Сисьге Йаванны

— Да не смогу я! — ответило ему паническое осанве, которое буквально вибрировало от жгучего, удушливого стыда. — Я ж не гей! А ты мужик, хоть и эльф, и красивый... Тут я и спалюсь, что не орк. Они-то непереборчивые, а у меня тупо не встанет. Феанаро замер, обмирая от самой сути того, что ему сейчас приходилось произносить, но безумная ставка в этой игре требовала идти до самого конца. Превозмогая леденящую тошноту, король нолдор заставил свой разум собраться и выдал тяжелый, но отчетливый ментальный посыл. — Глаза зажмуришь и дофантазируешь мне формы...ну, пусть, как у Йаванны, — глухо передал он через осанве и тут же, перешагивая через остатки собственной гордости, транслировал в чужую голову ясный, осязаемый образ щедрой, пышной плоти Матери Плодов, какой ее помнили все жители Валинора. Попаданец замер, уставившись в пустоту округлившимися глазами, и в его мыслях промелькнуло сильное сомнение, смешанное с лихорадочной надеждой на спасение. — Ну, если ты мне это будешь прям в зале транслировать... — мысленно забормотал он, шумно сглатывая слюну. — И правда глаза закрыть... Давай потренируемся, чтоб я точно при Морготе не спалился. Что чувствовала в этот момент высокое, незапятнанное фэа короля нолдор, сознательно пробуждая в грязном орочьем теле низменную похоть в отношении самого себя и удерживая перед мысленным взором пришельца священные прелести Йаванны — представить было поистине немыслимо. Его дух буквально выгорал от этого противоестественного усилия, но воля оставалась непреклонной. Через минуту на грязных, засаленных штанах орка появился вполне недвусмысленный бугор. — Так, нафиг, все, хватит... — лихорадочно зашептал пришелец, багровея под уродливой серой кожей от лютого, нестерпимого стыда. — Я пошел стропы шить, пока время есть. Орк резко развернулся и буквально сбежал из пыточной, оглушительно хлопнув тяжелой дверью. Феанаро остался один в звенящей, удушливой темноте застенка. Мерный треск углей в жаровне и редкие капли крови, глухо падающие на каменный пол, вновь стали единственными звуками в этой каменной яме. Король нолдор бессильно повис на цепях, но его дух горел от такого глубокого, противоестественного кошмара, какого не могли добиться все палачи Ангбанда вместе взятые. Капкан обстоятельств захлопнулся с извращенной, кошмарной точностью. Парень из будущего, ставший его единственным союзником, вовсе не был орком. Сама мысль о том, противоестественном соити, о том чтобы ТАК коснуться тела измученного эльда, была ему настолько же глубоко, тошнотворно противна, насколько и самому Феанаро. Но именно его судорожная, неуклюжая попытка мысленно защититься от Врага грязными образами обернулась катастрофой. Она зацепила извращенное внимание Моргота, подав ему идею нового, запредельного издевательства и поставив их обоих на грань немедленного разоблачения, ведь перед троном пришелец не сможет проявить недвусмысленные признаки похоти, и тем разоблачит себя в первую же секунду. И ужас заключался в том, что ради спасения Майтимо, ради выживания и побега Феанаро был вынужден сам ментально растлевать этого несчастного парня. Король нолдор, сотворивший Сильмарили из чистого света Древ, только что сознательно ломал чужое естество, насильно разжигая в разуме союзника похоть в отношении самого себя. И здесь невозможно было просто отстраниться, выдать образ Йаванны и забыться — Феанаро пришлось бы пропустить весь этот кошмар сквозь себя в полной мере. Чтобы настрой парня не угас от страха и отвращения, нолдо придется... вести его сознание, лихорадочно разжигать чужую плоть, мысленно подстраиваться под его реакции и толкать вперед, к этой фальшивой, но необходимой страсти. Транслировать священный лик Валиэ, превращая чистоту Валинора в грязный ментальный инструмент ради плотского вожделения в теле орка — это было настолько за гранью, что дух короля буквально выгорал от омерзения к собственной вынужденной роли. Но на другой чаше весов был Майтимо, медленно умирающий на ледяном ветру Тангородрима. Если сейчас поддаться гордости и отступить, пришелец выдаст себя перед троном. Его убьют, заготовки парапланов сгорят, а первенец Феанаро останется гнить на цепях до скончания века. Ради сына нолдо принял решение переступить через себя, став главным виновником этой ментальной грязи. Он закрыл глаза, полностью погружаясь в осознание грядущего кошмара, где не останется места для защитных барьеров. Завтра перед черным троном ему придется до конца пройти этот путь, удерживая и раздувая чужую похоть. Ему придется до мельчайших деталей чувствовать и направлять вожделение парня, пропуская сквозь свой разум каждую волну противоестественного возбуждения. Он заставит себя выдержать это безумие, потому что за порогом этого немыслимого кошмара их ждали сшитые из ворованной ткани крылья и восходящий поток воздуха над черными скалами. * * * Железные двери главного зала Ангбанда с оглушительным скрежетом разошлись в стороны, и четверо грузных конвойных грубо швырнули Феанаро на холодные каменные плиты прямо перед черным троном. Король нолдор едва удерживал равновесие на израненных коленях, но его взгляд, устремленный вперед, оставался неподвижным. «Орк» уже стоял посреди огромного зала, переминаясь с ноги на ногу под тяжелыми, выжидающими взглядами ангбандских военачальников. В удушливой полутьме, прорезаемой лишь багровыми сполохами подземного пламени, исполинская фигура Моргота на троне казалась неподъемной горой из черного железа и вечной тени. В его короне нестерпимо, яростно горели Сильмариллы, но Феанаро заставил себя смотреть мимо них — прямо в округлившиеся от паники глаза своего палача. Времени на сомнения не осталось. Превозмогая внутреннее содрогание, от которого дух его едва не разорвался на части, король нолдор открыл свое сознание и мощным, сфокусированным потоком осанве направил в разум парня облик Йаванны. Но это был не просто абстрактный мыслеобраз. Чтобы обман сработал наверняка, в этой страшной близости перед Врагом, Феанаро, переступая через свои последние табу, натянул этот чувственный образ Валиэ на самого себя, словно перчатку на руку. В восприятии пришельца его собственное измученное, окровавленное тело в ту же секунду подернулось маревом чужой, невероятно манящей плоти. Глаза «орка» вспыхнули. В его уродливом лице отразилась дикая мешанина чувств: безумная, отчаянная надежда пополам с колоссальным облегчением от того, что его чувственная природа наконец ответила на зов. На грязных штанах орка обозначился недвусмысленный, тяжелый бугор. В его сознании вспыхнуло вожделение, пробужденное тем образом, что транслировал эльда. Это было одновременно и спасением от немедленной казни, и абсолютно ужасным, противоестественным кошмаром, который им обоим теперь предстояло пережить на глазах у всей цитадели. Моргот, сидевший на своем троне в окружении безмолвной, хищной свиты, зашевелился. Вековые тени вокруг его доспехов качнулись, и Владыка Тьмы, упиваясь каждым мгновением этого изощренного позора, лениво махнул огромной, закованной в сталь рукой. Глухой, рокочущий голос раскатился под высокими сводами зала, заставив факелы дрогнуть: — Приступай. Бери свою награду. Лже-орк положил когтистые лапы на бедра эльфа, приноравливаясь к его телу. Восставшая плоть орка была огромна. — Я тебя порву к фигам! Я не влезу!.. — паническая мысль парня почти криком прозвучала в осанве. Но пути назад уже не было. Острая судорога боли пронзила тело нолдо. И поверх жарким выплеском его окатило следующим осанве парня, окрашенным яростным, удушливым стыдом: — Оооо бляха, как... в тебе... хорошо... Процесс пошел именно так, как требовал Моргот, упивающийся этим зрелищем со своего черного пьедестала. Но Феанаро в этот момент даже не мог позволить себе роскошь ощутить собственную муку и разрывающую боль. Король полностью, до последнего остатка своей колоссальной воли, ушел в то, чтобы оставаться тем самым соблазнительным, невообразимым нечто, которое он натянул на себя ради спасения их жизней. Это был единственный якорь, способный удержать его напарника по предстоящему побегу от сокрушительной истерики прямо на глазах у Врага. Король нолдор не показывал пришельцу ни капли своей невыносимой боли, ни тени запредельного позора, выжигавшего его дух дотла. В мысленном канале, связывавшем их разумы, транслировался только чистый соблазн. Феанаро заставлял свою измученную плоть отзываться, он делал едва заметные, но точные встречные движения бедер, подстраиваясь под ритм. В сознании парня по-прежнему плавился образ жаждущей, сочной и зрелой плоти Йаванны, пышущей встречным жаром и будящей во всем его теле все больший, неуправляемый огонь. Генералы Ангбанда, стоявшие вдоль стен, довольно рычали, глядя на то, с какой дикой, яростной страстью безвестный палач терзает гордого короля. Наконец, достигнув предела, «орк» содрогнулся всем своим тощим, поджарым телом и с довольным, утробным рыком отвалился в сторону, тяжело дыша и утирая грязной лапой капли пота с морды. Моргот на троне глухо и страшно хохотнул, полностью удовлетворенный увиденным. По его знаку конвойные грубо подхватили обмякшее тело Феанаро под мышки. Король нолдор не пытался подняться, его голова безжизненно упала на грудь, пока стражники волокли его обратно по длинным каменным коридорам в подземелья. По его ногам, пачкая плиты Ангбанда, медленно текла густая, грязная смесь из семени орка и его собственной крови. * * * Ночью попаданец так и не пришел в темницу. Феанаро лежал на сыром каменном полу, вглядываясь в непроглядный мрак, и трезвый расчет короля нолдор подсказывал, что парень сейчас лихорадочно дошивает стропы последнего параплана в своей каптерке, борясь за каждую минуту. Но это было лишь логическое объяснение, самый верхний, очевидный слой происходящего. Нолдо оставался один на один со своими мыслями, чувствуя, как ноет истерзаное нутро, а по телу прокатываются тяжелые волны болезненных судорог после пережитого позора. Он попытался мысленно перевернуть эту кошмарную ситуацию и представить себя самого на месте своего невольного союзника. Каково это — быть в этом чудовищном, уродливом шоу Моргота не жертвой, которую распинают и калечат, а тем, кого силой обстоятельств заставили стать насильником? Быть существом со здоровой, чистой природой, которое втиснуто в грязную орочью шкуру и принуждено осквернять того, кого он знает как ожившую легенду из древних книг? И по мере того, как Феанаро погружался в эти мысли, его собственная гордость и невыносимая боль отступали на второй план. Он вдруг с предельной, пугающей ясностью осознал, что его физические раны, разорванная плоть и попранное величие нолдор — это ничто, это гораздо меньше того сокрушительного, выжигающего ада, который прямо сейчас творится в душе у несчастного попаданца. Парень не просто сбежал от стыда, он унес в себе вину за то, что его заставили сделать с королем, и этот внутренний надлом был глубже самих подземелий Ангбанда.