Эхо Берлинского Сбоя

***

Лёд под ногами — как тонкое стекло над бездной. Чёрное. Немое. Один режет его в кровь. Слишком быстро. Шаг — толчок — хруст. Он скользит, пытается высечь искры из замёрзшей воды, заставить её гореть. Скользит, насилует этот холод, пытается высечь искры из замерзшей воды, заставить ее гореть. Ветер в лицо — как пощечина. Глаза сухие. Зубы сжаты до звона. Ему нужно быстрее. Ему нужно сломать этот ритм, перекричать тишину, доказать, что он сильнее этой ебаной пустоты под лезвием. А рядом — другой. Шаг вперёд — как падение в темноту. Что под ногами? Трещина? Глубина? Неизвестность дышит снизу, сквозь матовую толщу, тянет склизкие руки к лодыжкам. Скорость пугает. Остановка — убивает. Руки раскинуты, пальцы судорожно ловят пустой, морозный воздух, пытаясь удержать ускользающий контроль. Но контроль — это миф. Рваный круг. Опять. И опять…

Билл не помнил её имени. Какая-то из тех, что просачиваются за кулисы через охрану, оставляя после себя шлейф слишком сладких духов и липкое обожание в глазах. Обычно он их не замечал, но сегодня внутри было слишком тесно. Ему нужно было заземлиться. Грубо, быстро, в обход мозгов. В комнате горела всего одна лампа, отбрасывая на стену уродливую, изломанную тень. Билл толкнул её на кровать, не тратя времени на прелюдии, которые ему были неинтересны. Он сорвал с себя рубашку, в полумраке его ребра казались решеткой клетки, в которой билось что-то разъяренное. — Заткнись, — выдохнул он ей в самые губы, когда она попыталась что-то прошептать. Он взял её жестко, с той самой беспардонной властью, которой обычно истязал микрофонную стойку. Пальцы впились в её бедра, оставляя багровые отметины — завтра они расцветут синяками, как клеймо его дурного настроения. Каждый толчок был хлестким, рваным, выбивающим воздух. Извращение. Он вжимал эту девчонку в матрас, чувствуя её податливость. Его дыхание стало тяжелым, свистящим. Кожа горела. Финал накрыл его. Билл отстранился почти мгновенно. Сел на краю кровати, тяжело дыша, и потянулся к пачке сигарет на тумбочке. Девчонка что-то лепетала сзади, пытаясь дотянуться до его плеча, но он дернул лопаткой, сбрасывая её руку, как назойливое насекомое. Щелчок зажигалки. Первый затяг обжег легкие, принося секундное оцепенение. В голове было пусто, но где-то на периферии сознания всё еще пульсировал ритм. — Собирайся, — бросил он в темноту, не оборачиваясь — Машина будет ждать внизу через десять минут. Она шелестела одеждой за спиной, суетилась, пытаясь собрать остатки своего достоинства вместе с кружевным бельем. Билл чувствовал её взгляд — преданный, влажный, собачий. Пустышка. Ему было тошно от того, как легко считывался её план: завтра она будет захлебываться восторгом в трубку подругам, смакуя детали и хвастаясь тем, что спала с «тем самым» Каулитцем. Дверь тихо щелкнула. Она ушла. Билл с силой затушил сигарету о край дорогой пепельницы и плашмя рухнул на кровать, прямо на еще не остывшие простыни. Потолок медленно вращался в табачном дыму. В висках стучало. Сквозь пелену алкоголя и усталости выплыло лицо. Тот парень из клуба. Белокурый, с острыми скулами и глазами, которые смотрели на Билла без тени этого липкого обожания. Он стоял у стойки, едва заметно улыбаясь. На секунду ему показалось, что на месте этой девчонки мог бы быть он. Очаровательный, гибкий мальчик, который не стал бы лепетать нежности, а вцепился бы в плечи до крови. С ним было бы… честнее. Резче. Билл резко распахнул глаза и сел, запустив пальцы в спутанные волосы. Мерзко. Его передернуло от внезапного приступа брезгливости к самому себе. Он ненавидел слабость в любом проявлении, а эта тяга к кому-то, кто мог бы стать его отражением, а не подстилкой, пугала его больше. Он встал, на ходу сбрасывая одежду, и толкнул стеклянную дверь душевой. Ледяная вода обрушилась на плечи, заставляя кожу мгновенно покрыться мурашками. Жёсткие струи били в лицо, пока дыхание наконец не выровнялось. Когда пар заполнил кабину, а кожа стала болезненно-розовой от контраста температур, движения замедлились. Мыльная пена скользила по впалому животу, обволакивала бёдра. Он закрыл глаза, прислонившись лбом к холодному кафелю. Его рука почти неосознанно опустилась ниже. Пальцы лениво прошлись по напряженной плоти, вызывая мимолетную, тягучую волну жара, которая тут же разбилась о холодный рассудок. Кровь тяжело пульсировала под кожей. Развязка была близко — стоило лишь шевельнуться… — Ну его нахер. Ему не нужен был секс, ему не нужна была дрочка. Ему нужно было, чтобы мир вокруг перестал быть таким чертовски предсказуемым и при этом таким непостижимо сложным. Чувственность момента мгновенно сменилась глухим раздражением. Эта рутина, эта попытка получить жалкую дозу эндорфинов сейчас казалась ему такой же жалкой, как и девчонка, ушедшая десять минут назад. Он вышел из душа, не вытираясь, позволяя каплям воды прочерчивать дорожки по татуировкам. Стёр влагу с зеркальной поверхности, и на него взглянул человек, который всё ещё не знал, как заткнуть то, что билось у него под ребрами. Он прошел в гостиную, не зажигая света. Огромные панорамные окна в пол превращали ночной город в светящуюся карту, где миллионы людей жили своей понятной, предсказуемой жизнью. Билл плеснул себе виски в первый попавшийся стакан, даже не глядя на этикетку. Стеклянный лёд звякнул о дно с каким-то жалобным, надрывным звуком. Творчество было его единственным легальным наркотиком, единственным способом превратить внутренний хаос в стройный ряд образов. Раньше это его спасало. Он взял один из листков и скомкал его, чувствуя, как плотная бумага сопротивляется под пальцами. Где-то в другом крыле был Том — он знал это по едва уловимому ощущению присутствия, которое связывало их крепче любых телефонных звонков. Билл хотел пойти к нему, просто сесть рядом и молчать, как они делали это в детстве, но что-то его останавливало. Гордость? Или страх, что даже Том увидит эту трещину, которая поползла по его броне? Он включил проигрыватель. Тихая, тягучая виниловая музыка наполнила комнату, смешиваясь с шумом ветра за окном. Билл опустился в кресло, вытянув длинные ноги. Будет сидеть так до рассвета, пока город не начнет просыпаться, заставляя его снова надеть маску того самого Билла Каулитца, у которого всегда всё под контролем. Густав проснулся в шесть утра — привычка, которую не смогли убить ни туры, ни бесконечные ночные сессии. Он быстро натянул спортивки, нащупал на комоде кепку и черную маску. В таком виде он был просто очередным безликим бегуном, одним из тысяч тех, кто пытается сжечь адреналин в парках Берлина до того, как город захлебнется в пробках. Настроение было на редкость ровным. Густав спустился на кухню, налил стакан ледяной воды и выпил его залпом, чувствуя, как организм просыпается. Запасные ключи остались в гостиной — он отчетливо помнил, как бросил их на консоль вчера вечером. Дверь поддалась от толчка. Проигрыватель всё ещё крутил пластинку, но игла давно застряла в финальной канавке, издавая мерный, гипнотический треск. В кресле развалился Билл. Халат едва держался, окончательно разойдясь и обнажая тощую грудную клетку. Ноги были бесстыдно растопырены. Тяжёлое, безвольное в таком отупении достоинство Билл выставил напоказ вместе с татуировками. На столе рядом чернела пустая бутылка виски и лежал перевёрнутый стакан, от которого по дереву расплывалось липкое пятно. Густав отвёл взгляд. Желчный привкус увиденного — этой смеси порочности и абсолютного бессилия. Игнорируя выставленную напоказ бледную кожу, Густав дошёл до углового шкафа. Тяжёлое шерстяное покрывало легло поверх бесстыдной наготы, спрятав Билла по самые плечи. Ладонь замерла в сантиметре от чужого тела. Густав помедлил, но так и не решился на это прикосновение. Шаг к консоли, чтобы прекратить этот бесконечный, зацикленный треск проигрывателя. Пальцы легли на холодный металл, возвращая в комнату тишину. Густав молча покинул гостиную.

***

Тяжелая стопка матовой бумаги формата А3 едва не закрывала Тее обзор. Пальцы сводило от напряжения, а верхние листы то и дело норовили соскользнуть от каждого шага по глянцевому полу коридора. Это бесило. Мало ей было прессинга со стороны Йоста, так она еще умудрилась ввязаться в чужую рутину, безропотно согласившись разгрузить архив. Чтобы она еще хоть раз в жизни решила кому-то помочь в этом чёртовом здании — никогда. Она сделала ещё пару шагов, толкая коленкой массивную дверь. Тяжесть в руках резко уменьшилась. — Давай помогу, пока ты тут всё не уронила, — раздался приземлённый голос. Густав уверенно перехватил добрую половину макулатуры, даже не дожидаясь её ответа. — Спасибо, — Тея чувствовала, как затёкшие плечи наконец опускаются — Ещё пара метров, и я бы устроила здесь локальный апокалипсис. — Я заметил — Густав коротко усмехнулся, выравнивая листы в руках — Куда нести? — В дальнюю переговорную. Йост просил подготовить планшеты для летучки. Шаги глухо тонули в ковровой дорожке. Тея мазнула по спутнику быстрым взглядом и поймала себя на мысли, что за последние недели Густав как-то неуловимо, но уютно изменился. Волосы немного отросли, мягкими прядями ложась на затылок, а на переносице забавно съехали очки в тонкой оправе. Из-за широких плеч и домашней, неторопливой манеры двигаться, он сейчас казался огромным, тёплым медведем. Рядом с ним было спокойно. Хотя сквозь эту мягкость на секунду проглядывало и другое — за последнее время он явно стал более подтянутым. Удивительно, как в одном коллективе с двумя ядовитыми, поджарыми хищниками мог уживаться человек, способный вызывать столь мирные ассоциации. — Ты чего? — Густав поправил дужку очков свободным пальцем, поймав её взгляд. — Ничего, тяжелый месяц у меня выдаётся, Густав — Тея едва заметно улыбнулась, утыкаясь носом в край своей стопки — я совершенно не была готова столько работать. — А к этому нельзя подготовиться, — Густав аккуратно опустил свою часть стопки на полированный стол и выпрямился, засунув руки в карманы — для нас считается нормой не спать сутками, жрать энергетики и при этом работать так изо дня в день. Тея с тихим стуком сбросила свои листы рядом. Плечи мгновенно заныли от резкого расслабления. Она опёрлась ладонями о край стола, разглядывая хаотичные наброски на верхнем плакате. — Завидую я тебе, Густав, — Тея горько усмехнулась, не отрывая взгляда от бумаг — Мне бы твой настрой и эту бронебойную выдержку. — Это просто привычка. Когда тебя годами полощут в прессе, волей-неволей становишься жёстче, — Густав окинул её взглядом, задержавшись на уставшем лице и растрёпанных волосах — Но ты не переживай. У тебя этой шкуры пока нет, Тея. Маленькая ещё. Тея шагнула вперёд и без злости, но ощутимо ткнула его кулаком в широкое плечо. — Да иди ты! Будто ты у нас всё знаешь, философ хренов. Густав от её толчка даже не покачнулся. Быстро перехватил её за запястье, не давая ударить еще раз, и слегка потянул на себя, нарушая её баланс. — Эй, полегче, я вообще-то тебе бумагу помогал тащить. Где твоя благодарность Тей? Тея попыталась вырвать руку, но он держал крепко, хоть и бережно. Она сощурилась, наступая ему прямо на носок кроссовка. — Отпусти, а то я за себя не ручаюсь. Перекусаю твои барабанные палочки, Шефер. — Ого, какие мы грозные, — Густав со смехом поднял руки вверх, сдаваясь и отпуская её — Георг прав, с творческими людьми лучше не связываться, вы опасные. Тея победно крикнула «да!», поправляя воротник кофты, но улыбка уже вовсю лезла наружу, разрушая её напускную суровость. Она шутливо пригрозила Густаву пальцем. Дверь переговорной открылась без предупреждения. Том спорил со следующим за ним Георгом, но оба мгновенно замолчали, уткнувшись глазами в Тею со сбитым дыханием и смеющегося Густава со съехавшими очками. ​— Оу, кажется, мы прервали особо важный момент — протянул Георг, скрестив руки на груди. Том отреагировал иначе. Вальяжная поза неуловимо изменилась: едва заметно подобрались плечи, а в чёрных глазах промелькнул холодный расчёт. — Тея, я не знал, что ты знаешь такую мимику. Обычно ты ходишь как кислый лимон. Недавнее тепло сошло на нет. Под этим чёрным взглядом лицо Теи привычно окаменело, теряя любые живые эмоции. — Специально для тебя берегу, Каулитц. Чтобы контраст ярче был, — сухо бросила она. Том перегораживал проход, но она даже не замедлила шаг. Прошла напролом, намеренно и ощутимо задев его плечом. Том лишь слегка покачнулся, провожая её нечитаемым, замершим взглядом, пока дверь со звонким стуком не захлопнулась. Георг подошёл к Густаву с широкой ухмылкой, выразительно кивая на выход. Мол, ну ничего себе у вас тут страсти. Густав просто уткнул массивную ладонь ему в щёку и отпихнул наглую физиономию в сторону. — Не начинай, говорю сразу. Том проводил закрывшуюся дверь долгим, потяжелевшим взглядом. Внутри у него копошилось скверное, зудящее чувство, которое он сам себе ни за что бы не озвучил. Настоящая. И эта её живая, тёплая улыбка досталась Густаву, который пальцем ради этого не пошевелил. — Хорош языком трепать, — грубо отрезал Том, одёргивая куртку — пошлите, пока Билл истерику не закатил. Связываться никто не рискнул. Подставляться под удар Тома — себе дороже. Георг коротко хмыкнул и дёрнул плечом, умывая руки. Переговорная осталась позади, они молча двинулись следом.

Эта ебучая духота уже просто плавила мозги. Том сидел на высоком стуле, низко опустив голову. Дреды свисали вперёд, полностью закрывая лицо, но по тому, как слепо и зло дёргались пальцы на грифе, угадывалось крайнее напряжение. Перегруженный звук гитары то и дело срывался на визг, резал слух. Нужная сцепка — грязный, качающий ритм из головы — никак не давалась. — Не то. Вообще не то. Густ, ты куда спешишь? Ты мне весь квадрат ломаешь. — Я не спешу, Том. Это ты загоняешь темп, потому что злишься. Том сбросил ремень гитары через голову и резко ставя инструмент на стойку. Металл жалобно звякнул. — Мы топчемся на одном месте. Этот трек должен выжигать, а у нас получается какая-то вялая каша для радио. еорг устроился на диване в углу, глухо дёргая толстую струну баса. — Да ладно тебе, Томми. Наш Густ сегодня просто мыслями не здесь. Обрастает лирикой. Куда уж тут в ритм попадать, когда в переговорных такие страсти кипят? Тон Георга заставил Тома поменять хват, пальцы намертво вцепились в гриф. Девка слишком прочно обосновалась в мыслях за эти две недели. Раздражал колючий взгляд, бесило дурацкое упрямство. Ему было насрать, но мысль о том, что эта пигалица… Слов не подобрать. — Задрал своей суходрочкой на чужие дела. Если у тебя яйца пухнут от безделья, пойди в туалет, может там твои таланты оценят. Георг резко перестал перебирать струны, его лицо моментально потемнело. — Избавь нас от своих пубертатных фантазий, тошнит уже. У нас трек горит, а вы как шлюхи на панели внимание делите — холодно оборвал Билл со своего места у пульта, даже не поворачивая головы. В ледяном тоне Билла сквозил мелкий укол. Чужие ладно, но когда брат вот так, при всех, вытирал ноги ради порядка — внутри закипала глухая злость. Том медленно опустил руки, поправил на лбу чёрную бандану, дёрнув ткань слишком резко, и с глухим стуком бросил гитару на стойку. — Мне нахер не сдалась эта репетиция в таком свинарнике, — бросил он, даже не глядя на брата, и пошёл к выходу, плечом вышибая тяжёлую звукоизоляционную дверь. Вместе со щелчком замка Билла накрыло удушьем. Пальцы намертво вцепились в пустую зажигалку, а под рёбрами привычно повернулся холодный нож паники. Облажался. Опять вылил собственное бессилие на Тома, ударил на глазах у группы, просто потому что сам давно не вывозил этот прессинг и страх остаться никем. Чувствовал полное, парализующее бессилие перед собственной уродливой темнотой. Билл глубоко вдохнул, загоняя панику поглубже. Он с нажимом провёл ладонью по лицу, возвращая контроль. — Оставьте меня одного. У нас перерыв — негромко, но отчетливо произнес он, не глядя на парней. Билл чувствовал, как с каждым днём, с каждым новым требованием Йоста и молчаливым упрёком Тома держать фасад становится тяжелее. Эта вязкая усталость не проходила после сна. Она копилась на самом дне лёгких, наливая свинцом каждое движение. Как найти в себе силы? Как бороться? На ходу Том выудил из кармана пачку, зубами вытянул сигарету и попытался на ходу чиркнуть зажигалкой, но пальцы сорвались. — Сука, — процедил он сквозь зубы, останавливаясь у поворота к выходу, где из-за угла веяло сырым уличным воздухом. Он резко поднял голову, готовый сорваться на любого, кто посмеет сейчас встать у него на пути. Тея стояла чуть дальше по коридору, вполоборота к нему. Коротко, по-деловому ответила кому-то по телефону, опустила руку и, развернувшись, тут же заметила его. Между ними оставалось всего несколько метров полутёмного пространства. Том наконец прикурил, колесико зажигалки чиркнуло по пальцу. Он сделал глубокую, затяжную тягу, не сводя с неё тяжёлого взгляда из-под чёрной банданы. Дым рвано вырвался изо рта. — Если ты хоть кому-нибудь вякнешь о том, что я курю, то я уничтожу тебя — процедил Том. Она медленно убрала телефон в карман куртки, выпрямилась и посмотрела на него в упор, сохраняя ту самую убийственную трезвость. — Очень нужно мне твое дерьмо, Каулитц, — ответила Тея, заставив его подавиться собственным пафосом. Монолитная, холодная, сука, правильная. Настоящая ментальная авария. Том пытался нащупать в ней слабое место, но его собственная изломанность мешала сфокусироваться. Мысли путались, сменяя друг друга. — Ах, ну да. Я же забыл. У тебя ведь тут образовались дела поинтереснее. С нашим тихим мальчиком. Ему ты тоже этот свой правильный тон включаешь, Тея? Зачем он опять приплёл Густава? От собственной мелочности внутри всё перевернулось. Том сильнее вдавил ладонь в бетон стены. Когда он успел стать таким клоуном? Сливать слабость, искать виноватых, устраивать сцены... Позорище. Дешёвый, заезженный сериал. — Ты ведь пришел сюда курить, нет? Так кури— тихо и буднично перебила его она, кивнув на тлеющий фильтр. Том лишь скривил губы в уродливой, ломаной усмешке и ожесточенно, почти до ожога пальцев, сильно затянулся снова. Дым обжёг легкие, но душный стыд никуда не делся. Он молчал, глядя куда-то мимо её лица. Она спокойно развернулась и направилась к лестнице, ведущей на верхний ярус. Шаг. Второй. Том проводил её взглядом. Она типа его игнорит? Вот так просто? Он бросил окурок под ноги и рванул следом за ней, перешагивая через две ступени. — Слышь, куда это ты? Я беседу вообще-то не закончил, Тея — нагнал он её на площадке между этажами, преграждая путь к ступеням. На секунду её плечи напряглись. — Работать, Каулитц. В отличие от некоторых, мне за это деньги платят. Свали с дороги. — Работать она пошла, гляньте на неё. И чё ты там забыла на втором этаже? Компьютеры свои проверять? — Том нагло шагнул вперед, заставляя её отступить на ступеньку назад, и ухмыльнулся, ловя привычный кураж от чужой злости. — Ты больной, Том — Тея резко, с силой толкнула его ладонью в грудь — Тебе лечиться надо. Том от неожиданности качнулся назад, и этого мгновения ей хватило, чтобы обойти его по краю перил. Быстро, уверенно, взметая пыльный воздух лестничной клетки. Ему это даже понравилось. Два размашистых шага. Подошвы кроссовок жестко впечатались в бетон ступеней. Том нагнал её в два счета, перехватил её за предплечье, силой разворачивая к себе. — Да стой же ты! — рыкнул он ей в самое лицо, тяжело дыша. Изломанные тени на стене лестничной клетки метались, как сумасшедшие. Она дёрнулась, пытаясь вырвать руку, но пальцы Тома держали намертво, сминая ткань и впиваясь в кожу. Эта гребаная животная хватка. Эта вечная их привычка брать всё силой. Сверху, со стороны коридора второго яруса, раздался негромкий, отчетливый шаг. Билл выглядел бледным, с легкой безумной суверенностью в осанке, но глаза — темные, воспаленные — моментально зафиксировали картину: Том, вжавший Тею в перила, и сама Тея, задыхающаяся от злости. — Надо же. Наконец-то я нашёл тебя, Том. Тонкие губы были сжаты в бледную нитку, а в темных, обведенных черным глазах застыло странное, уродливое выражение. Билл сделал медленный шаг вниз по ступеням, не сводя с них этого своего змеиного, липкого взгляда. — Ты трубку не брал. Нам нужно вернуться и возобновить репетицию. Мы не закончили. Том убрал руку мгновенно. Его пальцы разжались, возвращая Тее свободу, но взгляд, метнувшийся к брату, был полон яростной, дикой ненависти. — Ты вечно как крыса ходишь за мной по пятам, Билл, — его желваки заходили с новой силой. — Не устраивал бы сцен на ровном месте — мы бы уже давно продолжили работать, — с ледяным превосходством парировал Билл, даже не моргнув под его тяжелым взглядом. Сдерживаться больше не было сил. Он резко развернулся и с явным, быстро пошел вверх по лестнице в студию, намеренно и со всей дури задевая Билла плечом так, что тот слегка покачнулся. Тяжелые, рваные шаги Тома быстро затихли в глубине коридора второго этажа. Возле перил Тея пыталась восстановить дыхание, пока продолжало гореть плечо, стиснутое пальцами Тома. Стоило поднять голову, как тёмные, подведённые глаза Билла с тягучим интересом опустились на неё. Долгий, сканирующий взгляд — он будто впитывал, вписывая картину в личный внутренний сценарий. Билл развернулся и молча ушёл вслед за Томом.

***

Тея шла по притихшему коридору агентства, стараясь ступать как можно тише. В руках она сжимала флешку с обновленнённым вариантом песни, которую Йост велел передать парням ещё вчера. Рабочий день уже давно перевалил за полноту, большинство сотрудников разошлись. Именно поэтому она и выбрала это проклятое, глухое время: Йост устроил бы ей персональный разнос, найди он эту флешку утром на её столе. «Вечная привычка всё откладывать на потом. А вместо этого я сидела бы уже дома» Тея вошла, прикрыв за собой дверь. На полу валялись пустые пластиковые стаканчики, скомканные листы с перечеркнутыми текстами и разбросанные медиаторы. Поддавшись импульсу, она подошла ближе, перехватила тяжелую деревянную палочку и негромко, едва касаясь, стукнула по краю тарелки. Металл отозвался глухим, затухающим звоном, растворившимся в темноте. Обернувшись к четырехструнному басу Георга на стойке, Тея на мгновение гипнотически уставилась на гриф, а затем аккуратно дёрнула толстую струну. Плотный, вибрирующий низ эхом прокатился по изолированной комнате, заставив внутренне вздрогнуть от такой дерзости. Краем объемного худи она зацепила гриф кастомной гитары Тома, стоявшей на шаткой стойке. Инструмент качнулся. Тея рванулась вперед, пытаясь перехватить его, но пальцы беспомощно скользнули по лаку. С оглушительным, грязным гулом гитара рухнула на паркет. Звук падения через подключенный шнур ударил по колонкам, разорвав тишину студии визжащим эхом. — Блядь… Да ну нахрен, сука, — сорвалось с её губ в пустоту комнаты. Внутри всё моментально онемело от ужаса. Она рухнула на колени прямо на холодный паркет, едва не придавив пальцы, и ухватилась за гриф, разворачивая инструмент к свету. Тея пробежалась пальцами по корпусу. На лакированном боку кастомной гитары Тома — по диагонали через глубокую черноту — шла рваная, уродливая трещина. Дерево лопнуло изнутри, обнажив светлую щепку под сколотым лаком. Может, забрать её с собой? Спрятать под куртку, утащить домой и за ночь склеить? Закрасить черным маркером, залить лаком для ногтей — лишь бы до утра никто не заметил этого уродства. Бред. Том слишком дотошный, он сразу всё поймёт. Ну твою мать. — И долго ты собираешься на коленях стоять? Тея едва не выронила гриф снова. Сердце сделало бешеный кульбит и застряло где-то в районе горла. Она резко обернулась, всё ещё сидя на полу. — Задела курткой. Она слишком шатко стояла — голос Теи сорвался, но она силой заставила себя подняться на ноги, не выпуская инструмент из рук, словно щит. Билл сделал затяжку, не сводя с неё глаз, а затем аккуратно забрал у неё гитару. Провел длинным пальцем с черным лаком прямо по расколотому дереву, словно трогал открытую рану. — За эту деревяшку он тебе руки оторвёт — почти ласково повторил он, и угол его губ дернулся в слабой, пугающей усмешке. Пальцы до ногтей впились в ладони. К горлу подступала тошнота от бессилия, а появление Билла казалось издевкой — он заявился именно тогда, когда она была уязвима. Его вкрадчивое спокойствие и точные удары по чужим страхам злили до зубной крошки. — Ну и что ты сделаешь, Билл? Расскажешь ему прямо сейчас? — Зависит от тебя, — тихо произнес он, наклонив голову набок — Я могу сказать, что это я её случайно уронил, когда парни ушли. Том попсихует, но мне он ничего не сделает. Но ты ведь понимаешь, Тея, что за услуги такого рода нужно платить? В голове за долю секунды прокрутились сотни сценариев, один паршивее другого. Отказаться, послать к черту, развернуться и уйти — гордость орала именно об этом, но жестокая реальность быстро сбивала спесь. Нужно на что-то жить, платить за аренду, выживать. После прошлого крупного лажи второго шанса в индустрии никто не даст. — Какая цена, Билл? Что за услуга? Билл был доволен, как быстро хвалёная броня дала трещину. Движения стали плавными, тягучими — он медленно скользнул ладонью по бедру, словно поправляя и без того идеальную кожу штанов. Не сводя с неё хищного взгляда, потянулся к спинке дивана, резким, но изящным движением подхватил длинную черную куртку и набросил на плечи. — Поехали со мной, — вкрадчиво, не оставляя пространства для маневра, бросил он и направился к выходу, уверенный, что теперь она пойдет следом.

Ледяное зеркало тускло матовело в полумраке, отражая редкие блики и сохраняя идеальную, нетронутую гладкость. Короткий звонок Билла сделал свое дело: колоссальный, обычно заполненный шумом и криками ангар сейчас пустовал, погруженный в густые, сырые сумерки. Под самым куполом горела лишь пара дежурных ламп. Холод мягко оседал на коже, выветривая из мыслей остатки паники. Этот отрезанный от ночного города оцепенелый мир казался призрачным убежищем, где время остановилось по одному щелчку чужих пальцев. — Каток? Серьёзно? — Тея стояла у бортика, скрестив руки на груди и недоверчиво разглядывая пустую ледовую арену. Это место никак не вязалось с тем извращенным кошмаром, который она успела нарисовать в своей голове по дороге сюда. — Обувайся и меньше болтай, — отрезал он, проходя мимо. Он ступил на лед без единой запинки, словно эта скользкая, опасная поверхность была естественной средой обитания. Движения мгновенно потеряли давешнюю угловатость, став хищными, изящными и пугающе точными. Билл легко, без суеты набрал скорость, сделал широкий, ленивый круг и с какой-то порочной, завораживающей грацией заскользил спиной вперед. Длинное пальто летело следом, обнажая худой силуэт, а ритмичные, мягкие движения бедер в такт скольжению завораживали. От этого простого, но уверенного катания веяло чистой, гипнотической эстетикой. — Что, струсила? Тогда тебе меня точно не догнать — Билл насмешливо вскинул бровь, смерив её высокомерным взглядом. В последний раз она стояла на коньках, когда ей было двенадцать — тогда всё казалось простым. Сейчас же вся эта ситуация выглядела абсурдной, вывернутой наизнанку и в корне неправильной. Больной. Сумасшедший ночной трип, пахнущий застоявшейся сыростью и чужим всесилием. Взгляд против воли цеплялся за то, как Билл резал лёд. И пока худое тело плавно вписывалось в очередной поворот, внутри, на самом дне глухого страха, начал зарождаться странный, нездоровый азарт. Дикое, мазохистское чувство: если она уже увязла в этой грязи по уши, то почему бы не сыграть по его правилам? Просто чтобы узнать, где предел этого мнимого всемогущества. Мысль о том, чтобы заставить его споткнуться, потерять это безупречное превосходство хотя бы на миг. Что ей терять? Чего ей бояться? А ей уже нечего бояться. Больше не нужно. Нужды нет. Кожа шнуровки врезалась в пальцы. Тея поднялась на ватных ногах и шагнула на лёд. Тело не слушалось, центр тяжести сместился куда-то в область паники. Короткий, неуклюжий толчок, лезвие конька вильнуло в сторону, ломая траекторию, — и Тея с глухим стуком впечаталась локтями в ледяную гладь. — Блять, — глухо выплюнула она, чувствуя, как коленки и локти начинает противно саднить. Пальцы намертво вцепились в холодный пластиковый бортик. Колени всё ещё дрожали, но вернуться на скамейку означало сдаться на глазах у этого змеёныша. Тея глубоко вздохнула, пытаясь успокоить пульс, и заставила себя вспомнить, как в детстве ловила баланс. Короткий, осторожный толчок. Ноги вспомнили простейший манёвр. Оторвавшись от бортика, она медленно поехала вперёд. Катание было неуклюжим, угловатым, но она хотя бы перестала падать и понемногу выпрямляла спину. На дне сознания билась одна упрямая мысль: «Догнать». Тея сильнее надавила на рёбра лезвий, заставляя себя двигаться быстрее. Встречный ледяной воздух обжёг лицо, из глаз брызнули слёзы, но она упрямо вела взгляд за чёрным силуэтом впереди. Билл заметил. Оценил. Плавно, без видимого усилия прибавил ходу, и расстояние между ними снова увеличилось, словно он дразнил её, держал на коротком поводке. Рваный ритм. Скольжение. Шаг. Толчок. Тея ловила траекторию его движений, увязая в этом изматывающем преследовании. Словно сталкер. Билл скользил спиной вперёд, бросая на неё долгий, испытывающий взгляд сквозь пряди чёлки, и снова уходил в темноту. Тея дышала рвано, лёгкие жгло от полярного холода, но она упрямо шла по пятам, срезая углы и едва не снося бортики на виражах. Опасная, ломаная близость на скорости, где один неверный шаг — и оба полетят костями на ледяное зеркало. Schattenfänger. Они оказались опасно близко. Билл, пытаясь развернуться у центра, вынужденно сбросил скорость. Чёрная ткань кофты обтянула худой силуэт. Секундная заминка не дала ему скрыться в темноте. Тея, уже не контролируя собственное тело, рванулась вперёд и на лету вцепилась мёртвой хваткой в податливую ткань его одежды прямо на лопатках. — Попался. Мир сузился до размеров этой ледяной точки. Билл тяжело дышал, его острые плечи мерно поднимались, а из-под растрёпанной чёрной чёлки смотрели потемневшие от адреналина глаза. Он гипнотически опустил голову, переводя этот тяжёлый взор вниз, на пальцы Теи, всё ещё судорожно сжимавшие ткань у самой груди. Контур его тонких губ дрогнул, фиксируя момент её безрассудной, ломаной победы. Билл лениво поднял руку и коснулся подбородка, смахивая с бледной кожи осевшую ледяную крошку. — Смотрю, ты научилась кататься. Молодец. Прежде чем Тея успела осознать фальшивую похвалу, Билл молниеносно перехватил инициативу. Длинные пальцы стальной хваткой сомкнулись на её запястье. Рука соскользнула с кофты, а тело по инерции дернуло вперёд, вплотную к его груди. Билл жёстко, неуклюже толкнулся, увлекая её за собой. Пользуясь преимуществом в весе, он потащил её в широкое, уродливое вращение на опасной скорости. Земля ушла из-под ног. Мир вокруг превратился в смазанную полосу. Билл держал крепко, заваливая траекторию с отчаянной силой, пока лезвия коньков со скрежетом и матом резали лёд.

«Ему нужно быстрее. Ему нужно сломать этот ритм, перекричать тишину, доказать, что он сильнее этой ебаной пустоты под лезвием»

Внутри что-то оглушительно, тектонически сдвинулось. Мгновенный, резкий прилив чего-то абсолютно необъяснимого, дикого разом вытеснил привычную, застоявшуюся неприязнь. На секунду пелена высокомерия спала. Глядя на её искажённое от скорости лицо, на растрёпанные волосы и яростно распахнутые глаза, Билл остро, до судороги в груди осознал: ему именно этого не хватало. Она была той самой недостающей деталью в его персональном аду — идеальным отражением его собственной уродливой души. И почему он раньше не замечал этого? Точнее, он никогда не хотел этого замечать. Слишком сильно упивался ненавистью к ней. Её существованию. Лезвия со скрежетом въехались в лёд, взметнув глухую стену из ледяных брызг. Движение оборвалось. Они стояли вплотную, перехватывая рваное, тяжёлое дыхание друг друга. Во власти этого странного, извращённого прихода Билл медленно протянул руку к её плечу — пальцы искали опору, словно пытаясь удержать новое, пугающее ощущение реальности. — Руки убрал, — его пальцы соскользнули с плотной ткани худи. Глаза её горели неподдельным, яростным блеском — Всё. Обещание я выполнила. Дальше ничего не будет. Неуклюжий шаг назад — Тея едва удержала равновесие, но Билла от её тона буквально перекосило. Лицо исказилось от ответной, чистой агрессии. Этот отпор ломал триумф, швырял наотмашь, лишая контроля. — Вечно ты всё портишь, Тея! С другими ты, блять, так не общаешься, но ты же у нас особенная! — Да причём здесь другие?! Пусти меня, придурок! — рявкнула она, ожесточенно вырывая запястья из его мертвой хватки. Начат вслепую рваный пат посреди скользкого, беспощадного льда. Тея наотмашь въехала кулаком в плечо, Билл в ответ жёстко перехватил за пояс, сминая ткань объёмного худи. Ломаные, злые движения, полные бессилия, где каждый пытался доказать превосходство. Тея дёрнулась в сторону, увлекая его за собой; лезвие конька Билла потеряло опору и с визгом завалилось набок. Земля окончательно ушла из-под ног. Не удержавшись, оба с глухим, сокрушительным стуком полетели костями прямо на жёсткое ледяное зеркало. Билл нависал сверху, заперев тело между рук, упёртых в холодную матовую поверхность по обе стороны от головы. Бледное лицо застыло в каких-то сантиметрах, чёрная чёлка упала вперёд, полностью скрывая глаза в глубокой тени, и только тонкие губы кривились в лихорадочном, злом оскале. Тея изо всех сил уперлась ладонями в его жесткие плечи, пытаясь разорвать эту удушливую, непозволительную близость. — Слезь с меня, schamloser ziege — процедила она сквозь зубы, отворачивая лицо в сторону, чтобы не чувствовать его горячее, рваное дыхание на своей коже. Чужое бессилие пьянило, и Билл просто не мог упустить момент для извращённого триумфа. — Зачем так кричать, Тея? Расслабься. Между прочим, с такого ракурса ты чертовски хороша. — Чья бы корова мычала, — Тея процедила это, в упор копируя его же вкрадчивый тон — А вообще, как удачно всё складывается. Сначала Том картинно страдает по деревяшке, потом выползаешь ты в роли спасителя, везёшь на каток и — оп! Мы лежим на льду. Браво. На бледном лице заходили желваки. Билла злило это тотальное, непрошибаемое сопротивление, вечное стремление выстроить стену. — Вечно у тебя сразу «нет», Тея. Почему ты такая недотрога? — выплюнул он прямо ей в губы — Переступи один раз через гордость — земля не остановится. Ты просто получишь то, чего сама хочешь, но боишься признать. Он действительно не понимал. Для человека, выросшего в индустрии, где границы морали давно стёрлись, а отказ казался глупым капризом, страхом перед общественным мнением. Билл мерил мир изломанной, циничной меркой, искренне считая, что спасает от скуки. — Дело не в морали, Билл. Я просто тебя не хочу. Близость для тебя — способ заглушить пустоту и доказать превосходство. А для меня — выбор. Играть по твоим больным правилам я не буду. Слезь с меня. Живо. Правда Теи попала точно в цель, вскрывая те ментальные нарывы, которые Билл годами прятал за подводкой, эпатажем и цинизмом. Резко рванулся назад, разрывая душный контакт. Поднялся на ноги первым, скользнув лезвиями по льду, и высокомерно отвернулся — разговор окончен. На секунду показалось, что здравый смысл победил, и он отступил. Но Билл не был бы Каулитцем, если бы ушел просто так. Разворот был хищным, в один короткий толчок конька. Тень снова рухнула сверху, жёстко вдавливая плечи обратно во лёд. Прежде чем Тея успела издать звук, Билл капканной хваткой перехватил подбородок, вывернул голову в сторону, обнажая изгиб шеи. И злым, жёстким рывком впился губами в кожу у самого основания ключицы. Клеймо. Жестокое, наглое, поставленное назло. Зубы впились в нежную кожу, оставляя глубокий, наливающийся багровой синевой след. От резкой, обжигающей боли Тея вскрикнула. Билл не дал опомниться. С перехваченным дыханием, без права на вдох — он жёстко запечатал рот губами. Ломал сопротивление, кусая, подчиняя себе этот короткий момент чужого бессилия. Так же резко он отпрянул, оставляя её губы гореть от боли и холода. — Считай это моим выбором, Тея, — тихо выплюнул он, насмешливо вскинув бровь — будешь «сладко вспоминать меня», каждый раз замазывая тоналкой свою шею. Рука сама взметнулась к лицу — Тея ожесточённо, до ссадин, вытерла разбитые губы тыльной стороной ладони и сразу натянула ворот худи, пряча под плотной тканью горящий след на шее. Два широких, неровных шага — и она перехватила Билла. Короткий замах, и ладонь с хлёстким, сухим звуком впечаталась в его щёку. — Тварь, — выплюнула Тея ему прямо в лицо, задыхаясь от ненависти, пока её всю крупно трясло. Она круто развернулась, едва не зацепив его плечом, и стремительно пошла прочь, буквально вбивая лезвия коньков в податливую матовую толщу.

«Что под ногами? Трещина? Глубина? Неизвестность дышит снизу, сквозь матовую толщу, тянет склизкие руки к лодыжкам. Скорость пугает. Остановка — убивает»

А хотя… ничего не пугает и не убивает, особенно для того, кто уже однажды разбился вдребезги и научился жить на этих острых осколках.