной области костюмов и проходит вглубь магазина, внимательно и придирчиво осматривая каждую вещь и мысленно примеряя их на себе. «В этих костюмах кто-то умер?!» — мысленно ошарашенно обращался к себе Ники. Костюмы не выглядели потрёпанными, но… лучше бы их похоронить. Без человека и так сойдёт. На секунду отвлекшись, он оглядывает магазин беглым взглядом и, заметив ничем не занятого Нила поблизости, недолго думая направляется именно к нему. Ему срочно нужен взгляд со стороны, пусть и человека, для которого психосемантика внешнего вида - всего лишь слово. У него в руках было три виновных в своей привлекательности костюма, которые он выбрал из всего этого магазина, и ему нужно сузить круг подозреваемых. — Нил, смотри, — он сунул ему под нос ткань. — Вот этот – тёплый графит, этот – тёмный антрацит, а этот вообще называется «пепел розы». Какой, по-твоему, меньше всего напоминает тот болотный цвет хаки, в котором я был в прошлом году? Нил медленно поднял глаза на него. Его взгляд, острый и пронзительный, несмотря на кажущуюся отстранённость, скользнул по пиджакам, потом по лицу Ники. Он молчал несколько секунд, а потом едва заметно нахмурился и сказал: — Откуда я помню, в каком костюме ты был? Ники нетерпеливо закатил глаза и вздохнул. — Да похрен, помнишь – не помнишь, — он снова потряс костюмами перед его лицом, — Просто тыкни пальцем на более нормальный прикид, по твоему мнению, и тот, который не выглядит как… мешок для трупа. Нил снова посмотрел на костюмы. Его палец, с характерными шрамами на костяшках, ткнул в пиджак посередине — тёмный антрацит. Ни секунды на раздумья, ни секунды на сомнения. — Этот, думаю, тебе подойдёт. — Супер! — воскликнул Ники с напускным восторгом, отбрасывая отвергнутые варианты на ближайшую пустую вешалку. Она закачалась с жалобным скрипом. — Спасибо. Теперь насчёт галстука. Думаешь, он вообще здесь нужен? Если да, то я склоняюсь к чему-то тёмно-вишнёвому, хотя, может быть, оранжевый тоже неплохо… Нил устало вздохнул. Он вообще не хотел ехать и тратить время на магазин, поэтому и выглядел так затравленно среди всего этого. Заметив последующее безразличие Ники, лишь вздохнул, но не расстроился. Наоборот, слегка улыбнулся. Он понимал нежелание Нила здесь находиться, потому что сам часто бывал безразличен к внешнему виду, не говоря уже о желании сходить в магазин. Сам процесс прогулки и наблюдения за чем-то привлекательным ему по душе больше, чем покупка одежды на разовый зимний бал. Делать ему нечего. Оставив Нила в состоянии энергосбережения, он, отходя, повернулся, нацелившись на Мэтта. Вот тот точно поболтает с ним о шмотках, но в этот момент его взгляд поймал другую фигуру, стоящую немного в стороне. Аарон. Он стоял у стойки с аксессуарами, перебирая галстуки, но его движения были механическими, а взгляд отсутствующим. Казалось, он смотрел куда-то сквозь стеллажи. И в этой его отстранённости, в лёгком напряжении плеч, угадывалось что-то, что заставило Ники на мгновение забыть о костюмах. Он подошёл, стараясь, чтобы его шаги звучали легко и невинно. — Нашёл что-нибудь, способное затмить мою неотразимость? — спросил он, подбираясь сбоку и заглядывая в плетёную корзину у ног Аарона, куда тот бездумно набросал пару скучных, классических галстуков. Довольно неплохих, кстати. — Или сдался и принял сторону Кевина? Аарон вздрогнул как от тока. Чёрный шёлковый галстук выскользнул из его пальцев и мягко шлёпнулся в корзину. Он резко обернулся, и в его глазах на долю секунды вспыхнуло дикое раздражение от вмешательства. Но так же быстро оно погасло и сменилось апатией. Он даже не наклонился, чтобы вынуть галстук. — Легко затмить то, что является фальшью, не знал? — прозвучал его голос. Замерев, Ники приподнял бровь. — Что? Аарон собирался сказать что-то ещё, но лишь покачал головой, как бы говоря: "Неважно", и снова упёрся взглядом в стеллаж. — Взял обычный, — сказал он просто, кивнув в сторону примерочной, где, видимо, уже висел его выбор. — Не вижу смысла париться, мы всё равно ненадолго. А ты? Как обычно устроил дефиле на десять образов? — Борюсь с экзистенциальным кризисом, вызванным цветом «пепел розы», — отшутился Ники, прислонившись к стойке рядом с ним и постаравшись выкинуть из головы предыдущие слова кузена. Тот нередко, когда был не в настроении, говорил много странных и неприятных вещей, поэтому он привык. — Кажется, я перемерил всё, что не приколочено. Остался только тот смокинг в стразах, но он выглядит так, будто его украли у конферансье из дешёвого кабаре. Фыркнув на собственную шутку, он потянулся к соседнему стеллажу, где висели яркие, почти кричащие галстуки. Но один он приметил издалека. Его пальцы сами нашли тот самый, солнечно-жёлтый, с вышитыми белыми мелкими цветочками. Он вытащил его, и ткань, мягкая и прохладная, обволокла его пальцы. — Как тебе этот? — беспечно спросил он, и в голосе его, несмотря на все усилия, прозвучала неуверенная, вопросительная нотка. Он приложил галстук к тёмной ткани пиджака. — Симпатично же, правда? Будет хоть капля цвета в этом ужасе. — Ты всё ещё пьёшь свои таблетки? Аарон даже не взглянул ни на вещи, ни на него самого, продолжая перебирать однотипные галстуки с поддельным интересом, кинув этот вопрос между ними как что-то обыденное. На мгновение всё весёлое, суетливое, связанное с костюмами, мгновенно вылетело из головы. Стало как-то неловко и не по себе от такой прямоты. Он не планировал такой разговор, поэтому немного растерялся от неожиданности. — Что? — выдавил он слишком быстро, слишком резко. — При чём тут это? Мы же… костюмы выбираем. — Я просто спросил, — парировал Аарон и, наконец, повернул к нему лицо. Но это было не лицо. Это была маска из холодного фарфора, только глаза были колючими. Тот заметил его замешательство, и что-то в его взгляде стало ещё жестче. — А ты чего так занервничал? Обычный вопрос. «Обычный вопрос», из-за которого он почувствовал, как по спине пробежали противные мурашки. Он уже ненавидел этот разговор. Ему претила мысль о том, что он должен пить какие-то таблетки из-за ошибок его родителей, и ему точно не хотелось говорить об этом. По крайней мере не сейчас, особенно когда у него выдались очень хорошие и спокойные дни — дни, которые он так ценил и боялся потерять. Руки с костюмом медленно опустились, кулаки сжались. — Ну, Аа-арон, мы же в магазине. Зачем ты тянешь быка за яйца? — простонал он и попытался вставить в голос лёгкость, улыбнулся той самой кривой, озорной улыбкой, которая обычно срабатывала. — Если тебя так это волнует, то всё нормально, я их пью. Каждый день, как доктор прописал. Это мило, конечно, что тебя это волнует, но давай вернёмся к галстукам? Этот цвет… — Меня не волнует, что пьёшь, — резко перебил его Аарон, потеряв всю свою маску спокойствия и отстранённости. Теперь тот смотрел прямо на него, и в челюстях было заметное напряжение. — Если честно, мне абсолютно всё равно на это. Не такая уж это и интересная новость, на которую стоит обратить внимание. Он сделал паузу, и тишина между ними повисла напряжённая, почти зловещая. Шум магазина, в котором он различал голоса своих друзей и бессмысленные разговоры людей, внезапно отодвинулся, став фоновым и нереальным, но таким осязаемым, что ему срочно захотелось сбежать и вернуться в этот фоновый мир, откуда его, по ощущениям, вырвали. На его лице всё ещё держалась улыбка, но едва ли её можно было назвать искренней. Она медленно трещала по швам, и даже удивление не спасло бы её, потому что за этой маской разгорался страх вперемешку с тревогой. — Мне интересно, реально ли они тебе помогают или ты просто всем врёшь? — продолжил Аарон, и каждое слово падало в него как камень. — Потому что я не знаю, как человек, который пьёт таблетки… которые должны ему помочь… вдруг решает броситься под колёса машины. Мир остановился. Звуки лопнули, как мыльный пузырь. Свет от ярких ламп стал резким, режущим, выхватывая каждую пылинку в воздухе, каждую морщинку на лице Аарона. Он замер. Сердце, которое только что лениво перекачивало кровь, теперь забилось где-то в горле, в висках, оглушительно и хаотично. В ушах поднялся звон. «Этого не может быть. Это сейчас происходит не со мной». Но он сморгнул пелену и болезненно посмотрел в глаза Аарона, и понял — это именно то, что тот имел в виду. Это было знание. И в этих глазах не было и тени насмешки. Там была ярость. Холодная, сдержанная, но оттого ещё более страшная. И под этой яростью — что-то другое. Что-то, от чего стало ещё хуже. Против своей воли, он сразу вспомнил события того дня, а именно этот отрывок. Промозглый вечер. Мокрый и холодный асфальт, блестящий под жёлтыми уличными фонарями. Давящая, всепоглощающая пустота где-то в центре груди, после… после похорон. После того, как гроб опустили в землю, он окончательно понял, что его отец больше не будет присутствовать и отравлять его жизнь, и тогда он почувствовал такую странную свободу, которая показалась ему такой неуместной на фоне пустоты и апатии, что он сбежал. Потому что бежал от себя. Он бежал, спотыкаясь, не видя дороги, не чувствуя холода. У него были слёзы, тряслись руки от такого мучительного контраста между счастьем и горем, пустотой и свободой, что плыло в зрении и болела голова. Потом случился рёв приближающегося двигателя, который в тот момент был чем-то далёким, не имеющим к нему отношения. Резкий свет фар, выхватывающий из темноты крупицы дождя. И… да. Чья-то рука. Жесткая, цепкая, вцепившаяся в его куртку и отшвыривающая его назад, на тротуар с такой силой, что он едва устоял на ногах. Он тогда не придал этому значения, потому что толком не видел лица спасителя. У него был стресс, и это была случайность, он ведь не нарочно. К тому же, потом Джей заботливо накурил его до беспамятства и отвёл к себе проспаться. И каким-то образом о событии самого ужасного дня, подробности которых он пытался удалить из своей жизни, узнал Аарон. Остаётся только два вопроса: Откуда? Что он о нём подумает?.. Они. «А Эндрю в курсе?!» — мысль пробила Ники на мелкую дрожь, которая, к сожалению, не осталась незамеченной Аароном. — Нет… — мотнул он головой. Взгляд почти рефлекторно пробежался по магазину в надежде, что их никто не услышал. Вроде никто, и это должно успокоить, но голос всё равно предательски дрогнул. Он сглотнул, пытаясь взять себя в руки. — Что ты такое говоришь? Зачем ты такое говоришь? Я не… — “Я не… не делал этого”, — перебил его Аарон, передразнивая противным голосом и раздражаясь от этого ещё сильнее. От такого тона Ники стало не по себе, и он внутренне сжался. — Конечно, не делал! — Аарон создал видимость того, что ему верит, даже руку к сердцу приложил. И от этого вида ему стало только тошно. — Я бы с радостью поверил в этот пиздёж, который каждый раз вылетает из твоего рта. Но тут такое дело, что мой научрук тебя видел, и именно он вытащил тебя с трассы. Аарон сделал шаг назад, увеличивая дистанцию между ними и морщась так, словно съел что-то противное. Его тело, и без того напряженное как струна, согнулось, а глаза наполнились влагой, которую он героически удерживал в себе. На самом деле, Ники не было бы так больно, если бы на него просто орали или пусть, даже били, потому что он понимал, что стал причиной для беспокойств, потому что он знал, что обуза. Но когда в такой момент от него сделали шаг назад… Это оказалось намного хуже. Намного. Нервно проведя по волосам, он вздохнул, сдерживая в себе слезы, заставляя слезную жидкость течь обратно, и собирался было открыть рот, но Аарон не дал ему и слова вставить. — И это было месяц и пять дней назад. В тот день, когда ты пропустил тренировку. Прогулял! В день, когда неожиданно приехал Эрик, кстати, замечательное совпадение. И ты ничего не сказал, ни слова. А теперь ты здесь стоишь, улыбаешься, шутишь про костюмы, никому не нужный галстук и делаешь вид, будто этого не произошло, — Аарон почти зашипел последние слова. — Что ж, давай. Объясни. Объясни мне это: как ты говоришь, что с тобой всё нормально, а потом внезапно делаешь такую хуйню. Дикая паника забилась в груди Ники, больно обжигая лёгкие и сердце, заставляя температуру тела колебаться, а дыхание сокращаться. Он не хотел этого вспоминать. Не хотел даже думать об этом и точно не хотел, чтобы кто-то копался в этом. Он чувствовал, как по телу разливается ледяной пот, как подкашиваются ноги. Но на удивление его страх был вызван не словами Аарона, не воспоминаниями о том дне и даже не тем, что, скорее всего, все смогут узнать об этом, как и какой-то научрук, который спас его от колёс. Страх и паника были неотъемлемой частью его жизни, но прямо сейчас они впервые были вызваны чужой реакцией. Он смотрел на своего кузена, на своего брата, на Аарона, на одного из самых близких и родных для него людей, которых, если честно, осталось довольно мало, потому что, если он когда-нибудь создаст список “моя семья”, человек там будет меньше десяти. И вот теперь настал момент, когда его оплошность заметил человек из его списка семьи. И этот человек сделал шаг назад, сморщился и смотрел на него, как обычно смотрели на врагов, нацистов или, наверное, даже насильников. И, смотря на всё это, Ники осознавал и понимал, насколько же сильно он боится сказать что-то не то. Под "не то" он имеет в виду ВСЁ, что может оттолкнуть близких людей. Так страшно. Так подкашивались ноги. — Это была случайность, — хрипло выдавил он. Руки с костюмами он поднял и прижал к сердцу, стараясь успокоить его и себя. Импровизация защиты как аварийный выход на высоте 30 тысяч фунтов. — Послушай меня, пожалуйста. Я был невнимателен. Устал. Я просто шёл и не заметил… — Не заметил сорокатонную фуру, летящую по трассе, у которой сигналка громче, чем музыка со всех колонок в райских сумерках? Ты угораешь надо мной? Хочешь сказать, что не специально не смотрел на дорогу? — Как бы физически не старался отстраниться Аарон, в словах он был напористым. Его глаза сверлили Ники, выискивая ложь, слабину, признак безумия. «Мне плохо. Я теряю. Я задыхаюсь». Нет. Ему хорошо. Его просто не слышат. — Нет, — едва слышно прошептал Ники и мотнул головой. — Всё не так… — Знаешь, что точно не так, Ники? — опасно понизил Аарон голос, приобретая холодный, равнодушный, почти неживой вид лица. — То, что нормальный человек и на трезвую голову под колёса бросаться не будет. А ты… — он сощурил глаза и ткнул в его сторону пальцем. — А ты, скорее всего, просто обиделся, потому что тебе ненасытному снова не уделили внимание, набухался и решил, как идиот, прыгать под колёса. О, нет, подожди! Ты ещё и тренировку прогулял. Есть чем гордиться. Сложив руки на груди, Аарон склонил голову, полностью разглядывая его с заинтересованной улыбкой, так, будто ему всё понятно, и от этого очень смешно. А смешно, оттого что было больно, но в этом мире боль нельзя показывать. — Интересно, какой алкоголь нужно было смешать с твоими таблетками, чтобы получить такой эффект? Видимо, ты знаешь это лучше, чем я или Мэтт, может даже лучше, чем Эндрю, потому что ты, видимо, это практикуешь не в первый раз. Да, Ники? Сколько нужно выпить таблеток, чтобы превзойти рисунок шизофреника, грохнуться в обморок и в конце концов броситься под колёса? Это было уже слишком. Это был второй удар, почти такой же по ощущениям, как первый и последний. Ещё более точный, ещё более болезненный. Земля уходит из-под его ног. Три портрета. Три лица: Мать. Отец. И пасынок. Сын и грех в одном лице. И на одном листе. — И что это значит? — вырвал его холодный голос Аарон. Теперь не насмешки, не угрозы, а вопрос, на который надо отвечать, потому что он не оставляет права выбора, — Объясни. Скажи. Поговори уже со мной! Потому что я смотрю на тебя и не понимаю, что происходит в твоей голове! Ты то витаешь в облаках, то замираешь, как будто тебя нет, то, оказывается, падаешь под колёса, и я узнаю об этом от кого-то постороннего! Момент, когда твоё сердце, казалось, навсегда лишили кислорода, и оно больше никогда не забьётся, почти ничтожен второму этапу. Когда сердце удалось завести, потому что первый схож с эйфорией, он туманит тебя и разум, а второй не забывается из-за страха и инстинктов. И в тот момент, когда рука Аарона стремительно взметнулась и вцепилась ему в плечо, наступил второй этап — адреналин. Пальцы впились в мышцу так сильно, что боль пронзила не только тело, но и сознание. Ему завели сердце, и теперь пора бежать, чтобы оно выжило. Всё внутри Ники слилось в один резкий, инстинктивный импульс. Он не думал, он действовал. Резким, отрывистым движением он вырвал плечо из захвата Аарона. Сила толчка заставила того отшатнуться. А потом он просто развернулся и пошёл. Шаг был твёрдым, дерзким, его спина была ровная и источала спокойствие, движения были правильными и сквозили уверенностью, но губы неестественно дрожали, как бы он их ни сжимал, а внутри всё болело и горело. Его взгляд метнулся по залу, ища спасения, точку опоры и отвлечения, и нашёл её. Мэтт — спокойный, весёлый и надёжный Мэтт, который сейчас обсуждал с продавцом преимущества той или иной ткани для подкладки пиджака. И пока он делал эти несколько шагов от Аарона к Мэтту, пока его ноги отмеряли расстояние по скользкому ламинату магазина, с ним случилась трансформация. Она была подобна тому, как актёр, выходя из-за кулис под свет софитов, меняет выражение лица. Только здесь не было кулис, было лишь несколько футов пространства и пропасть между двумя состояниями. И сейчас он выбрал то, что не даст ему рухнуть, а потом снова станет той… “подкладкой под пиджак”. Напряжение, сковывавшее его плечи, растаяло, будто его и не было никогда. Спина расслабилась и больше не была грузом для подъёма. Дрожь в кончиках пальцев, на губах и в челюсти, которую он чувствовал ещё несколько секунд назад, утихла. Даже дыхание выровнялось. И самое главное — лицо. Уголки губ сами собой потянулись вверх, сложившись в ту самую, беззаботную, слегка нагловатую улыбку, которая была его визитной карточкой на площадке и за её пределами. Глаза, только что широко раскрытые от шока, сузились, в них заиграли знакомые огоньки — озорство, интерес и лёгкость. Всё это произошло за считанные секунды, без усилия, на автомате. На это можно смотреть несколько часов в замедленной съёмке и под хорошую музыку, это завораживало и пугало. — Мэттью Бойд, о боже мой! — присвистнул он, подходя ближе и приветливо кивая сотруднику, — Только не говори, что мы закупаемся в одном магазине, я ревную к этим костюмам. Мэтт вздрогнул от неожиданности, но, заметив его и услышав, что он сказал, лишь прыснул и покачал головой. Вежливо попрощавшись с сотрудником, тот взял свой пиджак и развернулся к нему. — Я не буду препятствовать между тобой и этими прекрасными костюмами, потому что я с ума сойду, если ещё раз буду искать подходящий цвет. Ники понимающе кивает, поддерживающе мыча. — Ты не поверишь, но я тебя чертовски понимаю, — с драматическим вздохом он поднял свой костюм и представил его, — На эту хрень ушла вся вечность, кусочек моей эстетической души и десять лет от моей молодости. Мэтт сочувственно кивнул и показал на свой, более сдержанный, тёмно-серый костюм. — Я тебе верю, потому что этот отбил у меня желание ходить по магазинам ближайшие сорок лет и идти на бал, — он зевнул, показывая, как заколебался, — Теперь я просто хочу спать. Поджав губы, Ники покивал, а в конце прыснул от смеха. Взяв костюм, он подошёл к зеркалу, примеряя его. В отражении зеркала он скорчил гримасу Мэтту и случайно где-то на заднем плане, размыто, заметил фигуру Аарона. Тот стоял на том же месте, неподвижный. Его лицо было обращено в их сторону, но выражение было неразличимо на расстоянии. Фантазия дорисовывала его лица: от отвращения до ненависти и обратно. Поэтому Ники быстро отвёл глаза. — Цвет хороший, — ничего не подозревающий Мэтт осматривал костюм, который Ники выбрал для себя, — Ткань приятная. Тебе, кстати, идёт. По крайней мере, это не те твои зауженные джинсы и широкие худи, в которых ты похож на подвыпившего подростка. Ники оскорбился и, обернувшись, на полном серьезе нахмурился. — Вообще-то сейчас все такое носят. И джинсы не зауженные, ты просто завидуешь моей стройности, — фыркнул он. Мэтт закатил глаза и пожал плечами. Вместо споров он поднял руки в знак капитуляции. — Каюсь, зависть присутствует, — а потом более серьёзно спросил: — Ты, кстати, выбрал галстук к своему наряду? — Вроде того, — Ники показал ему свой жёлтый галстук, который всё это время прятал за пиджаком, — Не уверен, но он мне нравится. А ещё он с цветочками. Мэтт подошёл ближе, рассматривая галстук, и присвистнул. В свою очередь Ники приложил его к костюму, чтобы тот увидел всю картину в целом. — Блин, а неплохо смотрится, — задумчиво склонил голову на бок и оценивающе оглядывая всю картину, — Жёлтый цвет на графите — это смело, но и красиво сочетается. — Спасибо, и это антрацит, — вежливо поблагодарил он за то, что укрепил его выбор в одежде. Потом опустил вещи, чтобы не держать их на весу, и качнулся на пятках, — А у тебя какой галстук? Выбрал что-нибудь? Мэтт вздохнул, с лёгкой гримасой разочарования. Он помахал своим подобранным галстуком — сдержанный темно-синий в тонкую серебристую полоску. Было видно, что выбор дался ему нелегко, но результат был совершенно предсказуемым и очень неплохим. — Что-то в этом роде. Ничего особенного, но, думаю, сойдёт, — он пожал плечами, и в его глазах мелькнула тень сомнения. Возможно, он тоже чувствовал, что его выбор был слишком… обычным. Но Мэтт не был тем, кто гнался за яркостью. Ники, всё ещё держа в руках свой солнечный галстук с цветами, оценивающе склонил голову. — Солидно, — кивнул он, — Очень по-взрослому. Прямо как у молодого банкира на первом собеседовании или у агента ФБР на свадьбе коллеги. Только не хватает значка и портфеля. Мэтт фыркнул, но улыбка тронула уголки его губ. — Спасибо, что не сказал «похоронный агент». Я уже представлял. — О, нет, что ты! — Ники приложил руку к сердцу, изображая лёгкую обиду, — Похоронные агенты носят чёрное, у тебя же синий. Это совсем другое дело. Синий — цвет доверия, стабильности и… скуки. В хорошем смысле! В хорошем. — он поспешно добавил, видя, как брови Мэтта поползли вверх. В этот момент к ним приблизились чёткие, уверенные шаги. Кевин. И они оба обернулись. — Определились наконец? — спросил тот, и в его тоне уже звучало нетерпение. Кевин остановился в паре шагов от них и посмотрел на их костюмы, — Классика, неплохо, — кивнул он на костюм Мэтта, а потом посмотрел на него. Точнее, на его галстук, и его брови нахмурились, — Кошмар. На зимнем балу, особенно в нашем статусе, важно соблюдать определённый дресс-код. Негласный, но от этого не менее обязательный. Мы просто обязаны себя показать в отличном виде, а не… — он снова махнул на его костюм и сощурился, — …в жёлтом галстуке. У Ники даже ни один мускул не дрогнул, прекрасно зная, как их любимый Дэй относится к спортивным мероприятиям и ко всему, где присутствует слово «экси» и его косвенное упоминание. На придирки он лишь закатил глаза и тяжело выдохнул. С такими людьми всегда тяжко, он это знал так же, как и тот факт, что ими легко манипулировать. — Какой именно дресс-код? — спросил Ники, и его голос прозвучал нарочито беззаботно, — У нас нет строгих рамок, кроме общепринятых, и нет определенной цветовой палитры. Или ты хочешь, чтобы все мы выглядели как клоны друг друга? Или, ещё лучше, слились с официантами? Мэтт слегка кашлянул в кулак, скрывая смешок, но в его глазах читалось явное согласие с ним. Не первый год, но всё та же старая песня. Они почти к этому привыкли, потому что через десять нудных строк о порядке Кевин отстанет от них, смирившись. Впрочем, как и всегда, потому что он прав. — У нас вообще-то есть дресс-код. И это называется – классический стиль, — терпеливо выдохнул Кевин и предсказуемо продолжил: — Классический стиль – он потому и классический, что никогда не подводит. Темный костюм. Белая рубашка. В тон костюму галстук, ну можно чуть темнее или светлее. Неважно. К такому виду никто не прицепится. Да, все будут выглядеть более-менее похоже. Этого не избежать. Но это не просто бал, это полноценное мероприятие, где каждый должен показать себя, желательно с лучшей стороны. Тут нет вопросов индивидуальности, потому что за пределами мероприятия, конечно же, каждый имеет право выглядеть так, как захочет. И все мы разные. Но пока мы не за пределами мероприятия, то нам лучше бы соответствовать скучному и обычному дресс-коду, — набрав грудью воздух, Кевин выдохнул и кивнул на висящий рядом костюм: — Скучный и серый. — То есть, мы все будем в классических костюмах. Без изюминок. Про изюм было лишнее, потому что когда Ники нашел костюм этого цвета, то это выглядело убого. Но он понял, про какой "изюм" ему сказал Кевин – его жёлтый галстук с цветами. Несколько секунд он стоял и слушал его внимательно, потом ещё секунду переваривал поток информации. А после он стоял и смотрел на Кевина, невинно хлопнув глазками и слегка, совсем чуть-чуть лишь улыбнувшись. Тот собирался было открыть рот, чтобы продолжить, но заметил не ту реакцию, которую скорее всего предполагал. Кевин нахмурился, а потом, что-то прочитав на его лице, скрестил руки на груди. — Ты меня не слушал. Промычав, Ники сощурился и ненадолго отвел взгляд, а потом вернул его обратно. Это был не вопрос, а утверждение, значит, и отвечать не обязательно. Кевин нахмурился сильнее и тоже сощурился. Этот вид очень напомнил Ваймака, так что он чуть не удивился. Порой он забывал, что Кевин – сын тренера, но спасибо генам, что подсказывали ему. — Ты и не собирался меня слушать и делать так, как я скажу. Тоже не вопрос. Ники улыбнулся сильнее, а мышцы вокруг глаз расслабились. Как приятно осознавать, что его понимают без слов. Кевин развел руками. Те взлетели в воздух и, упав, шлёпнулись об бедра. — На что я трачу время? — себе под нос пробубнил Кевин и, в последний раз взглянув на них, произнес: — Вас предупредили. Делайте что хотите, это уже не мои заботы. И, развернувшись, ушёл, так же как и пришел, своими ловкими и величавыми шагами. Вообще, его немного удивила пассивность Кевина в планах мероприятий, спорта, команды и так далее и тому подобное, потому что тот никогда не упускал возможности напомнить им о всевозможных рамках, правилах и ещё прочей фигне. Поэтому, когда тот так легко ушел, он медленно повернулся к Мэтту, который, в свою очередь, поджал губы и пожал плечами, как бы говоря: «Ну ладно». А потом они одновременно рассмеялись, нечаянно напугав пару посетителей, проходивших мимо и выходивших из примерочной. Они ещё немного постояли, будто давая время улечься эмоциям, и на этот раз он одарил галстук Мэтта волной восхищения, потому что, ого, кусок ткани действительно ему нравился. Украдкой Ники краем глаза посмотрел туда, где остался Аарон. Тот стоял у стойки с ремнями, держа в руках простой чёрный кожаный ремень и разглядывая его с таким видом, будто это был самый интересный предмет в мире. Его профиль был резок и непроницаем. Он не смотрел в их сторону. Казалось, он полностью вычеркнул из своего поля зрения и Ники, и магазин, и людей, и весь этот эпизод. Это отчуждение, эта ледяная стена были хуже любой вспышки гнева. От этого внутри Ники снова сжалось всё — желудок, горло, сердце. Он почувствовал себя предателем, негодяем, психом, который скрывает от самых близких людей своё настоящее лицо. Ну он же не специально. Просто он хочет, чтобы они все были рядом, а для этого лучше неведение. Эти слова, выжженные в его голове, на подкорках сознания, отдавались звоном в его ушах, сливаясь с гулом магазина в один назойливый, мучительный шум. — Пойдём что ли пробивать? — голос Мэтта вернул его к действительности. — Похоже, все уже почти готовы. Не прекращая улыбаться, потому что это его личное плацебо дофамина, Ники кивнул, не вымолвив и слова. Он боялся, что, если откроет рот, то выдаст себя. Они направились к кассе, где уже собралась небольшая очередь из своих. На удивление, девушки уже были здесь и стояли чуть поодаль, рассматривая покупки друг друга и переговариваясь. Мир продолжал вращаться, яркий, шумный, нормальный. А он был в нём инородным телом, которого все старались не замечать, пока оно окончательно не развалится. Когда подошла его очередь, Ники молча положил на ленту костюм, рубашку и тот самый жёлтый галстук. Кассирша, улыбчивая девушка с синими волосами, одобрительно щебетала что-то о том, как здорово он сочетается с тёмным костюмом. Ники лишь кивал и улыбался, не сомневаясь в своем выборе. Он расплатился, взял пакет и отошёл в сторону, прямиком к девушкам, ожидая остальных. Аарон расплачивался отдельно. Он не присоединился к общей куче, не кинул колкий взгляд на Эндрю и Нила, не назвал их кучей идиотов. И даже не бросил взгляда в сторону Ники. Он сделал всё быстро, забрал свой пакет и так же подошёл к ним, но почти сразу уткнувшись в телефон. Каждое его движение дышало отстранённостью и скрытым раздражением. Ники смотрел на него, и в груди разливалась тягучая, горькая тоска. Он хотел подойти, схватить за рукав, но не так больно, как его, потом обнять, попросить выслушать, объяснить, выплакаться. Но ноги вросли в пол. Страх был сильнее рационального разговора. И к тому же они не одни, и делать этого на глазах у команды и целого магазина он не собирался. Все потихоньку собрались у выхода, шумно обсуждая покупки и строя планы на вечер. Кевин что-то деловито объяснял Дэн, наверное, как всегда, что-то касательно важного. Элисон показывала что-то Нилу в телефоне, параллельно включая в их беседу Рене, а Нил лишь морщился, явно чего-то не понимая и кидая взгляды в сторону Кевина и Дэн. Наверное, пытался уследить за двумя разговорами сразу. Впрочем, какая разница? Главное доехать и повесить костюм, потому что он скоро помнется. Обычно он без раздумий садился в машину к кузенам. Это было частью их маленького семейного клана внутри команды. Но сейчас сама мысль о том, чтобы сидеть в замкнутом пространстве рядом с Аароном, чья ярость висела в воздухе давящим облаком, вызывала у него приступ чистой паники. Он чувствовал, что не выдержит. Не выдержит молчания, тяжёлых взглядов, атмосферы невысказанных обвинений. Он задохнётся, или сорвётся, или его просто вырвет от нервного напряжения. Он сделал шаг в сторону Мэтта, который как раз собирался направиться к своему фургону. — Мэтт, а… можно я с вами? — спросил Ники, и его голос прозвучал немного выше обычного, с лёгкой, неуверенной дрожью. Он попытался заглушить её улыбкой. — А то… я что-то не рассчитал, купил костюм, а на такси теперь не хватит. Шучу – деньги есть. Просто соскучился по вашей компании. Мэтт остановился и повернулся к нему. Его внимательный, спокойный взгляд скользнул по лицу Ники, а потом перешёл на их компанию. В глазах Мэтта промелькнуло понимание, затем лёгкая тень озабоченности. Он на секунду задумался, и Ники почувствовал, как его сердце снова замирает. Сейчас он услышит вопросы: «Что случилось?», «Вы поссорились?», «Почему не с ними?». И ему придётся опять лгать. Придётся изобретать какую-то дурацкую историю, а Мэтт тем временем выслушает его ложь внимательно, а потом поддержит, неумело, может, предсказуемыми фразами, но искренне, как тот умел. А Ники будет умирать от стыда за то, что наврал человеку, с которым очень хотел дружить. Но вопросов не последовало. Мэтт лишь слегка кивнул, и в этом кивке была целая вселенная молчаливой поддержки и такта. — Конечно, садись. Места есть. Ты не против? — он обернулся к Дэн, которая стояла рядом, прислонившись к нему боком и взяв Мэтта за руку. Она немного удивилась и даже засомневалась, так что Ники захотелось извиниться и уйти, но легко кивнула. И после они пошли и даже начали непринужденный диалог. Кислород и доля спокойствия вернулись в его тело, возвращая и чуть не отлетевшую душу, только когда он сел в машину и увлекся разговорами с Дэн, нахваливая её платье. Дорога назад прошла в спокойной и приятно уставшей атмосфере. Им троим в фургончике и с Мэттом за рулём было очень приятно разговаривать друг с другом. На мгновение он почувствовал, будто они старые друзья и знакомы сотню лет, настолько легко вёлся разговор. Но его голова была далеко отсюда, где-то за пределами этой вселенной. Она вращалась вокруг проблем и искала пути их решения, чтобы выдать ему самый безопасный вариант ответа под видом внезапного озарения. Наверное, он вскочит, как всегда, не выспавшимся, вообще не спавшим, подорвется с кровати и прошепчет (чтобы никого не разбудить): «Эврика!» Но пока что из вселенских подарков он смог только благополучно добраться до своей комнаты. Коридор был пуст, все разошлись по своим комнатам довольно скоро, чтобы позаботиться о вещах. Войдя внутрь, он бросил пакет с костюмом на пол возле кровати и замер посреди комнаты. Тишина. Секунда тишины, и от всего на свете его спасает это ощущение деперсонализации-дереализации. На несколько секунд, но это кажется вечностью. Как же ему хотелось остаться в таком состоянии навсегда. Он подошёл к окну, прислонился спиной к подоконнику, почти навалившись на него, и достал из кармана телефон. Секунды на размышления, ошибки и сомнения, из-за которых он печатал несколько раз и под давлением сомнения стирал и стирал текст и писал заново. Наконец-то удовлетворенный, он отправил сообщение Эрику:

«Костюм выбрал. Ты не поверишь, какого цвета галстук. Кевин чуть не получил инфаркт. Надеюсь, у тебя там всё окей. Соскучился. Люблю ´⁠ε⁠｀».

Ответ пришёл почти сразу, потому что он видел, что тот был в сети: «Теперь мне обязательно нужно это увидеть и желательно в офлайне. И посмеяться над Кевином. У меня всё нормально. Тоже скучаю. Очень. Люблю тебя больше всего)». Прочитав, он выключил телефон, прижал его ненадолго к сердцу и в таком положении подошёл, упал спиной на кровать и уставился в потолок. Мир вокруг двигался, дышал, но всё это проходило мимо него. Сквозь него. А он всё лежал и смотрел в потолок, почти не моргая, еле слышно и видимо поддерживая дыхание. И это было страшно. И намного хуже, чем если бы он плакал, кричал, расстроился и в конце концов танцевал под Бритни Спирс. Потому что то, что происходило внутри него, было тише, чем эта отрешённость от мира и глаз в потолок.