Терновое вино

31 декабря 1926 года.

Ветви иссохших деревьев, подобно костлявым рукам, цеплялись за лицо, царапали кожу. Нищая и всеми покинутая Меропа пробиралась окольными тропами - кратчайшим путем к приюту Вулла. Воздух, густой от зимней стужи и горьковатого духа ее истрепанной одежды, проникал в грудь, заставляя невольно морщиться.

Всю свою недолгую и исполненную лишений жизнь девушка несла бремя тяжелого, неблагодарного труда, терпя унижения и жестокость от тех, кто должен был быть ей опорой. И лишь когда в ее унылом существовании забрезжил проблеск надежды - в лице обворожительного мелкопоместного дворянина Тома Реддла, - ей на миг показалось, что предначертанная судьбой печальная участь готова уступить место иной, более счастливой доле.

Теперь, отвергнутая миром, поруганная судьбой, скованная ледяным ознобом и погруженная в пучину еще более тяжкого несчастья, она едва влачила ноги. Но шла - непреклонно, с надеждой скорее разрешиться от бремени.

Она уже любила это дитя, хотя оно еще не появилось на свет. В душе Меропы зрело горькое предчувствие: ей не суждено одарить чадо всей той теплотой и лаской, на которые она была способна. Жизнь покидала ее стремительно, отмеряя оставшиеся часы скупо, почти безжалостно. Лицо девушки бледнело, черты заострялись, застывая в выражении немого, тяжкого усилия.

Не получившая от рождения ни грамма красоты, не оправдавшая надежд своенравного отца, лишенная даже малой надежды на счастье, она утратила веру в жизнь. У нее не осталось ни сил, ни желания жить дальше - даже ради сына.

Дух покидал ее стремительно: кровь стыла в жилах, в глазах сгущалась тьма. Из последних сил она добралась до скромного магловского приюта. Сердобольные сестры милосердия приняли ее, а вскоре опроставшись, Меропа отняла платок от лица и прошептала имя ребёнка. Она шептала спешно, но отчётливо. Дала сыну имя «Том» - в честь его отца; «Марволо» - в память о своем роде, и фамилию «Реддл», по праву рождения, как подобает отпрыску, появившемуся на свет в законном союзе. Исполнив, как ей казалось, последний долг, Меропа без сопротивления отдалась власти смерти и теперь уже навсегда закрыла глаза.

Август 1938 год.

Старое, обветшалое заведение, которое по привычке продолжали именовать приютом, но более походило на острог, ютилось на выезде из города. Местами штукатурка обвалилась, открывая ноздреватую, темную кладку, и в этих проломах гнездились стрижи, оглашая окрестность суетливым щебетом. 

Всякая попытка повернуться на старой койке сопровождалась таким визгливым, надрывным скрипом, точно под тяжестью тела жалобно стонала сама ржавая, изболевшаяся плоть этого гиблого заведения. 

Скрипело все. 

Скрипели прогнувшиеся прутья сетки, просевшие от долгой, унизительной службы; скрипели в пазах разболтанные царги. А лежать на тюфяке было все равно что лежать на голых досках, с тою только разницей, что доски, по крайней мере, не источали затхлый, сладковатый дух тления, который не выветривался из этого матраца, сколько его ни проветривай.

Ссутулившись, одинокий мальчик лет одиннадцати монотонно возил подушечкой пальца по металлической балке кровати, рисуя однообразные, нехитрые вензеля, и болезненно жмурился. Юнец погрузился в размышления. Его ум, измученный унижениями, уже рисовал картины своего великого будущего. Он был еще мал, но в голове зрели дерзкие, почти зловещие замыслы. И раз судьба даровала ему столь исключительный шанс, Том твердо решил: он не упустит его. Он еще не до конца верил в свою удачу, но уже грезил о ее воплощении. Его терзал страх: вдруг, забывшись сном, он проснется - и всё окажется лишь иллюзией, его собственной выдумкой. Быть может, это всего лишь плод его воображения, галлюцинация, которая обрела реалистичные формы? Вдруг он попросту сошел с ума?

Так Реддл и пролежал всю ночь, не сомкнув глаз. Тома распирало от эмоций, таким счастливым он, казалось, не чувствовал себя никогда до этого. Вся сила, теснившаяся в нем, не была ни пустым бредом, ни безумием - это оказалось нечто поистине невероятное, то самое, о чем он мог лишь догадываться и что даже боялся явственно себе представить.

Когда в приют неожиданно явился человек в необычайном облачении и объявил себя преподавателем некой школы, намеревавшейся принять Тома Реддла, миссис Коул не скрывала облегчения. И неудивительно: странные происшествия, неотступно сопровождавшие Тома с самого рождения, давно тревожили покой заведения. Мальчик никому не был нужен - всеми оставлен и сам чуждался всякой опеки, помощи, а с ними и любви. 

Любовь? 

Том не знал этого чувства вовсе. Теперь же Хогвартс открывал перед ним путь к новому будущему - шанс, достойный избранных, к числу которых он, без сомнения, себя причислял. Предстояло лишь доказать свою исключительность.

1944

С исхода сентября цветущая растительность мало-помалу чахла, ввергаясь в ту томительную, предзимнюю дремоту, какая всегда сопутствует началу увядания. Погода же, по своему обыкновению, безвозвратно переменялась, являя миру свою капризную, своенравную сущность. 

Ветер поднимался спозаранку и до поздних сумерек не переставал терзать древесные кроны, с каким-то хищным, неистовым наслаждением трепля их обнажавшиеся ветви; дожди же, не зная устали, кропили бедные, оголенные деревья с утра и до глубокой ночи, не давая им передышки. 

Близился октябрь.

Том сидел на краю кровати, подоткнув под себя ногу и обхватив колено тонкими, бледными руками. Волосы его, темные, непокорные, вьющиеся, падали на высокий, чуть наморщенный лоб; глаза - серые, глубокие, с каким-то лихорадочным, затаенным блеском - устремлены на предмет, который он сжимал в руках. Это был его второй крестраж - кольцо, что теперь он так бережно хранил. 

Юноша поднес его к самому лицу, щурясь и силясь разглядеть то, что скрыто от глаз посторонних. Он водил по холодному, зеленому камню большим пальцем, выводя бессознательные, однообразные круги. Внутри кольца едва заметно вращалась серебристая, похожая на застывший дым, субстанция. Это был осколок души Тома. 

Он по-прежнему размышлял.

Где-то внизу, в Большом зале, только что отзвучали голоса, погасли свечи, и теперь призраки, те вечные, неприкаянные тени, бродили по коридорам, разгоняя зевак по комнатам. Реддл спрятал кольцо в прикроватную тумбу и уткнулся лицом в подушку, притворившись спящим. 

Он знал, что сейчас в комнату пожалуют другие ее обыватели. При этом Том просто ненавидел чье-либо общество, особенно вечерами. Потому и не ходил на ужин. Предпочитал оставаться наедине с собою, хотя бы некоторое время перед отбоем, когда никто не лезет в душу с пустыми, ненужными вопросами, когда можно не притворяться, не играть роль, не надевать ту самую, до оскомины привычную маску приветливости и участия. 

Он обожал одиночество, нуждался в нем. Но в то же время, он терпел эти бессмысленные, никчемные разговоры о погоде, об учебе, о каком-то вздоре, и все же предпочитал претворится спящим.

Постельное белье, чистое, но жесткое, пахло лавандой и еще чем-то старым, библиотечным - запахом истлевающих страниц и чернил, что давно выцвели. Матрац, впрочем, был на славу: тугой, упругий, без единой дыры - здесь, в Хогвартсе, где ценили каждого ученика, не допускали той убогой, казенной ветхости, что царила в его приюте. Том еще не в полной мере отошел от трех месяцев лета, проведенных в стенах иного своего пристанища.

«Говорят, человек - существо социальное, — думал он иногда, лежа в темноте и глядя на колышущийся за окном свет. — Вздор. Человек - существо одинокое. Всё остальное - вынужденная необходимость, дань стадному инстинкту. И если бы можно было, если бы мир не требовал этой постоянной, унизительной игры в доброжелательность, я бы, быть может, не произнес ни слова за всю свою жизнь. Или произнес бы, но только те, которые действительно стоят того. Не эту пустую, никчемную шелуху, которую люди называют разговором…»

Ближе всех, почти у самого его изголовья, располагалась кровать Альфарда Блэка. Того самого Блэка, что был столь не похож на свою надменную, властную сестру Вальбургу. Альфард спал тихо, почти неслышно, свернувшись под зелено-серебристым одеялом каким-то по-детски беззащитным клубком. 

Порою вечерами Том, прищурившись, разглядывал в полумраке его спокойное, чуть бледное лицо - лицо волшебника, который никогда не пытался ни доминировать, ни перечить, ни тем более тягаться. И именно за это Том ценил его более всех. 

С Альфардом можно было быть собой. Не тем прилежным, обходительным сиротой, каким его знали профессора, и не тем холодным, расчетливым стратегом, каким он становился в разговорах с другими. Альфард не задавал лишних вопросов, не лез в душу, не требовал объяснений. Он просто был рядом - верный, как старый пес, и так же безропотно принимающий и теплую ласку, и холодное молчание своего хозяина. 

«Пожалуй, — думал Том, лениво водя пальцем по краю шерстяного одеяла, — он единственный, кого я не стал бы... жалеть. В случае чего. Жалеть - слишком слабое слово. Скорее, мне было бы досадно. Как досадно терять хорошо отточенный, безотказный инструмент».

Через одну койку от него, ближе к окну, располагалась кровать Абраксаса Малфоя. Даже во сне этот бледный, белокурый юноша сохранял ту врожденную, впитанную с молоком матери аристократическую осанку. 

Том вспомнил их первый разговор - снисходительный, чуть насмешливый взгляд светлых, водянистых глаз, легкое, пренебрежительное пожатие плеч: «Ты, говорят, сирота? Из магловского приюта? Ну что ж, бывает и хуже». 

Тогда, несколько лет назад, Том едва сдержал холодную, колючую волну гнева. Но гнев - удел слабых. Он промолчал, улыбнулся своей обезоруживающей, почти кроткой улыбкой, не более того.

И вот теперь Абраксас смотрел на него снизу вверх. Не буквально, конечно, по росту они были почти равны, но в том особом, иерархическом смысле, который Том созидал из года в год. 

Малфой все так же любил щегольнуть древностью рода, все так же брезгливо морщил тонкий нос при виде дешевых чернил или потрепанного переплета, но в его глазах уже не было того прежнего, высокомерного превосходства. Было другое - жадное, подобострастное, почти собачье восхищение. 

«Ведомый, — подумал Том с легким, брезгливым удовлетворением. — Идеальный ведомый. У него есть деньги, связи, фамильное высокомерие, но нет ни капли настоящей воли. Такие идут за тем, кто сильнее. И будут идти, пока не перестанут быть нужными».

Где-то в глубине комнаты, у самой входной двери, доносились тихие, настойчивое скрежеты. Дверь аккуратно отворилась; вся компания старалась как можно тише пройти к своим койкам, отмечая, что Реддл уже спит. 

Легкое касание, и ваза дрогнула. Покачнулась, застучала, сделала несколько судорожных оборотов, замерла на миг в отчаянной попытке сохранить равновесие… и с гулким грохотом разбилась. Это, несомненно, работа Кеннета Эйвери; Тому не нужно было оборачиваться, чтобы убедиться кто именно нарушил вечернюю тишину. 

Эйвери, весельчак и балагур, душа любой компании, или, во всяком случае, той компании, которую Том снисходительно терпел вокруг себя. Но до чего неуклюжий.. Кеннет умел рассмешить, умел разрядить тяжёлую атмосферу какой-нибудь глупой, но беззлобной шуткой, умел безоговорочно, почти по-щенячьи радоваться любой, даже самой незначительной победе. Он не задавал вопросов, не пытался анализировать, не строил козней. Он просто поддерживал все, что исходило от Тома, с той слепой, почти трогательной верой, какая бывает только у очень добрых или очень глупых волшебников. 

«Такие тоже нужны, — усмехнулся Том, — они создают шум, они отвлекают внимание, пока ты готовишь следующий ход. И когда настанет час, они - первыми - возьмутся за палочки, даже не спросив, во имя чего. Просто потому, что ты сказал: "Надо"».

И, наконец, следом семенил Рэймонд Нотт. Нотт, чья кровать стояла напротив, через проход - достаточно далеко, чтобы не слышать его разрывающего душу храпа. 

Рэймонд был из тех, кто не идет на поводу. Их дружба - если это слово вообще применимо к их отношениям - держалась на остром, не прекращающемся ни на день соперничестве. Нотт не подлизывался, не заискивал, не пытался угодить. Он просто существовал как заноза, которую нельзя вытащить.

«Он опасен? — задал себе вопрос Том. — Нет. Он слишком занят своими амбициями, чтобы стать настоящей угрозой. Но он полезен. Полезен тем, что не дает расслабиться. Заставляет быть лучше, быстрее, осторожнее. И когда-нибудь, когда я окончательно, бесповоротно докажу свое превосходство, он станет моим самым верным псом. Или... не станет никем».

О Вальбурге он думал отдельно. Вальбурга уже тоже спала в другом крыле, в девичьей спальне. Она как и Том не ходила на ужин, предпочитала ложиться до отбоя и очень рано вставать.

Высокая, черноволосая, с вечно поджатыми, брезгливыми губами. Она была из древнейшего рода, знала все имена, все родственные связи, все грязные тайны чистокровной аристократии. И она делилась этими знаниями с ним - сперва неохотно, потому что он умел слушать, задавать нужные вопросы и не перебивать; потом - всё охотнее, потому что в ее холодных, серых глазах зажёгся тот особенный, лихорадочный огонь, который Том видел уже не раз. Влюбленность. Глупая, бесполезная, опасная в своей слепоте женская влюбленность.

Он не поощрял ее, но и не пресекал. Зачем? Пусть девочка мечтает, пусть строит воздушные замки, пусть представляет себя леди Реддл - это не имеет ровно никакого значения. Ее знания - вот что имело значение. Ее связи. Ее доступ в закрытые гостиные, где старые, дряхлые семьи перешептываются о темной магии, о запретных ритуалах, о той силе, что не снилась нынешним профессорам.

Вальбурга была ключом. А что станется с ключом, когда дверь уже открыта, - об этом можно будет подумать потом. 

«Говорят, она выйдет замуж за своего кузена, — мелькнула равнодушная мысль. — Ориона. Туповатый, заносчивый, но вполне подходящая партия для такой, как она. Пусть. Мне от нее скоро ничего не будет нужно».

Том натянул одеяло до подбородка и, охватив подушку обеими руками, ушел в глубокий, безмятежный сон.

* * *

Октябрьское утро выдалось совсем холодным; дождя не было, зато на смену ему пришел ветер. Том высунулся в окно, вдохнул. Пахло прелью, горькой корой, чем-то квашеным, но одновременно леденящем, свежим, что бывает только перед первыми заморозками. Куст полыни у забора, тронутый инеем, казался окаменевшим; он не клонился под ветром, а лишь глухо, сопротивляясь, звенел, источая горечь. Ветер не утихал, а набирал силу, переходя в протяжный, басовитый вой. 

Том не хотел идти сегодня на завтрак в Большой Зал - просто знал, что этим утром будет вынужден слушать Диппета, лицезреть Дамблдора и снова слушать его одиозные суждения, наставления, монотонные лекции. 

Это для Реддла была не просто скука, нет - скука была бы благодатью, тем легким небрежением. Здесь же крылось нечто иное, сродни тому подлому, затяжному ощущению, когда медным обручем сжимает виски, а в груди разливается тошнотворная, вязкая тяжесть.  Так или иначе, Том явился на завтрак.

Все здесь этим утром его раздражало: вот директорский палец, унизанный перстнем, упирается в стол с такой плотоядной уверенностью, точно вся власть над миром сосредоточена в этом одном жесте; вот губы, поджатые, извергают слова, которые Реддл старается не слушать. И чем слаще становился голос оратора, чем больше в нем появлялось этой казенной, приторной заботливости, тем острее, до физической боли в скулах, хотелось разбить эту фальшь, разодрать эту паутину лицемерия, в которой, как мухи, увязали присутствующие. 

Так думал Том. 

И не было иного выбора, кроме как сидеть с непроницаемым лицом, в то время как душа корчится в судорогах отвращения.  А меж тем тарелки стыли, чай терял свой аромат, густел, превращаясь в горькое, отвратительное пойло. А Армандо Диппет все продолжал говорить о традициях, о долге, о высоком призвании, но Том слышал лишь пустую болтовню, которая страшнее любого злодейства, ибо она не убивает тело, а умерщвляет душу исподволь, малыми дозами, каждым слащавым словом. — Теперь мне стоит передать слово профессору Дамблдору, — провозгласил директор.  Реддл сжал под столом пальцы в кулак так, что ногти впились в ладонь, и заставил себя улыбнуться той самой «фирменной, обворожительной, обезоруживающей» улыбкой, выражающей участие.

— Друзья, всем нам известно, — зазвучал твердый голос Альбуса, — Париж оккупирован магическим режимом Гриндевальда. Французское Министерство Магии пало. Шармбатон, расположенный в замке в Пиренейских горах, долгое время оставался островком нейтралитета, защищенный мощной древней магией. Однако Гриндевальд нуждается в чистокровных сторонниках. Его последователи начинают охоту на одаренных детей по всей Европе, чтобы те пополнили ряды его армии. Директор французской школы - мадам Октавия - обратилась к нам с просьбой о помощи. Официально Британия соблюдает нейтралитет, но директор Диппет - старый друг французской коллеги, не смог отказать в укрытии беженцев. Если мы не протянем руку помощи детям сейчас, мы проиграем войну до того, как она начнется. Я лично поручусь за каждого новоприбывшего.

Волна удивленного недоуменного вздоха прошлась по рядам. Директор, стоявший до этого момента с выражением отеческой снисходительности на лице, медленно направился к Дамблдору. 

— И все же, встает вопрос: распределять ли французов по факультетам? Директор Шармбатона настаивает на сохранении их автономии, дабы сохранить культуру. Но если мы оставим их отдельно, они никогда не перестанут быть беженцами. Если мы распределим их - эти студенты станут учениками Хогвартса. У них будут общие спальни, общие столы, общие враги. Так они смогут чувствовать себя полноценными. 

Теперь даже Том внимал этому повествованию со жгучим любопытством. 

Следом за словом Диппета снова выступил Дамблдор.

— Они не захотят терять свою идентичность. Шармбатон - это...

— Шармбатон сейчас пуст. Его стены захвачены. Его ученики уже завтра будут здесь. И если они останутся «учениками Шармбатона в изгнании», никогда не смогут вернуться к нормальной жизни, — парировал директор. 

В словах последнего была истина; уж точно за ними не крылось корыстных побуждений, но все же нельзя было не отметить в этом странном рвении некие личные мотивы. 

— А если Распределяющая шляпа откажется их принимать? — не сдавался Альбус. 

— Шляпа принимала всех, кто переступал порог этого замка с желанием учиться. Она не спрашивает о происхождении. Она спрашивает о стремлениях. 

Диппет одобряюще хлопнул Дамблдора по плечу, наклонился ближе и зашептал: — Не сокрушайся, друг мой. Если Шляпа почувствует в ком-то из них нечто, что требует особого внимания, она не провозгласит это всем студентам. Все же не все правды можно откладывать на потом, Альбус. Распределение состоится завтра в десять. Я надеюсь, ты будешь присутствовать. Думаю, некоторым из новых учеников может понадобиться... родная фигура в зале.

Профессор печально улыбнулся, хлопнул директора по плечу в ответ, возвращаясь к студентам, и наконец, возвысив голос до привычного мерного тембра, продолжил: — Студенты Шармбатона говорят по-французски, они элегантны, обучены магии стихий. Мы должны проявить максимальное гостеприимство и радушие. Я уверен, студенты Хогвартса не ударят в грязь лицом перед уважаемыми зарубежными гостями. 

* * *

Вечером в гостиной у камина - у его яркого, греющего, почти жадного пламени, что лизало чугунные завитки решетки и бросало на паркет зыбкие, живые отсветы - собралась компания, которая по обыкновению, по заведенному издавна порядку, собиралась так каждый вечер. Был в этом сборище свой нехитрый, но нерушимый ритуал. Неторопливая, обрывистая беседа нисколько не нарушала вечерней идиллии гостиной Слизерина. 

Пламя то вздымалось выше, обнажая уголки комнаты - золоченые корешки книг, потемневшую от времени резьбу консолей, чье-то задумчивое, сонное лицо, - то опадало, пряча обратно в тень то, чему, быть может, и надлежало оставаться в тени. В углу, в кожаном кресле, Реддл перелистывает старый фолиант, но его взгляд то и дело поднимается к говорящим. 

Альфард расположился рядом с ним на подлокотнике - единственный, кому позволено нарушать личное пространство Тома.

— Слышали новость? Наши французские гости - это не просто беженцы. Среди них, говорят, есть... особая персона, — интригующе завел разговор Эйвери.

Он виртуозно жонглируя яблоками, умудрился надкусить один из них. Зеленый сочный плод выпал из рук волшебника, покатился по полу и ударилось о лакированные, идеально вычищенные туфли Реддла. Тот брезгливо стряхнул яблочных сок с обуви, но смолчал. 

Абраксас закатил глаза и небрежно обернул ворот рубашки, протянув: — Откуда у Дамблдора дочь? Этот старый дурак никогда не был женат. Это невозможно.

— Да нет же, точно тебе говорю, — не унимался шатен. — Среди прибывших точно есть родственница Дамблдора!

Несмотря на то, что внешне Реддл сохранял вид полнейшего равнодушия, он все же отложил книгу в сторону и обратил все свое внимание к дискуссии. 

— Дочь? У Дамблдора нет родственников. Все знают эту историю. Сестра умерла, отец в Азкабане, мать... тоже умерла. Он единственный, — скучающе вбросил Том.

— Интересно, кого же Дамблдор умудрился соблазнить? Или, может быть, это была не совсем законная... связь? — плотоядно рассмеялась Вальбурга.

— Великий Альбус Дамблдор, светоч педагогической мысли, оказывается, не так уж и свят. Это... забавно. Но даже если это правда, какая нам разница? Незаконнорождённая французская девчонка... Даже если она его дочь, это не делает ее чистокровной, — в своей манере дополнил Малфой. 

Он вскинул подбородок и, приложив пальцы к переносице, бездарно сымитировал головную боль и полную незаинтересованность в некой сомнительной фигуре, которую остальные теперь взялись обсуждать с еще большим любопытством.

Реддл окинул цепким взглядом собравшихся, и взоо его остановился на заносчивом аристократишке. 

— Ты упускаешь главное, Абраксас. Речь не о ее происхождении. Речь о том, что у Дамблдора есть то, что он ценит больше, чем учеников, больше, чем школу, больше, чем свою репутацию. А это, господа, уязвимость, рычаг. Вопрос только в том, как им воспользоваться, — Реддл отобрал у Кеннета зеленое, нетронутое яблоко, отерев его о мантию, а затем громко надкусил. — Почему Дамблдор скрывал ее столько лет? 

Он улыбнулся. Улыбка Тома всегда обладала обезоруживающей красотой - безупречной, эталонной. Но сейчас в ней проступало нечто иное: холодный, непреклонный расчет, безжалостный замысел.

— Если он хочет, чтобы она была рядом, значит, он будет следить за ней. Защищать ек. А значит, она будет привязана к нему. И к его секретам, — заключил Реддл, но лишь оставил за этим еще больше вопросов.  — Ты говоришь о Философском камне? — Нотт почесал затылок и недоверчиво сощурился. 

Том ничего не ответил, нарочито проигнорировав кудрявого волшебника. 

— Что скажешь, Альфард? 

Блэк в ответ только кивает. Ему не нравится этот план. Что-то в нем кажется ему неправильным - не в моральном смысле, с моралью у Тома всегда было сложно, а в тактическом. Слишком много неизвестных. Но Альфард не спорит. Он никогда не спорит с Томом, когда тот уже принял решение.

— Вот и славно, — довольный самым верным сторонником, Реддл снисходительно кивнул, а затем, обернувшись к белокурому красавцу, добавил: — И, к слову сказать, Абраксас, если она окажется на Гриффиндоре, Когтевране или Хаффлпаффе, это не значит, что мы не можем быть... гостеприимными. Хогвартс — это большой замок. Всегда найдется коридор, где можно случайно встретиться. Всегда найдется тема для разговора. И всегда найдется способ... заинтересовать человека. Даже самого недоверчивого.

Эйвери одобрительно хмыкает - тем сытым, самодовольным смешком человека, который привык быть на стороне сильного и теперь мысленно похлопывает себя по плечу за то, что сделал верную ставку.

Нотт, напротив, молчит. Он не завидует - зависть есть удел слабых душ, - но в нем ворочается нечто похуже: холодное, расчетливое бешенство уязвленного самолюбия, которое уже прикидывает, как при случае вернуть утраченное, да не просто вернуть, а с процентами, с лихвою.

Вальбурга возвращается к книге. Но книга не читается; это видно по тому, как пальцы ее, тонкие, породистые, сжимают корешок чуть крепче необходимого, как взгляд скользит по строкам, не цепляясь за смысл, а губы сжаты в тонкую линию. 

Не ревнует она - о нет, ревность есть удел мещанок и истеричек, а в ней течет кровь старинного рода, слишком чистая для столь пошлого чувства. Но ей не нравится происходящее. Не нравится, что Том, этот вечно рассудительный, вечно просчитывающий ходы Том, вдруг строит планы - и не где-нибудь, а при всех, как ни в чем не бывало, - вокруг какой-то французской выскочки. Ей не нравится этот новый блеск в глазах Тома, эта новая, непривычная живость, с какою он оборачивается на слова о женщине.

И только Альфард смотрит на друга - смотрит не так, как другие. В его взгляде нет ни одобрения, ни зависти, ни холодного расчета. Блэк смотрит с почти неосознанной печалью, с какою смотрят на человека, которого знают слишком хорошо, чтобы обманываться на его счет.

Альфард знает эту интонацию. Знал ее еще мальчишкой, когда они вместе бродили по запретным коридорам замка, когда Том впервые показал ему, что такое власть и как сладко она подчиняет себе чужие воли. Он не уверен, что на этот раз добыча - это Философский камень. А если не камень… если не камень, то что же? Или, точнее, кто?

А Реддл откидывается на спинку кресла и рассматривает. Перед ним, расположившись кто на диванах, кто прямо на полу перед камином, сидели его... он не любил слово «друзья». 

Соратники? Последователи? Инструменты? 

Пожалуй, последнее было точнее всего. Но инструменты хорошие. Отточенные. Каждый со своим предназначением. Он медленно обвел их взглядом, фиксируя детали, как делал всегда.

Альфард Блэк сидел на подлокотнике его кресла - единственная привилегия, которую Том сознательно давал этому тихому юноше. Темные, почти черные волосы Альфарда вечно падали на лоб, и он машинально откидывал их узкой бледной рукой. 

В отличие от большинства Блэков, с их хищной, резкой красотой, Альфард был красив мягко - большие серые глаза, тонкие губы, линия подбородка, которая выдавала не упрямство, а задумчивость. Он никогда не пытался привлечь внимание, никогда не напрашивался на похвалу. Сидел тихо, читал или просто слушал. И именно поэтому Том доверял ему больше других. В Альфарде не было нужды доминировать, а значит, не было причины предавать.

«Самый опасный из них, — иногда думал Том. — Потому что самый верный».

Абраксас Малфой расположился напротив, в кресле с высокой спинкой, которое словно было создано для его тощей аристократической фигуры. Светлые, почти платиновые волосы зачесаны назад с безупречной симметрией, ни единая прядь не выбивалась из зализанной прически. Длинное бледное лицо с острым подбородком и вечно прищуренными серыми глазами излучало такое совершенное самодовольство, что хотелось либо зааплодировать, либо дать пощёчину. Мантия на нем сидела так, будто ее шили лично парижские портные - Том знал, что так оно и было. Абраксас был красив. И он был ведомым. Всегда искал, за кем пойти. Сейчас он шел за Томом.

«Пока я сильнее, — подумал Том. — А когда я стану сильнее всех, он пойдет за мной в ад. Полезный инструмент. Предсказуемый».

Рэймонд Нотт сидел чуть поодаль, в кресле у книжного шкафа, и делал вид, что читает. Том знал этот прием. Рэймонд всегда делал вид, что занят чем-то важным, когда хотел казаться независимым. 

При первом взгляде на Нотта можно было принять его за родственника Реддла, и это бесило Тома больше всего. Те же темные, почти чрные волосы, но у Рэймонда они вились крупными, непослушными кольцами, которые он вечно приглаживал ладонью, словно пытаясь обуздать эту непокорность. Те же тонкие, аристократичные черты лица - высокие скулы, прямой нос, четкая линия губ. Но если у Тома лицо было выточенным, как клинок, у Рэймонда оно казалось незавершённым: мягкий подбородок, чуть пухлые губы. И рост. Нотт был ниже Тома на целую голову, и это делало его смешным в те моменты, когда он пытался казаться величественным. Глаза у них тоже были разными. У Тома - темные, глубокие, непроницаемые. У Рэймонда - карие, почти чёрные, но слишком быстрые, слишком нервные.

Сейчас Рэймонд сидел, неестественно выпрямившись, отчего его невысокая фигура казалась еще более напряженной. Короткие, но упрямые кудри торчали во все стороны, несмотря на все попытки их пригладить Теперь он водил пером по странице, делая вид, что вносит важные заметки.

«Ты хочешь быть мной, Рэймонд, — подумал Том с холодным презрением. — Но ты не дотягиваешься. Ни в росте, ни в уме. Ты - моя карикатура». Кеннет Эйвери развалился на диване, положив ноги на подлокотник, что заставило Малфоя поморщиться. У Эйвери было круглое, вечно румяное лицо, которое делало его моложе своих шестнадцати лет, и вечно взлохмаченные русые волосы, торчащие во все стороны. Он был некрасив в классическом смысле, но в нем было что-то заразительно живое - ямочки на щеках, быстрые карие глаза, которые всегда блестели от предвкушения очередной шалости. Он постоянно что-то вертел в руках; сейчас это было яблоко, которое Кеннет подбрасывал и ловил с легкостью жонглера. Эйвери был шутом в их компании, но Том давно заметил: за этой дурашливостью скрывалась острая наблюдательность. Кеннет видел больше, чем показывал.

«Хороший солдат, — подумал Том. — Смеется, когда нужно смеяться. Убивает, когда нужно убивать. И никогда не задает лишних вопросов».

Вальбурга Блэк сидела у окна, в стороне от остальных, с книгой, которую явно не читала. 

Том знал, что она ждала его взгляда. 

Вальбургп была красива той же породистой, почти жестокой красотой, что и все Блэки: точеный профиль, высокие скулы, черные волосы, собранные в тугой узел, ни единого завитка. Ее мантия была темно-зеленой, но на вороте алела брошь с гербом Блэков - она носила ту даже в постели.

«Она думает, я не замечаю, как она на меня смотрит, — подумал Том. — Или замечаю, но не придаю значения. Пусть думает».

Он задержал взгляд на каждом ровно настолько, чтобы они почувствовали его внимание, и отвернулся к камину, делая вид, что погружен в свои мысли. На самом деле он думал о той, кого еще не видел. 

Дочь Дамблдора. 

Французская девушка, о которой никто ничего не знал, но которая уже стала самой ценной фигурой в его злосчастных планах.

Том Реддл, шестикурсник Слизерина, уже создавший целых два крестража. Бессмертие у него в кармане. Но Философский камень нужен ему для другого: для власти, для возможности вернуть себе тело в случае уничтожения, для того, чтобы превзойти даже смерть. И главное - камень принадлежит Дамблдору. А забрать что-то у Дамблдора для Тома слаще, чем просто обладать им.

«Завтра, — подумал он, — я увижу тебя. А потом решу, какую полезность из тебя можно будет извлечь».

И только тогда он открыл книгу - не для того, чтобы прочесть, а дабы никто не отметил этой торжествующей улыбки.