Сисьге Йаванны

Капли раскаленной смолы, смешанные с тяжелым, удушливым потом, медленно сбегали по каменной стене, в которую намертво вбились массивные железные кольца. Феанаро висел на этих цепях уже не первый час, а может быть, и не первый день, потеряв счет времени в кромешной тьме, прорезаемой лишь багровыми сполохами жаровни. Дыхание его было прерывистым, сквозь стиснутые зубы вырывался тихий, яростный свист, когда тяжелое клеймо с шипением впивалось в плечо, оставляя на коже обугленный след. Великий мастер нолдор не кричал, лишь пальцы его судорожно сжимались, пытаясь нащупать опору в пустоте, а в глазах, некогда горевших чистым светом Амана, теперь плескалось багровое пламя измученного духа. Палач — тощий, жилистый орк с торчащими из пасти клыками — с глухим рычанием навалился всем весом, сильнее прижимая к обнаженной плоти раскаленный добела железный прут с личным знаком Моргота. Металл уходил все глубже, заставляя тело пленника содрогаться от невыносимой боли. Но в следующее мгновение тяжелое дыхание истязателя оборвалось так внезапно, словно ему перехватило горло стальной петлей. Раскаленный добела железный прут остался прижатым к израненному плечу нолдо, продолжая с шипением впиваться в плоть и источать едкий, горький дым. Палач не отступил и не выронил оружие, его тощая грязная лапа намертво сжимала рукоять, но пальцы судорожно дрожали, выдавая глубокое оцепенение. Крупные капли пота катились по уродливой морде орка, застывшей в гримасе полнейшего недоумения, пока его округлившиеся глаза невидяще всматривались в багровый полумрак пыточной. Феанаро глухо застонал, его тело непроизвольно выгнулось от непрекращающейся, жалящей боли, а пальцы впились в железные кольца цепей. Но еще сильнее, чем ожог, его потрясло то, что произошло в следующее мгновение внутри его собственного сознания. Чужой мысленный призыв, ворвавшийся в истерзанный разум эльфийского владыки, был лишен привычной для прислужников Моргота тяжелой, удушливой злобы. Это осанве не несло в себе ни капли скверны, оно казалось абсолютно чистым, но при этом совершенно растерянным, беспомощным и звенящим от леденящего душу шока. Будто посреди непроглядной ночи Ангбанда внезапно вспыхнул крошечный, чужеродный огонек, не понимающий, где он находится. В голове Феанаро отчетливо, с какой-то нелепой, ошеломленной интонацией прозвучали слова, никак не вязавшиеся с обликом стоящего перед ним монстра. — Ой, вот это я попал... ты кто? И... кто теперь я? Орк так и остался стоять на месте, продолжая по инерции давить на раскаленное железо, совершенно не осознавая, что причиняет чудовищную боль. Его взгляд блуждал по каменным стенам, по каплям смолы и свисающим цепям с крючьями, пока в мыслях билась одна лишь паника существа, очнувшегося в кошмаре чужого тела. Феанаро с трудом разомкнул спекшиеся, покрытые трещинами губы, но вместо крика или проклятия направил в сторону застывшего мучителя тяжелый, сфокусированный поток мысли. Превозмогая накатывающие волны дурноты, нолдо с корнем вырвал из своего разума четкий, пылающий образ раскаленного прута, который в этот самый миг продолжал разрушать его плоть, и швырнул этот ментальный слепок прямо в растерянное сознание чужака. — Я — Феанаро. Может, ты это уберешь? Орк резко дернулся, словно его самого обожгло. Лапа, сжимавшая рукоять, судорожно отпрянула назад, увлекая за собой дымящееся железо. Тяжелый прут глухо звякнул о край жаровни, оставив на плече эльфа глубокую, сочащуюся сукровицей рану. — Упс, сорри... — испуганно и совершенно не к месту пронеслось в ответном осанве. Тварь сделала неуклюжий шаг назад и быстро окинула взглядом висящего на цепях нолдо. — Ого... да тебе совсем жопа, — беззвучно, с явным и глубоким потрясением резюмировал ментальный голос пришельца. Он продолжил рассматривать пленника, переводя взгляд с окровавленных запястий на сожженное плечо и бледное, осунувшееся лицо. В его мыслях не было злорадства — лишь хаотичное, испуганное узнавание, словно перед ним внезапно ожил персонаж из древней, наполовину забытой легенды. И тут пришелец окончательно одуплился. — Погоди... Феанаро? Тот самый? — чужак снова перевел взгляд на лицо эльда. — Что Камни создал?.. А это мы где? — В Ангбанде, — коротко, как удар клинка, отозвался Феанаро, чье сознание удерживалось на грани обморока лишь за счет невероятного упрямства и гордости. — А я, значит, этот... гоблин... палач?! Уродливое тело орка заметно вздрогнуло. Он посмотрел на свои грязные, покрытые застарелой копотью и чужой кровью руки, и его внутреннюю суть пронзила волна такого глубокого, брезгливого омерзения, что Феанаро невольно ощутил этот ментальный спазм. Пришелец мысленно содрогался всем собой. — Вот это я попал... Феанаро, несмотря на терзавшую тело боль, пристально и недоуменно воззрился на своего несостоявшегося мучителя сквозь пряди черных волос. Этот взгляд, полный холодного величия и искреннего непонимания, стал последней каплей. Разум чужака не выдержал давления ситуации и буквально взорвался сумбурным, хаотичным потоком образов, который мощной лавиной обрушился на сознание нолдо. В этом едином, диком выплеске осанве смешалось все подряд: высотные дома из стекла и бетона, шумящие потоки странных железных повозок, светящиеся плоские экраны в руках людей, книги с яркими обложками и целая, абсолютно чуждая Арде концепция «попаданства» — перемещения души обычного человека из мирного, технологичного будущего в тело чужого, зачастую кошмарного существа из выдуманной истории. Великий мастер нолдор, чей разум был способен просчитывать сложнейшие грани драгоценных камней и законы физического мира, замер, мягко говоря, в полном и абсолютном офигевании от увиденного. Феанаро молчал долго, так долго, что в удушливой тишине пыточной стало слышно лишь мерное, тяжелое падение капель его крови на каменный пол. Мысли короля нолдор, всегда стремительные и острые, словно грани ограненных им алмазов, на мгновение полностью остановились, перерабатывая хлынувший в него абсурд. То, что в каком-то невообразимом, далеком будущем деяния его народа превратились в легенды и записанные на бумаге истории, ничуть не задело и не шокировало его — величие его замыслов и так было рождено для вечности, и в памяти потомков он никогда не сомневался. Взгляд короля, устремленный на уродливую морду палача, стал пугающе проницательным. Сквозь пелену изнуряющей, пульсирующей боли в сожженном плече Феанаро мгновенно уловил главное. Перед ним стояла не темная тварь, лишенная собственной воли и слепо преданная Черному Властелину, а совершенно иное существо. Это даровало неожиданный, не предусмотренный никакими планами Моргота шанс на спасение, но одновременно несло в себе колоссальный риск для них обоих, ведь малейшая ошибка в стенах Ангбанда означала немедленную и страшную смерть. — Легенды? — наконец, медленно и с леденящим, собранным вниманием переспросил Феанаро через осанве, вычленяя из чужого ментального хаоса саму суть. — Значит, ты знаешь, кто я, и понимаешь, где очутился. Если нас выдаст хотя бы один неверный шаг, живыми мы отсюда не выберемся. Ты сможешь притвориться моим палачом перед остальными? В его мыслях не осталось места для удивления — лишь жесткая, мгновенно пробудившаяся воля к действию и борьбе. Король нолдор оценивал стоящего перед ним бывшего врага, чудом ставшего союзником, понимая, что теперь их судьбы связаны тончайшей нитью в самом сердце вражеской цитадели. Орк судорожно сглотнул, его тощая длинная шея дернулась, а в ответном осанве наконец исчезла былая паническая беспомощность — на ее место пришла лихорадочная, собранная решимость того, кто пытается выжить в смертельной ловушке. — Ну, по идее да, — ментально отозвался подобравшийся попаданец, и его взгляд стал более осмысленным. — Но совсем филонить не получится. И еще меня могут отсюда в любой момент послать нахер, я ж тут пешка. Пришелец завертел головой, прислушиваясь к глухому эху, доносившемуся из темных коридоров за пределами пыточной, а затем снова в упор посмотрел на распятого короля нолдор. — Так, — чужой мысленный голос зазвучал быстрее, набрасывая план на ходу. — Будешь делать вид, что я что-то такое делаю, что прям нестерпимо, и орать погромче. А при других молчать, как и молчал. Тогда их пошлют нафиг, а меня определят в твои единоличные мучители. Чёйто делать все равно придется, совсем без треша их наебать не выйдет. Орк покрутил в руках остывающий железный прут, после чего решительно кивнул собственным мыслям. — Но будем делать больше для вида, чтоб страшно смотрелось, а на деле не пронимало, — продолжил он. — Чтоб ты хоть немного восстановился, пока я пути к выходу разнюхаю, чтоб не вслепую рыпаться. Шанс у нас будет только один. Феанаро слушал чужие мысли, и в его глазах вспыхнуло прежнее, опасное пламя. Требование «орать погромче» шло наперекор всей эльдарской гордости, поперек самой сути короля нолдор, который скорее дал бы разорвать себя на части, чем доставил бы врагам удовольствие услышать свой крик. Но холодный, трезвый разум воина и вождя быстро взял верх над упрямством. Ради дела, ради возвращения свободы и мести Морготу, можно было переступить даже через это. — Я смогу изобразить то, что тебе нужно, — глухо и жестко отозвался Феанаро через осанве, прикрыв на секунду глаза. — Мой голос прозвучит так, как ждут эти твари, что слушают. Попаданец в теле орка мрачно кивнул, понимая, что ставки взлетели до предела. Совсем безболезненно провернуть такое все равно не получилось бы, ведь надсмотрщики и другие палачи регулярно проверяли результаты мук. На теле пленника должны были оставаться видимые, неоспоримые следы: новые ссадины, поверхностные ожоги, багровые полосы от плети, иначе первый же зашедший сюда орк постарше поймет, что здесь что-то не так. — Придется терпеть, — мысленно подтвердил пришелец, аккуратно перехватывая рукоять плети, висевшей на поясе. — Зато никаких переломов и разрывов внутренних органов. Попорченную для виду шкуру можно вытерпеть, главное — сохранить тебе кости и сухожилия, чтобы ты ходить мог, когда придет время. Феанаро лишь едва заметно кивнул, соглашаясь с этой суровой необходимостью. Физическая боль, даже сильная, не пугала создателя Сильмариллов так, как перспектива остаться калекой в этих застенках. Он приготовился к первому фальшивому, но неизбежно болезненному удару, собирая остатки сил, чтобы выдать нужный, яростный и громкий крик, который заставит стражу поверить в усердие палача. Орк широко замахнулся плетью, двигая плечом с нарочитой, тяжелой свирепостью, чтобы любой случайный свидетель снаружи услышал свист рассекаемого воздуха. Но в самый последний миг, когда кожаный хвост уже готов был впиться в грудь пленника, пришелец судорожно довернул кисть, гася основную силу удара. Бич прошелся по ребрам короля нолдор вскользь, с хлестким, пугающим звуком, но лишь оцарапал кожу и оставил яркую багровую полосу, не повредив ни одной кости. Феанаро, уловив этот замах через осанве, выждал ровно долю секунды после хлопка и резко, во всю силу легких, выдал яростный, полный муки и клокочущего гнева крик. Голос короля, сорвавшийся на хрип в тесной каменной пыточной, прозвучал настолько достоверно и жутко, что по коридору за тяжелой дубовой дверью прокатилось глухое, довольное уханье орочьей стражи. Попаданец, тяжело дыша от подступающего к горлу волнения, тут же подхватил с жаровни другой прут — не раскаленный добела, а лишь едва покрасневший на конце, который уже начал остывать. Он с грохотом швырнул на пол пару тяжелых железных щипцов, создавая видимость лихорадочной, жестокой работы, и с утробным, яростным рыком, подобающим настоящему орку, прижал остывающий металл к предплечью эльфа. Боль все равно была настоящей, резкой и обжигающей, но она лишь скользила по поверхности, оставляя темный след копоти и легкий ожог вместо глубокой обугленной раны. Феанаро снова закинул голову назад, его кандалы с оглушительным звоном забились о каменную стену, а из груди вырвался новый, протяжный и прерывистый стон, сменяющийся тяжелым, хриплым дыханием. Из-под прикрытых век он пристально следил за каждым движением своего мучителя, пока тот неуклюже, но старательно размазывал по его плечам скопившуюся на полу грязную воду вперемешку с сажей, имитируя кровоподтеки, якобы являющиеся следами изнурительного допроса. * * * Проходившие неделя за неделей игры в пыточной приносили свои плоды, и обман оставался нераскрытым. Феанаро действительно стал чувствовать себя значительно лучше за то время, что прошло с момента появления пришельца в теле палача. Кости постепенно переставали ныть, поверхностные ожоги и ссадины покрывались корками и медленно затягивались, а в глазах короля нолдор снова разгорался прежний, опасный и живой огонь. Огромную роль в этом играло то, что попаданец умудрялся исподтишка подкармливать своего высокородного узника. Каждый раз, приходя на допрос, он незаметно приносил с собой спрятанные в обносках куски и делился собственной пайкой. Еда была поистине мерзкой, орочьей — жесткое, полусырое вяленое мясо сомнительного происхождения и черствые, отдающие плесенью лепешки, от одного запаха которых эльда поначалу выворачивало наизнанку. Но Феанаро, обладавший несгибаемой волей, переступал через отвращение и заставлял себя тщательно прожевывать и глотать каждую крошку, понимая, что эта отвратительная пища — его единственный источник сил для будущего рывка. Сам же пришелец не терял времени даром. Каждую свободную минуту он использовал для того, чтобы разнюхивать путь к выходу из подземного лабиринта Ангбанда. Орк-палач, бродящий по темным переходам крепости, не вызывал подозрений у стражи, и попаданец медленно, шаг за шагом, составлял в голове карту коридоров, высматривая посты, считая количество караульных и пытаясь нащупать дорогу, ведущую к верхним ярусам и наружным вратам цитадели.