Эхо Берлинского Сбоя

***

Тея начала привыкать к новой «прошлой» жизни, как привыкают к поношенному пальто с чужого плеча — оно кололо шею и пахло чужими духами, но согревало. Она устроилась в небольшую прачечную самообслуживания на углу. Работа была механической и пыльной: заправлять баки, протирать иллюминаторы машин, слушать мерный гул центрифуг. Жить на что-то было нужно, а тратить деньги, которые исправно присылал «дядя» Ганс, казалось ей верхом цинизма. Иногда Тея сдавалась. Она сворачивалась на кровати, уткнувшись лицом в подушку, чтобы не слышать собственного всхлипа. Тоска по дому накатывала удушливой волной. Она плакала тихо, без надрыва. С каждым днём она всё глубже увязает в этом 2010 году, как в болоте. Берлин, обычно затянутый серой марлей облаков, вдруг умылся холодным, пронзительным солнцем. Лучи прорезали пыльный воздух кухни, высвечивая каждую царапину на старой столешнице, но сегодня это не раздражало. Тея стояла у окна, обхватив ладонями горячую кружку. Пар поднимался вверх, смешиваясь с золотистым светом, и на мгновение ей показалось, что мир вокруг стал чуть менее враждебным. Тея медленно прихлебывала кофе, щурясь от бликов на стекле. Она поймала себя на мысли, что ей нравится этот ритм. Она надела свои любимые джинсы, отметила, что лицо в зеркале выглядит чуть менее осунувшимся, и впервые за долгое время позволила себе улыбнуться собственному отражению. Просто так. Потому что кофе был вкусным, а на улице наконец-то не было дождя. Идиллия продлилась ровно до того момента, пока взгляд Теи не упал на календарь. Пятнадцатое октября. ​— Твою мать, сегодня же первый день! — кофе в кружке едва не плеснул ей на пальцы. Тея заметалась по комнате, едва не сбив стул. Она впихнула ноги в кеды, одновременно пытаясь найти вторую серьгу и чистую футболку. — Где этот грёбаный проездной?… Забросив в сумку первый попавшийся блокнот и ту самую визитку — на всякий случай, просто как талисман — она вылетела из квартиры, на ходу застегивая куртку. Дверь захлопнулась с глухим стуком, отрезая тишину и оставляя недопитый кофе остывать в лучах равнодушного солнца. Здание университета встретило Тею запахом старого камня, масляной краски и дорогого табака, который студенты курили прямо у входа, несмотря на все запреты. Это было массивное, слегка помпезное сооружение, которое словно смотрело на неё свысока своими высокими окнами. Тея стояла в холле, вертя в руках распечатку с расписанием. Она смотрела на стенды с работами выпускников — какие-то концептуальные инсталляции из колючей проволоки и пластика. Что я вообще здесь забыла? Тея сделала всего три шага в сторону широкой лестницы, когда мир внезапно сошел с оси. Боковым зрением она успела заметить лишь яркое пятно и копну растрепанных волос, а в следующую секунду мощный толчок в плечо выбил воздух из легких. Тея с глухим стуком приземлилась на пятую точку, приложившись затылком о массивную деревянную колонну. ​— Твою же… — прошипела она, зажмурившись от резкой вспышки боли. В глазах на мгновение заплясали искры, а в ушах зазвенело. Весь утренний настрой на «новую жизнь» рассыпался в одну секунду о холодный пол. — О боже! Прости, прости, прости! — раздался звонкий женский голос, в котором паника смешивалась с искренним раскаянием — Ты в порядке? Перед ней на полу сидела высокая, почти неестественно худощавая девушка. Из-под капюшона безразмерного худи выбивались коротко стриженные волосы вызывающего, ядовито-красного цвета. Они казались ярким пятном в этом сером холле. ​У незнакомки было удивительное лицо: тонкие, изящные европейские черты странным, почти магическим образом смешивались с мягким азиатским разрезом глаз. ​Она неловко потянулась к Тее, длинные пальцы дрогнули в воздухе, но она тут же отдернула руку, не зная, можно ли её трогать. ​— Жить буду, — Тея наконец открыла оба глаза и выдохнула, стараясь унять головокружение — Но затылок мне спасибо не скажет. Они собирали принадлежности в четыре руки — молча, если не считать сбивчивого дыхания незнакомки. Тея закидывала в пластиковый пенал цветные цилиндрики, стараясь не морщиться от каждого резкого движения головой. Девчонка двигалась быстро, почти лихорадочно, заталкивая эскизы обратно в папку. Когда последний маркер щелкнул внутри, они одновременно встали. ​— Слушай, еще раз прости! Я Лиза, кстати. Если увидишь меня в столовой — требуй с меня кофе, я серьезно! — она на ходу закинула лямку рюкзака на плечо и, не дожидаясь ответа, рванула вверх по лестнице — Удачи на парах! ​Красное пятно её волос скрылось за поворотом так же стремительно, как и появилось. Эхо чужих шагов быстро растворилось в гуле голосов, и наступила та самая странная тишина, которая бывает только после внезапного шума. ​Тея осторожно коснулась затылка. Кожа там горела, а под пальцами уже прощупывалась небольшая припухлость. Она глубоко вдохнула, чувствуя запах пыли и чужих духов. Она медленно пошла вдоль бесконечного ряда дверей, высматривая нужную цифру. «302». Ей просто нужно было зайти внутрь и сесть на самый дальний ряд. Стать частью массовки. Исчезнуть. Голос лектора доносился до неё словно сквозь слой ваты. Он говорил о пропорциях, о золотом сечении и о том, как форма диктует содержание. Тея честно пыталась записывать, но рука с ручкой замирала над бумагой. Она смотрела на затылки студентов — кто-то рисовал каракули на полях, кто-то клевал носом, а кто-то увлеченно стучал по клавишам ноутбука. Лекция закончилась, рассыпавшись звонком и грохотом отодвигаемых стульев. Тея вышла из университета вместе с потоком студентов. Но стоило ей сделать пару шагов из кабинета, как Тея почувствовала на себе взгляд. То самое чувство «взгляда в спину», которое невозможно спутать ни с чем другим. Тея свернула к витрине небольшого книжного, делая вид, что изучает новинки, а сама следила за отражением в стекле. Парень замер в паре метров от неё. Он был в меру привлекателен той самой небрежной, чуть хищной красотой: копна темных кучерявых волос, которые он явно не пытался усмирить, и прямой, испытывающий взгляд. На нем была простая темная куртка, но то, как он стоял — расслабленно, чуть перенеся вес на одну ногу — выдавало в нем человека, привыкшего наблюдать, а не быть наблюдаемым. Несколько секунд они просто смотрели друг на друга. Парень едва заметно усмехнулся — одними уголками губ, — словно оценил её выдержку. Затем, не произнеся ни слова, он так же непринужденно развернулся на пятках и зашагал в противоположную сторону. Тея постояла на месте еще полминуты, провожая взглядом его затылок, а затем просто пожала плечами. «Берлин полнится сумасшедшими», — пронеслось в голове. В конце концов, в городе, где кумиры миллионов ходят с дредами и в макияже, один кучерявый сталкер — это почти норма. Шишка на затылке всё еще ныла, и это беспокоило её куда больше, чем случайный парень с хорошим чувством дистанции. Столовая университета гудела, как растревоженный улей. Запах пережаренного масла, звон подносов и бесконечный трёп сотен голосов сливались в один навязчивый фон. Тея сидела за столом у самого окна, медленно ковыряя вилкой салат. Её взгляд был прикован не к тарелке, а к чистому листу блокнота. Она набрасывала варианты: резкие линии, много теней, возможно, что-то, что напоминало бы разбитое стекло под светом прожектора. Ей нужно было что-то, что зацепило бы его эго, но осталось бы искусством. Она оторвала взгляд от блокнота и лениво осмотрела зал. Студенты казались ей безликой массой, пока среди них снова не мелькнула та самая красная вспышка. ​— А я тебя ищу! — раздалось над самым ухом. Тея даже слегка вздрогнула, — Ну, как голова? Не отвалилась? Лиза — теперь, в более спокойной обстановке, она выглядела чуть менее взвинченной, но такой же яркой — с тихим стуком поставила перед Теей картонный стакан с кофе. От него шел густой пар, пахнущий корицей и жженым сахаром. ​— Считай, что это моя страховка от судебного иска за покушение на убийство, — Лиза бесцеремонно отодвинула чей-то брошенный поднос и уселась напротив, вытягивая свои длинные, обтянутые джинсами ноги — Удачно я на тебя наткнулась, а то совесть бы меня до вечера грызла. Тея посмотрела на стакан с кофе, потом на девушку. Красные волосы Лизы в искусственном свете столовой казались ещё ярче, почти флуоресцентными. В её движениях было столько хаотичной энергии, что Тее на мгновение захотелось отодвинуться, чтобы не попасть под этот электрический разряд. ​— Тея, — коротко отозвалась она, решив, что игнорировать кофе будет просто глупо. Тепло от стакана приятно согрело пальцы. ​Лиза кивнула, не сводя с неё любопытного взгляда, а потом бесцеремонно заглянула в её блокнот. Тея не успела его закрыть — карандашные наброски острых граней и теней лежали прямо перед глазами новой знакомой. ​— Ого — Лиза прищурилась, изучая штрихи — Для кого рисуешь? ​— Это для заказа, — ответила она, стараясь говорить максимально буднично — Один… знакомый попросил набросать варианты. Ничего особенного. Лиза понятливо улыбнулась. В этой улыбке не было издевки — скорее мягкое признание того, что у каждого есть свои маленькие тайны. Она аккуратно отодвинула локтем пустой поднос, освобождая место для кофе. — Понимаю, — она легко подмигнула Тее — Я сама иногда рисую такие штуки, что стыдно даже коту показывать. Главное, чтобы платили вовремя, да? Тея слабо улыбнулась в ответ и кивнула. Напряжение в плечах, которое преследовало её с самого утра, начало понемногу таять. Лиза не пыталась выведать подробности, и это молчаливое понимание было лучшим подарком, который Тея могла получить в этом шумном зале. ​— С этим не поспоришь, — Тея сделала глоток, чувствуя, как горячая жидкость согревает горло — Хотя иногда кажется, что никакие деньги не стоят той головной боли, которую приносят некоторые заказчики. Лиза хохотнула, откидываясь на спинку стула и закидывая руки за голову. Её ярко-красные волосы в свете ламп казались почти светящимися. ​— О, детка, добро пожаловать в мир искусства. Здесь либо ты продаешь душу за бесценок, либо рисуешь портреты чьих-то избалованных пуделей за бешеные тысячи. Третьего не дано, если ты, конечно, не новый Бэнкси. Бэнкси в 2010-м был на пике, а она сидела здесь, в Берлине, и готовилась рисовать обложку для парня, который, возможно, и был тем самым «избалованным пуделем», только с мировым именем и армией фанаток. Лиза допила свой кофе и с глухим стуком поставила пустой стакан на стол. Она мельком взглянула на настенные часы, которые равнодушно отсчитывали минуты до начала следующей лекции, и её лицо на мгновение стало сосредоточенным. Вся её хаотичная энергия будто сжалась в одну точку. ​— Ладно, Тея. Мне пора бежать, — она поднялась, поправляя лямку своего тяжелого рюкзака, набитого папками и красками — Рада, что ты не подала на меня в суд. И… насчёт твоих набросков. У тебя хороший штрих. Я надеюсь твоему заказчику понравится. Удачи. Тея ничего не ответила, лишь крепче сжала пальцами остывающий стакан. Слова Лизы повисли в воздухе, смешиваясь с шумом столовой и запахом дешёвого табака, тянущимся из открытого окна. Лиза широко улыбнулась — на этот раз почти по-детски, — махнула рукой и скрылась в толпе, снова превратившись в яркое красное пятно среди серых свитеров. В квартире было тихо. Той особенной, звенящей тишиной, которая бывает только в помещениях, где нет ни одной лишней вещи, напоминающей о жизни. Тусклый желтоватый свет выхватил из сумерек обшарпанную столешницу. На подоконнике стояла наполовину пустая пачка дешёвого печенья и кружка с засохшим ободком от чая. Тея замерла, прислушиваясь к звукам за стеной: там кто-то ругался на немецком, глухо бубнил телевизор, а снизу доносился визг тормозов. Она была здесь. В прошлом. Окружённая людьми, которые ещё не знали, как изменится мир, и вещами, которые скоро станут винтажным мусором. Тея отложила ручку и с сухим хрустом потянулась на стуле, выгибая затекшую спину. Позвонки отозвались глухим протестом. Взгляд упал на мобильный телефон, лежащий на краю стола. На экране мигало новое сообщение от Лизы. Они сблизились как-то незаметно. Лиза стала её единственным проводником в реальность, где люди смеются, красят волосы в безумные цвета и не ждут конца света каждый чертов день. Тея поднялась и подошла к шкафу. Петли скрипнули, обнажая её небогатый гардероб: несколько свитеров, пара джинсов — всё практичное, серое, не бросающееся в глаза. Она выбрала объемную худи и старую куртку. Ей нужно было выйти. Стены этой квартиры иногда начинали давить так сильно, что казалось, будто потолок медленно опускается, стремясь раздавить её, как случайное насекомое. Парк рядом с домом в это время года выглядел заброшенным и серым, но именно это Тее и нравилось. Там не нужно было притворяться. Она вышла из подъезда, вдыхая колючий осенний воздух. Вечерний Берлин кутался в сизый туман. В парке было безлюдно, только редкие прохожие спешили домой. Тея медленно побрела по дорожке, усыпанной прелой листвой. Под ногами хрустело — звук, который в этой тишине казался неестественно громким. Она зацепилась взглядом за старую телефонную будку на углу парка — ярко-жёлтую, обклеенную обрывками афиш и какими-то полузабытыми лозунгами. В её «настоящем» такие уже давно стали либо арт-объектами, либо просто исчезли, уступив место пустоте. А здесь в ней стоял мужчина и, активно жестикулируя, что-то доказывал невидимому собеседнику, накручивая на палец чёрный спиральный провод. Тея свернула на боковую аллею, где старые липы смыкались кронами, создавая подобие готического свода. Она остановилась у чугунной ограды, покрытой тонким слоем инея. Тишина здесь была густой, прерываемой лишь далеким гулом электрички. В этом городе всё было пропитано историей, но Тею пугало то, что она знала эту историю наперед. Она знала, какое здание снесут через пять лет, и знала, что этот парк скоро перестроят. Одна горячая слеза скатилась по щеке, оставляя влажную дорожку на замерзшей коже, за ней — вторая. Это была тихая, изматывающая тоска по родителям, которые сейчас, в этом времени, возможно, где-то совсем рядом, но не знают о её существовании. По своей комнате, по музыке в беспроводных наушниках, по всему тому, что составляло её «настоящее». Секундная слабость накрыла её с головой, заставляя плечи мелко дрожать. Она достала из кармана телефон. На экране всё еще висело сообщение от Лизы — короткое, дурацкое, полное смайликов и жизни. «Тея, завтра после пар идём пить худший кофе в Берлине, я угощаю!» Тея медленно вытерла слезы рукавом куртки, размазывая их по лицу. Она шмыгнула носом и, глядя на мерцающий экран, вдруг слабо, но искренне улыбнулась. Она не сдастся. Она найдет способ вернуться, но пока она здесь — она будет жить. Назло времени, назло судьбе. Тея спрятала телефон и уверенным шагом направилась к выходу из парка. Улыбка всё еще едва заметно трогала её губы.

***

Тяжелые шторы были задернуты, хотя за окном еще вовсю светил день. Том лежал на кожаном диване, закинув ноги на спинку, и лениво перебирал струны неподключенной гитары. Резкий, сухой звук металла о металл резал тишину. Напротив него, в глубоком кресле, свернулся Густав, невидящим взглядом уставившись в экран телевизора, где на беззвучном режиме мелькали какие-то новости. Георг в другом конце комнаты вяло переписывался по телефону с кем-то, то и дело срываясь на приглушенный мат. ​— Да убери ты эту гитару, Том. Мозг уже плавится, — подал голос Билл. Он стоял у панорамного окна, пытаясь разглядеть что-то в щель между шторами. Том даже не повернул головы. Под кожей на его виске пульсировала вена — верный признак того, что «робот» внутри него тоже начинает перегреваться от этого вынужденного безделья. — А ты не слушай, Билл. Глядишь, и плавиться будет нечему, — лениво бросил Том, извлекая очередной диссонирующий аккорд. — Нам нужно выходить, — Билл ткнул пальцем в сторону зашторенного окна, за которым гудел Берлин — Мы здесь как в склепе. Наш продюссер скоро начнет заколачивать двери снаружи, чтобы мы окончательно не сошли с ума на глазах у прессы. Том замер, придавив струны ладонью. Сухой лязг металла оборвался. Он медленно перевел взгляд на Билла, который продолжал стоять у окна, вцепившись тонкими пальцами в край тяжелой шторы. — Выйти? Билл, ты же знаешь, стоит нам высунуть нос, как эти стервятники снаружи облепят нас быстрее, чем мухи свежий труп. Билл не шелохнулся. Он продолжал гипнотизировать щель между шторами. В его голове всё еще пульсировал гул того выступления — не музыка, а именно этот нечеловеческий, первобытный рев толпы, который обычно подпитывал его эго. Но сегодня внутри было пусто. Как будто кто-то выкрутил ручку громкости на ноль, оставив только сухой звон в ушах. Он вспомнил её. Его бесило то, как она на него смотрела. В её льдистых глазах не было благоговения — там была насмешка. Чистая, концентрированная, как спирт в дешёвом баре. — Билл, ты спишь стоя, что ли? — голос Тома прозвучал у самого уха, вырывая его из оцепенения. Билл резко отпрянул от окна, задергивая штору окончательно, погружая комнату в полный мрак. Ткань тяжело колыхнулась, отсекая Берлин, толпу и тот раздражающий свет, который только что препарировал его лицо. — Не сплю я, — огрызнулся Билл, поправляя футболку. Он окинул парней взглядом, в котором не было и капли того тепла, что фанаты привыкли видеть в телепередачах — Я пойду к себе. Нужно привести мысли в порядок и заняться делами. Он не уточнил, какими именно. В его понимании «дела» могли означать что угодно: от яростного вычеркивания строк в блокноте до долгого созерцания собственного отражения в поисках того самого «принца», который не дает осечек. Билл вышел, не оборачиваясь, оставив после себя шлейф дорогого парфюма и тяжелое чувство недосказанности. Густав, до этого молча наблюдавший за этой сценой, тяжело вздохнул и поднялся с кресла. Его добродушное лицо сейчас казалось серым от усталости. — Раз уж «король» удалился в свои покои, я тоже пойду, — он кивнул Георгу и Тому — Попробую поспать пару часов, пока телефон снова не раскалился. Зовите, если пиво всё-таки доедет. Дверь за ним тихо щелкнула. В комнате остались только двое. Том снова сполз на диван, глядя в потолок, а Георг продолжал сидеть в углу, задумчиво вертя в руках незажженную сигарету. Том лениво повернул голову к Георгу. В полумраке его дреды казались спутанными змеями. — Видал его? — Том криво усмехнулся, кивнув на дверь, за которой скрылся брат — Его штырит не по-детски. Георг медленно, почти ритуально, достал из пачки сигарету и зажал её в губах, наконец-то щелкнув зажигалкой. Огонек на мгновение осветил его сосредоточенное лицо, прежде чем кончик сигареты загорелся ровным оранжевым углем. Первая затяжка была самой долгой. Том, всё так же валяясь на диване, скосил на него глаза. На его губах заиграла та самая колючая усмешка, с которой он обычно начинал свои издевательства. — Георг, ты же в курсе, что в этом доме курить нельзя? — протянул он, не меняя позы — Штраф такой, что на него можно купить небольшую африканскую деревню. Георг медленно выпустил струю дыма прямо в сторону телевизора, даже не повернув головы. — Я здесь заперт уже вторые сутки, Том. Либо я курю, либо я начинаю проверять на прочность чью-то голову — ровным, низким голосом ответил он. Том хмыкнул. Этот ответ его вполне устроил. Он рывком поднялся с дивана — его движения были быстрыми и бесшумными, как у кота. Сначала он дошел до двери и с сухим щелчком провернул замок, отсекая их от коридора и возможного визита персонала. Затем он подошел к Георгу и, не говоря ни слова, нагло выхватил пачку прямо из его рук. — Ну, раз уж мы решили пойти против системы, — Том ловко вытряхнул одну сигарету и сунул её в зубы, — грех оставлять тебя одного в этом преступлении. Он прикурил от зажигалки Георга, глубоко затянулся и выдохнул дым в потолок, прищурив глаза. — Я вот о чем думаю… — начал Том, слегка щурясь от едкого дыма. Он перекатил сигарету из одного угла рта в другой, не сводя глаз с Георга — мне как-то то за братца неспокойно. Эти последние дни он будто замыкнулся в себе. И это пиздец как бесит. Георг медленно откинул голову на спинку кресла и уставился в потолок, где в свете тусклой лампы лениво плавали сизые кольца дыма. — Иногда я думаю, что ты его нянька, Том — голос Георга звучал глухо и монотонно, как шум дождя за окном — Может у тебя паранойя? Билл всегда такой. Хватит придавать этому значения, будто это первый раз. Расслабься. Том резко повернул голову, и его взгляд стал тяжелым, почти осязаемым. В воздухе отчетливо запахло назревающим конфликтом. Георг вздохнул, медленно сел ровно, стряхивая пепел в пустую банку из-под колы, и посмотрел на Тома в упор, начиная объяснять буквально «по пальцам», как непонятливому ребенку. — Я имею ввиду, что хватит его опекать. Сколько я вас знаю, так ты всегда над его душой стоишь. Пожизненно. Просто оставь. Ему надо побыть наедине с собой, как обычно он умеет это делать и всё сразу приходит в норму. В коридоре послышался приглушенный шум, а затем короткий, настойчивый стук в дверь. Доставка. Он вдруг почувствовал странный прилив азарта. Он вспомнил, как Билл бесился, когда они в прошлый раз до рассвета орали над тупыми ужастиками, и на его губах расплылась наглая, почти детская улыбка. — Ладно, философ хренов, — Том резко поднялся, затушив окурок прямо о край пустой банки — Кончай свои нравоучения. Ты сегодня зануднее нашего бухгалтера. Давай, шевели задницей. Доставай те диски со страшилками, которые мы купили в аэропорту. Георг замер с открытым ртом, явно собираясь спросить, с каких это пор Том стал таким фанатом кинематографа в три часа дня, но Том уже щелкнул замком и скрылся в коридоре, оставив дверь приоткрытой. Георгу ничего не оставалось, как подчиниться. Он тяжело вздохнул, глядя на пустую дверь, и начал лениво копаться в груде вещей у телевизора. — Как был придурком, так и остался… — пробурчал он себе под нос, выуживая из-под журналов коробку с диском, на котором была изображена какая-то окровавленная маска. В конце концов, это было лучше, чем сидеть в тишине и ждать, пока Билл решит выйти из своей добровольной ссылки. На экране разворачивалась очередная сцена, достойная премии за самый нелепый сценарий десятилетия. Главная героиня, обливаясь картинными слезами, пыталась спрятаться от маньяка в шкафу с прозрачными дверцами. — Нет, ты посмотри на эту гениальную бабу! — Том едва не подавился пивом, указывая пальцем на телевизор — Она серьёзно думает, что он её там не заметит? Георг, который к этому моменту уже прикончил половину пачки чипсов, согнулся пополам от хохота. Его обычно невозмутимое лицо покраснело, а плечи мелко дрожали. — Самое смешное, что маньяк сейчас пойдёт на кухню за бутербродом, а не к ней. И точно. Экранный убийца в дурацкой маске из папье-маше застыл перед шкафом, постоял секунду и, издав утробный рык, развернулся и ушел в другую сторону, споткнувшись о ковер. Гостинная наполнилась таким диким, неконтролируемым ржачем, что, казалось, стены должны были треснуть. В этот момент дверь в гостиную тяжело отворилась. На пороге возник Густав. Его вид меньше всего напоминал о звездном статусе: мятая футболка, всклокоченные волосы и лицо человека, который тщетно пытался уснуть в эпицентре землетрясения. Он замер, щурясь от резкого света телевизора. — Вы издеваетесь? — голос Густава прозвучал глухо, с отчетливой ноткой раздражения — Я в соседней комнате слышу каждое слово этого дерьмового фильма. Он сделал шаг в комнату, и его взгляд тут же упал на ковер. Там, среди разбросанных пакетов от чипсов, сиротливо валялись пустые бутылки из-под пива. Бутылки, уже лишенные этикеток, тускло поблескивали в полумраке. — Блять… — выдохнул он, и в этом коротком ругательстве было больше усталости, чем злости — Вы серьезно? Высосали всё в два горла и даже не подумали, что я тоже человек? Георг лишь вяло махнул рукой в сторону экрана, не в силах перестать улыбаться, а Том, пошатываясь, сел прямо. Эффект от выпитого уже начал брать свое: движения стали плавными, а взгляд — расфокусированным. Он посмотрел на Густава, нагло осклабился и небрежным жестом похлопал по свободному месту на диване рядом с собой. — Да ладно тебе, Густ… не зуди, — протянул Том, едва выговаривая слова — Мы тебе там одну вроде оставили. В холодильнике. Или нет. Иди сюда. Тут такое кино… шедевр мирового дебилизма. Густав еще пару секунд стоял неподвижно, переводя взгляд с Тома на Георга. В воздухе пахло пережаренным тестом, дешевым табаком и чем-то неуловимо домашним, чего им так не хватало во время бесконечных перелетов. Злость медленно выветрилась, сменившись привычной покорностью перед этим безумием. — Вы придурки, — буркнул он, проходя вглубь комнаты — Оба. Взяв с подноса холодный кусок заветренной пиццы, Густав уставился на экран, где убийца в маске как раз пытался завести бензопилу, запутавшись в собственном плаще. Время в задымленной гостиной тянулось тягуче, как расплавленный сыр. Дешевые ужастики сменились чем-то более претендующим на «эротический триллер» — из тех, что крутят глубокой ночью, когда цензура уже спит. На экране камера медленно скользила по обнаженной спине актрисы, замирая на изгибе бедра. Атмосфера в комнате мгновенно изменилась. Смех затих, сменившись тяжелым, тягучим молчанием, которое бывает только в чисто мужской компании, когда наступает тот самый момент. Том, развалившийся на диване с очередной бутылкой, прищурился. — О-о-о, посмотрите на эти ракурсы, — протянул он, подавшись вперед и не отрывая взгляда от экрана — Режиссер явно знал, на что я буду дрочить сегодня ночью… Георг, спорим на сотку, что этот хмырь в кадре сейчас кончит раньше, чем успеет расстегнуть ей лифчик? Договорить он не успел. Уверенная рука Георга подхватила тяжелую декоративную подушку, и через мгновение та с сочным звуком приземлилась прямо в наглую физиономию Тома. — Заткнись уже, озабоченный, — проворчал Георг, пока Густав рядом коротко и ехидно прыснул в кулак — Ты хоть на минуту можешь выключить в себе режим мартовского кота? Дай фильм досмотреть. Пиво делало свое дело, размывая границы приличий и серьезности. На экране героиня уже вовсю стонала в объятиях того самого «хмыря», и в комнате снова повисла тягучая тишина. Титры «эротического шедевра» лениво поползли вверх под заунывную музыку. В комнате стало ощутимо прохладнее — то ли от кондиционера, то ли от того, что алкогольный запал начал понемногу выветриваться. — Ну и муть, — подытожил Густав, разминая затекшую шею — Мы потратили полтора часа на то, чтобы посмотреть, как двое бездарностей изображают страсть. Я ухожу спать. — Сидеть, — Том лениво выставил ногу, преграждая путь. Он уже копался в стопке дисков, шурша пластиковыми коробками. Его глаза лихорадочно блестели — Это была разминка. Для детского сада. У меня тут есть кое-что… мне один знакомый подогнал. — Том, кончай, — Георг поморщился, глядя на часы — Скоро рассвет. Нам завтра, точнее уже сегодня, нужно быть в форме. Если Билл увидит наши рожи с синяками под глазами, он устроит истерику. — Билл переживет, — Том выудил диск в черной обложке без единой надписи, только с каким-то корявым символом в центре. Гостиная погрузилась в полную темноту, которую прорезал лишь холодный, голубоватый свет от телевизора. На экране не было музыки — только тихий, сводящий с ума шелест помех, от которого по коже невольно поползли мурашки. В гостиной стало невыносимо тихо. Даже хруст чипсов смолк. Густав сидел, вцепившись в край подушки, а Георг, казалось, вообще перестал дышать, вглядываясь в серые тени на экране. Том чувствовал, как по спине пробежал неприятный холодок. Алкогольная расслабленность испарилась, оставив после себя обостренные чувства и липкий страх. В какой-то момент ему показалось, что воздух в комнате сгустился. Что-то холодное, едва ощутимое, скользнуло по его плечу. Том подскочил на диване так, будто его ударило током. Бутылка в его руке опасно наклонилась, едва не залив ковер. ​— Блять! — выпалил он, оборачиваясь во тьму — Георг, ты завязывай с этими приколами. Не смешно нахер. ​Георг медленно повернул голову к нему. Его лицо в голубоватом отсвете телевизора выглядело как восковая маска. ​— Ты о чем, придурок? — прошипел Георг, и в его голосе не было ни капли насмешки, только чистое, незамутненное раздражение, смешанное с испугом — Я с места не двигался. В момент, когда из темноты резко выскочила искаженная маска, Том, вопреки своим словам о «стальных яйцах», неосознанно подался в сторону, сокращая дистанцию. Он буквально вжался в бок Георга, ища хоть какую-то опору в этой вязкой темноте. Георг, и без того взвинченный фильмом до предела, почувствовал, как чье-то плечо настойчиво вжимается в его руку. Он дернулся так, будто к нему прикоснулся сам маньяк с экрана, и едва не выронил пульт. ​— Ты че, вкрай загнался?! — Георг с силой толкнул Тома локтем, отпихивая его от себя — Отвали! Ты мне еще на колени залезь и за сиську схватись для храбрости, Том. Густав на другом конце дивана втянул голову в плечи. — Заткнитесь оба… — пробормотал он, не отрывая глаз от экрана. Том едва не свалился с дивана от толчка, но это столкновение с реальностью — костлявым локтем Георга и его матом — немного привело его в чувство. ​— Да пошел ты… — огрызнулся Том, возвращаясь на свое место и пытаясь придать лицу невозмутимый вид — слишком много чести для тебя Георг. Камера медленно приближалась к приоткрытой двери подвала, из-за которой доносился едва уловимый скрежет. В гостиной воздух, казалось, превратился в свинец. Том сидел, вцепившись пальцами в обивку дивана так, что побелели костяшки. Георг замер, вытянув шею, а Густав почти скрылся за своей подушкой. ​Секунда. Вторая. Звук на экране оборвался. Вот-вот должен был грянуть финал… ​— Бу. Тихий, вкрадчивый голос раздался прямо над их ушами, из густой тьмы за спинками дивана. ​Эффект превзошел все ожидания. ​Густав, не издав ни звука, просто мешком повалился с дивана на пол, запутавшись в собственных ногах. Георг дернулся так сильно, что едва не вывихнул шею, но Том превзошёл сам себя. С коротким, паническим выдохом он, запутавшись в собственных дредах и конечностях, буквально взлетел на Георга, пытаясь то ли прикрыться им, то ли просто слиться с мебелью. ​В комнате вспыхнул свет, больно ударив по привыкшим к темноте глазам. В дверном проеме, прислонившись к косяку, стоял Билл. На его лице играла абсолютно самодовольная, порочная улыбка. Он выглядел безупречно даже в домашнем, будто и не было тех часов, что он провел в запертой комнате. ​— Боже… — Билл согнулся пополам, заходясь в беззвучном, а затем и в полный голос смехе — Вы бы видели свои лица! Он выпрямился, победно вскидывая руку, в которой зажат телефон. Экран тускло блеснул, отражая их перекошенные от испуга физиономии. — Ну это точно на память! Это видео я буду пересматривать стабильно раз в месяц — прокричал Билл сквозь смех. В комнате на мгновение повисла тишина, прежде чем до парней дошел масштаб катастрофы. ​— Сука, Билл, удали немелленно! — Том первым сорвался с места, хватая ту самую злополучную подушку. ​— А ну иди сюда, мелкий засранец! — Георг, зарычав, подхватил вторую. ​Густав, который только-только поднялся с пола, не раздумывая, схватил декоративный валик с кресла. Атака была массированной. ​Билл, взвизгнув от восторга и азарта, ловко увернулся от первой подушки, которая с глухим звуком врезалась в стену. Он бросился вглубь гостиной, лавируя между мебелью с грацией испуганного, но очень довольного оленя. ​— Не поймаете! — дразнился он, заливаясь смехом и перепрыгивая через пуфик — У меня теперь есть компромат на всю жизнь! ​Подушка от Георга прилетела ему прямо в лопатки, но Билл лишь пригнулся и прибавил ходу. Том пытался отрезать ему путь к коридору. Гостиная превратилась в поле боя: летали перья, падали пустые коробки, а воздух сотрясался от их криков и честного, не вымученного смеха. Они еще не знали, что эта минута была их последним общим убежищем. Безобидное время истекло.