rising — восставая.

      Тэхён уже давно не курил — почти бросил, но на случай таких моментов всегда держал при себе пачку. Сидя на открытом балконе, глядя куда-то вдаль, он выкуривал уже третью сигарету подряд, пока в голове бесконечным эхом звучали последние слова Кью.       Видел ли я в Юнги свою пару? Никогда. Я даже не смел пропускать к себе в голову эту мысль. Я считаю себя слишком ничтожным, слишком изломанным и безнадёжно «неправильным» для него. В моём мире Юнги был чем-то недосягаемым, и я запретил себе даже в самых потаённых мечтах представлять нас рядом. Я лишь бесконечно восхищался им, не считая себя достойным его ни разу. Но слова Кью… они заставили меня засомневаться. Неужели Юнги действительно видел во мне что-то другое? Неужели кого-то вроде Юнги может тронуть кто-то вроде меня. Да… несомненно в нашем прошлом было что-то похожее на привязанность, но, кажется, он просто был не в силах избавиться от меня и просто принял. Если бы я не уехал и не освободил его от себя, наверное, он бы из вежливости никогда так и не попросил бы мне уйти.       А Минхо?.. вдруг он тоже прав? Вдруг я не просто поддерживал его всё это время… вдруг я пытаюсь обманывать себя? Вдруг я просто боюсь почувствовать к кому-то что-то после Чонгука?       Нет. Бред. Я ничего к нему не чувствую. Только уважение и благодарность. Я не чувствую ничего личного, интимного, и никогда не позволю себе.       — Здравствуй… можно к тебе? — голос Нари заставил Тэхёна чуть ли не подпрыгнуть, она приземлилась рядом с ним, небрежно задрав своё шёлковое платье.       — Конечно, да… — Тэхён почувствовал себя неловко, по-хорошему ему бы встать и поклониться ей, но её неформальное обращение заставило его запнуться. Он смахнул волосы со своей щеки и немедля бросился тушить сигарету руками, разгоняя дым, чтобы она не дышала им.       — Можно мне тоже? — указала она на сигарету. Тэхён не сразу понял, о чём речь, но когда понял, это окончательно успокоило его. Он улыбнулся и прошёлся рукой по волосам.              — Что? Так удивлён? — Нари прищурилась, глядя на него с лёгким вызовом. — Мне столько же лет, сколько и тебе, Тэхён. И я тоже иногда хочу просто выдохнуть этот день вместе с дымом. Расслабься. Сейчас я просто Нари. Девушка, которая хочет покурить на балконе в компании самого красивого парня на планете.       Тэхёну не понаслышке было знакомо это чувство. Он слишком долго жил под прицелом миллионов глаз, привык к тому, что люди вокруг ведут себя натянуто, неестественно, словно он — не живой человек, а экспонат в музее или инопланетное существо, к которому страшно прикоснуться. Он понимал это противное чувство завышенного ожидания людей от общения с тобой, и то, как неестественно они себя ведут. Однако все они иногда более приятны, чем те, кто пытается унизить твою значимость и делает вид, что ты никто. Среднего не дано, или очень редко встречается.       — Я думал, ты пьяна, Намджун тащил тебя в комнату. — Он пожал плечами.       — Ага, я просто не хотела идти, немного хитрости никому не вредит, — она подмигнула.       Тэхён улыбнулся и зажёг себе новую сигарету, они смотрели вдаль, и почему-то тишина не казалась неловкой, им было комфортно.       — Почему он? — резко спросила она.       Тэхён замер, так и не выдохнув густой дым. В первый момент его парализовало полное непонимание. «Почему он?» — о чём она вообще? Почему он напился? Почему он так относится ко мне? Почему он не здесь? Что? О чём она? Десятки логичных, официальных ответов закрутились в голове, готовые сорваться с языка. Но, встретив её уверенный, пугающе спокойный взгляд, Тэхён осёкся. Нари не спрашивала об алкоголе или о чём-то ещё будничном. Она спрашивала о его чувствах.       Этот вопрос стал точкой невозврата. В ту же секунду перед глазами Тэхёна с грохотом обрушились все стены, которые он так долго выстраивал. Кадры воспоминаний пронеслись в голове: тот отчаянный поцелуй в клубе, от которого до сих пор покалывало губы; их бесконечные ночи, проведённые вместе, когда они молча делили одну постель. Он вспомнил взгляд Юнги — этот невыносимо тяжёлый взгляд, который всегда смотрел на него, словно мог читать его мысли. Юнги сделал для него тысячи вещей, которые Тэхён трусливо называл «жалостью» или «дружбой», боясь дать им истинное имя. И теперь этот простой вопрос, который он сам никогда не осмеливался себе задать, оголил всю правду.       Тэхён посмотрел на Нари и вдруг слабо, почти беспомощно улыбнулся. В груди разлилась горькая ирония. Его жена. Женщина, которая носит его фамилию, сидела здесь и спокойно курила, глядя на него с пониманием, к которому он сам шёл годами. Тэхён не понимал, как она смогла считать его чувства, как заметила и осознала то, что он сам так старательно прятал в самых тёмных углах своей души. Она увидела его чувства раньше, чем он сам решился признать, что они существуют. Тэхён почувствовал, будто заново родился. Он резко накрыл рот ладонью, стирая эту невыносимую улыбку, которая в любую секунду готова была обернуться слезами. Сделав над собой усилие, он убрал руку и решился на встречный вопрос.       — Тот же вопрос… — Тэхён упёрся руками в края ограждения и опустил голову, всматриваясь в тёмную пропасть под ногами, стараясь подавить свои чувства.       Он увидел, что этот вопрос застал её врасплох не меньше, чем его самого. Да, Тэхён понял, что она любит Юнги ещё на вечере, когда он смотрел куда-то вдаль, а она на него. Она старалась лишний раз прикоснуться к нему, когда он этого даже не замечал. Тэхён отчётливо осознал: несмотря ни на что, она любит Юнги. Он не знал, что это за любовь, и вообще сомневался, что хоть что-то смыслит в чувствах, но было очевидно — Юнги ей бесконечно дорог.       — Я сама не знаю, — тихо произнесла она, стряхивая пепел. — Он самый невыносимый и в то же время самый притягательный мужчина в моей жизни.       — Он такой ворчун. Вечно всем недоволен, ему просто невозможно угодить. Но в этом-то и есть какой-то азарт. Люблю наблюдать, как он часами доводит что-то до идеала — в такие моменты он выглядит по-настоящему сексуально. И он постоянно перехваливает меня за всякие мелочи… Думаю, это его способ откупиться. Своеобразный налог за то, что он не может быть для меня тем, кем ему самому хотелось бы.       — Он знает? — негромко спросил Тэхён.       — О чём?       — Что ты его любишь.       — Брось… Я и сама до конца не уверена, люблю ли. Помнишь, в одном фильме у героя умерла жена, и когда мать просила его начать всё заново, он сказал: «Мы живём один раз, любим один раз и женимся тоже только раз». Не согласна насчёт последнего, но всё остальное звучит убедительно. — Нари сделала медленную затяжку, глядя на тлеющий огонёк сигареты.       — Значит, ты… — Тэхён замялся. Он внезапно осознал, что боится услышать продолжение.       — Угу. Моя первая любовь… он умер. Глупая смерть. И я была такой глупой. Мне едва исполнилось восемнадцать, и я всерьёз планировала сбежать с ним, бросив всё. Мы познакомились на одном из тех пафосных вечеров, которые устраивал мой отец. Он был официантом, и через минуту после нашего знакомства меня стошнило прямо на него. — Она горько и коротко рассмеялась. — А потом его застрелил какой-то пьяный мудак. Просто перепутал его со своим обидчиком. Понимаешь? Одна пуля из-за чужой ошибки.       Тэхён замер, не зная, что сказать. Он ожидал услышать о расчёте, о политике или о неразделённой любви, но только не это… Только не то, что перед ним человек, который пережил то же, что и он.       — Ты… я…       — Ты тоже потерял кого-то. Не так ли?       — Как ты узнала? — он с трудом сглотнул вставший в горле ком.       — Потому что люди реагируют иначе. А ты… ты буквально задрожал. Так реагируют только те, кто знает эту боль на вкус.       — Двенадцать лет… — выдохнул Тэхён. — Ты уже двенадцать лет без него? Скажи… пожалуйста, скажи, что стало легче. — Кажется, Тэхён просил для себя надежду.       — Прости, — она сделала затяжку и обречённо опустила голову. — Легче стало только жить с этим. Понимаешь, люди ведь учатся жить без руки или ноги, приспосабливаются. Так и здесь. Оказывается, с ампутированным куском сердца тоже можно как-то функционировать.       — А я ждал… Я всё ждал, когда перестанет болеть. Когда воспоминания перестанут мучить. — Тэхён прошёлся одной рукой по другой руке, пытаясь хоть как-то закрыться, чтобы не было видно всей боли внутри него. — Я смотрю на тебя, и, кажется, что ты справилась, что ты живёшь полноценно. Но… Ты часто вспоминаешь о нём?       — Ох… Каждый день, каждый час. Он всегда со мной. В конце тяжёлого дня мне нужно выпить вина и просто вслух поплакаться ему. Он — моя единственная опора. Я сваливаю на него весь груз этой жизни. Не знаю, что бы я без него делала.       — Ты плачешься ему? — Тэхён надрывно рассмеялся и снова закурил, из последних сил сдерживая слёзы. — А я вот стесняюсь. Рассказываю ему только хорошие вещи. О том, что его не расстроит. Хочу показать ему, что у меня всё хорошо. Хочу, чтобы он верил, что он чертовски крутой ангел-хранитель.       — Да иди ты! — она ахнула и рассмеялась. — А как ты это делаешь? Дай угадаю… дневник?       — Ой, всё… — Тэхён отмахнулся.       — Чёкнулся, что ли? Сегодня же закройся в ванной и проорись ему, расскажи всё дерьмо, он и так о нём знает, и смотрит на тебя как на гнусного лжеца. Вышвырни всё, расскажи ему, дай ему забрать это, ты почувствуешь это… Почувствуешь, что наконец честен, что наконец можешь всегда держать его рядом, а не только когда всё хорошо. Это же так круто, рассказывать всю ахинею, что у тебя на душе.       — Бедный парень, — Тэхён смотрел на неё как на сумасшедшую. — Представляю, что ему там приходится выслушивать от тебя.       — Да! Именно так! Я рассказываю ему обо всех красавчиках, которых я бы хотела себе в постель, представляю, как он сгорает от ревности, и, довольная собой, ложусь спать. Он у меня постоянно на эмоциональных качелях. — Она подмигнула ему и затянулась в последний раз.       — Ох, как же он натерпелся за эти годы.       Они оба незаметно смахнули слёзы и негромко рассмеялись.       — А что ты говоришь ему о нём? — спросила Нари, глядя на тлеющий кончик сигареты.       По телу Тэхёна прошлись очередные мурашки.       — О Юнги? — спросил он.       — Угу, — она слегка усмехнулась. Было заметно, что её удивило то, как просто и буднично Тэхён назвал президента по имени.       — Я… рассказывал о его достижениях. О том, каким сильным он стал. После приезда сюда, я признался, что он очень изменился, и пообещал найти для него способ обрести покой.       — Ох, ну и зануда, — Нари покачала головой. — Не удивлюсь, если он уже давно на той стороне тусит с другими, лишь бы не слушать твои нудные отчёты.       — Эй… не хочу даже думать об этом, — Тэхён шмыгнул носом, пряча улыбку.       — Тебе пора отпустить его, Тэхён, — уже более серьёзным тоном произнесла Нари. — Он на той стороне, а ты — на этой. Если ты будешь стоять на месте, какой во всём этом смысл? Будешь ли ты достоин его после всего этого? Я всегда жила на полную, насколько это вообще возможно. Если бы я ушла первой, я бы точно хотела, чтобы мой парень выжал из этой жизни всё до капли. Уверена, твой думает так же.       — Он точно… Я его с таким трудом заполучил, он всегда пытался отдалиться от меня, чтобы я был счастлив без тех проблем, которые, по его мнению, он мне причинял. Так что… да, он определённо хотел бы, чтобы я жил дальше. Я это и пытаюсь делать. Возможно, оно не так заметно, но я каждый день ищу что-то, за что благодарен, ищу счастье в мелочах, благодарен за всё, что имею. Я больше смеюсь, чем плачу…       — Это всегда будет. Ты всегда будешь плакать. Оно всегда будет болеть. Эта рана всегда будет с тобой. И иногда она будет кровоточить. Но со временем это станет твоей личной терапией. Поплакал, выпустил всё и продолжил жить.       — Знаешь… я очень рад, что в моей жизни появляются такие люди, как ты… постоянно. Я так не заслуживаю этого. Сейчас мне больше всего нужен был кто-то, кто прошёл через то же, что и я… Мне нужно было узнать, как это ощущается спустя столько лет. Мне легче смотреть в будущее… благодаря тебе. Спасибо.       — Тебе спасибо, что доверился. Я не так давно стала знаменитой на всю страну и за её пределами. Но ощущаю этот тяжёлый груз очень чётко. Я даже не представляю, что испытываешь ты. Не представлю, как тяжело находить тех, кому можно довериться.       — Это почти невозможно. Поэтому я цепляюсь за тех, кого знал всю жизнь, кого принесла мне судьба, кто стал моей семьёй. Только они любят нас не за то, что мы красивые, богатые, талантливые, а потому, что мы просто те, кто мы есть. Несмотря ни на что.       — Ага, даже зная все наши минусы, грехи и ошибки.       — Точно… — Тэхён потушил сигарету и опёрся руками о колени.       — Ты скажешь ему? — Нари взглянула на него.       — Я не знаю… не знаю, что именно хочу сказать… мне нужно ещё разобраться в своих чувствах.       — У тебя всего два дня — не упусти этот шанс. Я всеми силами пытаюсь удержать его здесь.       И вдруг Тэхён осознал: он не случайно оказался здесь — Нари подстроила эту встречу. Она спланировала всё, она что-то знает. Она чего-то добивалась. Но чего? Почему она это делает?       — Ты… почему? Как… для чего? Зачем ты это делаешь? Почему? — от удивления Тэхён забыл, как разговаривать.       — Потому что он дорог мне. Потому что я хочу, чтобы он был счастлив. — Нари взглянула на него и улыбнулась.       — Но… с чего ты решила, что он будет счастлив, если я окажусь тут?       — Ты — единственный, кто вызывает в нём бурю эмоций. Неважно, негативные они или положительные. Только ты сможешь растопить его. — Она поджала губы.       — Ты… он же не говорил обо мне? Почему ты думаешь так? Ты какой-то экстрасенс или что-то наподобие? — Тэхён, кажется, уже сходил с ума.       — К сожалению, нет, — Нари рассмеялась и встала, отряхивая своё платье. — Всё намного проще: в этом мире не ты один любишь вести дневники — у мистера Президента тоже есть один.       Тэхёну показалось, что его облили холодной водой. Он бы никогда не поверил, что у Юнги есть дневник, а ещё меньше он поверил бы в то, что Юнги писал о нём.

***

      Утро выдалось не лучшим, Тэхёну меньше всего хотелось вставать с кровати, всё, что вчера произошло, легло тяжёлым грузом на плечи, и тело казалось неподъёмным.       Он знал, что ему предстоит пробиться сквозь стены Юнги, чтобы он хотя бы дал возможность поговорить с ним. И, кажется, он не был готов начинать эту войну сейчас, когда сам был напуган и не понимал собственных чувств. Он боялся сделать что-то не так, боялся потерять его навсегда.       Но через пару часов он должен выступать перед главными лицами страны, и у него нет времени на раздумья и сон.       После изнурительной репетиции с танцорами он наконец принял душ и переоделся в костюм для выступления. До этого он ещё не появлялся в основном зале и был уверен, что Юнги находится там. Но когда вышел на сцену и обнаружил, что его нет, сердце сжалось. Он продолжил выступление как ни в чём не бывало, хотя напряжение внутри нарастало. Но уже скоро он отдался музыке, заглушив плохие мысли. Он пел традиционные песни, пока танцоры устроили целое шоу с мечами. Всё прошло великолепно, и аплодисменты обрушились на него в ту же секунду, как музыка закончилась.       Он поспешил за сцену, расстёгивая свой костюм, стараясь перевести дух.       Тэхён направился за пределы зала в сторону крыла, где находился Юнги. Однако ему преградила путь охрана, объясняя это тем, что президент приказал никого не пропускать. Тэхёну ничего не оставалось, как вернуться обратно в зал и принимать поздравления и похвалы от всех гостей. Он постоянно искал взглядом Юнги, или хотя бы Кью. На худой конец, Намджуна, но никого из них не было.       Когда он поймал взгляд Нари, та подмигнула ему и покачала головой, давая понять, что всё хорошо, по всей видимости, заметив волнение на лице Тэхёна.       Даже если Юнги пропустил выступление Тэхёна, вечером он всё равно должен явиться, ведь приедут главные меценаты фонда, и его присутствие обязательно.       К вечеру Тэхён валился с ног. Он мог не идти на это мероприятие, но знал, что ему нужно там быть.       Юнги стоял в центре зала, окружённый министрами и иностранными послами. Его лицо было безупречно спокойным, движения отточены, каждое слово взвешено.       Ничего не напоминало вчерашний вечер и похмелье, которое он должен был испытывать. Он был безупречен.       Впрочем, как и Нари, которая вовсю улыбалась, обмениваясь любезностями с меценатами фонда. Юнги неловко задержал на ней взгляд, размышляя над тем, как же она выросла за это время. Вспоминая их первую встречу, каким сломленным и жестоким он был в то время, в точности как и она. Они буквально съедали друг друга морально, работникам резиденции приходилось учить их быть мужем и женой, постоянно мирить. Но когда они наконец смогли признать друг друга и понять, что у них одна цель, они стали лучшими друзьями, и эта дружба крепла с каждым днём. Юнги казалось, что он мог бы её полюбить, если бы не запечатал своё сердце когда-то. Он осознавал, что у него есть чувства к ней, и даже если не романтические, они всё равно очень сильны.       Вдруг его раздумья прервало странное чувство. Он ощутил присутствие Тэхёна ещё до того, как увидел его. Это было непонятное, почти физическое ощущение, словно воздух вокруг него становился плотнее. Юнги не позволял себе смотреть в его сторону, но знал, что Тэхён где-то там, в толпе, притягивает к себе взгляды, как всегда.       — Дорогой, — голос Нари был полон энтузиазма, когда она мягко коснулась его руки. — Посол Чо только что сказал, что выступление господина Кима было невероятным. Он действительно привнёс новую энергию в наш проект.       Юнги лишь кивнул, не отрывая взгляда от беседующего с ним министра обороны. Он не хотел давать Нари повода продолжать эту тему.       — Я уверен, что господин Ким справится с любой задачей, — сухо произнёс он.       Нари, однако, не сдавалась. Она словно не замечала его отстранённости.       — Оу, он уже пришёл, позову его к нам, нужно лично его поздравить с удачным выступлением. — Нари помахала Тэхёну, стоявшему в окружении людей из разных сфер, зазывая его.       Тэхён, казалось, на мгновение заколебался, но затем, с лёгкой, почти незаметной улыбкой, направился к ним.       Юнги почувствовал, как его челюсти сжались. Он не хотел этого. Не хотел, чтобы Тэхён приближался.       Тэхён подошёл к ним и поклонился, он выглядел… слишком хорошо. Слишком уверенно. И это вызвало у Юнги глухое раздражение.       — Господин Президент, госпожа Мин, — Тэхён поклонился.       — Мистер Ким, ваше выступление было выше всех похвал, — начал посол.       Тэхён поклонился ему, подавая руку, а когда поднимался, взглянул на Юнги исподлобья. Тот смотрел на него сверху вниз, не скрывая своего раздражения.       Однако заметив взгляд Тэхёна, Юнги резко отвёл глаза и откашлялся.       — Мне нужно отлучиться на пару минут, я вас оставлю, — произнёс Юнги и, не глядя в сторону Тэхёна, поцеловав жену в щёку, исчез за спинами охраны.       Тэхён раздраженно усмехнулся и, ощущая давящую злость, слегка распустил свой галстук и запил сухость в горле холодной водой. Это было унижением. Юнги сделал вид, что его вообще нет. Перед всеми этими людьми. Не пришёл на выступление. Не поздравил после.       — Кажется, кое-кто играет в кошки-мышки, — произнесла Нари, поднеся бокал шампанского ко рту.       — Нет, — ответил Тэхён, очнувшись и натянув лёгкую улыбку, отвёл взгляд от двери, за которой только что скрылся президент. — Ему откровенно плевать на игры и вообще на меня.       — Президент на важнейшей встрече, посреди вечера удаляется в ту же секунду, как видит тебя, — Нари усмехнулась. — Ты прав, ему плевать настолько, что он даже не пытается это замаскировать.       По коже Тэхёна прошлись мурашки. Ведь она права. И почему же он сам не осознал то, как сильно влияет на Юнги. К Нари подошли поговорить, и Тэхён отступил на пару шагов, продолжая наблюдать за ней. Он всё ещё не мог понять, как она делала то, что делала. Как она легко принимала то, что её муж, которого она любила, равнодушен к ней. Как она продолжала улыбаться так искренне после всего того, что с ней произошло. Как она нашла в себе смелость полюбить снова, и даже не прося ничего взамен.       После возвращения, уже во время ужина, Юнги ни разу не взглянул на Тэхёна. Он выглядел так, будто его ничего не беспокоило, будто всё в жизни идеально. Единственной помехой являлось присутствие Тэхёна, и то он совсем скоро от него избавится.       Вечернее мероприятие и ужин подошли к концу. Тэхён провёл ещё пару часов в вежливых разговорах, чувствуя, как его остроумие истощается, а тревога за Юнги нарастает с каждой минутой.       Наконец, зал начал пустеть. Тэхён увидел, как Юнги, с безупречной президентской улыбкой, прощается с последними гостями. Он стоял рядом с Нари, её рука лежала на его предплечье, и они выглядели идеальной парой. Юнги слегка сжал её руку, и они направились к выходу из зала, к коридору, ведущему в их личные апартаменты.       Сердце Тэхёна заколотилось. Это был его шанс. Единственный. Он устремился за ними, стараясь не привлекать внимания, надеясь, что наконец-то сможет поговорить с Юнги, понять, что происходит.       Но когда они свернули за угол, в менее освещённый коридор, Юнги резко изменился. Президентская маска слетела с его лица, обнажив что-то дикое, почти хищное. Он притянул Нари к себе, его рука скользнула по талии, прижимая её тело к своему. Их губы встретились в страстном, глубоком поцелуе, который, казалось, поглотил весь воздух в коридоре. Нари ответила с такой же яростной отдачей, её руки обвились вокруг его шеи, пальцы зарылись в его волосы.       Тэхён замер, спрятавшись за колонной, у него перехватило дыхание. Он видел, как Юнги, этот холодный, отстранённый президент, этот саркастичный подонок, который так умело скрывал свои эмоции, теперь целовал свою жену с такой необузданной страстью, что это было почти… сексуально.       Юнги оторвался от Нари, его глаза горели тёмным, голодным огнём. Он усмехнулся, его взгляд скользнул по её губам, а затем он, не отпуская её, подхватил Нари на руки. Она обвила ноги вокруг его талии, смеясь, и Юнги, не замедляя шага, занёс её в свои апартаменты, громко захлопнув за собой дверь.       Тэхён стоял, прижавшись к холодной стене, и его тело дрожало. В голове всё смешалось. Он не должен был ощущать того, что ощущал сейчас. Бесконечную, сумасшедшую ревность. Она — его жена, а он — её муж. А Тэхён никто. И никогда не был кем-то в его жизни. Он чувствовал, как стены, которые он так долго строил вокруг себя, рушатся с оглушительным грохотом. Он думал, что больше никогда не ощутит это сжигающее заживо чувство. Чувство, что кто-то посягнул на то, что принадлежит ему. То, что должно принадлежать ему.       «Ты — единственный, кто вызывает в нём бурю эмоций. Только ты сможешь растопить его», — слова Нари теперь звучали как жестокая насмешка. Юнги только что показал ему, что его страсть, его желание, его любовь принадлежат другой. И это было не просто разочарование. Это был удар. Удар, который вернул его к реальности, к тому самому вкусу потери, который он знал слишком хорошо.       Он быстрым шагом направился в сторону своей комнаты. Больше всего его душило то, что она — лучший вариант для него. Что она всегда будет лучшим вариантом, и она имеет все шансы. Что она с ним — логично. У неё всегда будет на миллион шансов больше. Она сможет быть мамой его детей, сможет сгорать в его страстном пожирающем взгляде, от которого сводило все внутренности. И ему будет с ней лучше, чем с ним — во всех смыслах.       И в эту секунду он осознал, что уже бессмысленно отрицать свои чувства к Юнги. А ещё он осознал, что стал похож на Чонгука… Тэхён начал чувствовать что-то только к тем, кто причинял ему боль.       Но он больше не позволит никому быть несчастным из-за его эгоистичных чувств. Из-за этого в спешке собирал свой чемодан, а слёзы почему-то текли по щекам без остановки. Может, из-за того, что он был счастлив, что наконец снова мог чувствовать. Может, из-за того, что он мог убежать и не встречаться с ним больше никогда. Может, из-за того, что он просто пришёл, причинил Юнги очередную боль и уходил ни с чем. Уходил, оставшись злодеем в его истории. А может, это и к лучшему. Им обоим так будет лучше.

***

      — Что с тобой сегодня? — простонала Нари, ощущая руку Юнги под своим платьем, которая уже стягивала с неё бельё.       — Я долго терпел, — пронизывающе низким голосом проговорил Юнги. — Я хочу тебя ещё с первого дня твоего дебильного проекта, но у тебя никогда нет на меня времени. — Он прикусил кожу на её шее.       — Я всегда не прочь заняться с тобой сексом, ты мог прийти в любой момент. — Нари, расстегнув пиджак Юнги, скинула его на пол.       Юнги слишком страстно и отчаянно расцеловывал её шею и грудь, как никогда раньше.       — Кажется, дело вовсе не во мне… — Нари подхватила его лицо и взглянула ему прямо в глаза.       — О чём ты? — Юнги поцеловал её руку и взглянул на неё сверху вниз.       — Кажется, в последние дни ты сам не свой. Будто бежишь от чего-то, — Нари погладила его щёку.       — Славно, что ты наконец заметила: я бегу от твоего занудного проекта, — он одарил её коротким поцелуем в губы.       — От проекта или от своего прошлого? — Нари запустила пальцы в его волосы.       — Прошлого? Моему прошлому нет места в настоящем, и уж точно нет места в нашей постели, — Юнги усмехнулся и, подняв Нари за ягодицы, кинул её на диван.       Он навис над ней, и его губы жадно впились в её, словно он пытался заглушить её слова, заглушить свои мысли. Это был поцелуй отчаяния, поцелуй отрицания. Он целовал её грубо, страстно, пытаясь найти в ней спасение от самого себя.       Нари отвечала ему, её руки обвились вокруг его шеи, её тело прижималось к его. Она знала, что это не любовь, не страсть к ней. Это была попытка Юнги убежать от себя, от своих чувств, от Тэхёна. И она позволяла ему это. Она играла свою роль, роль жены, которая готова на всё, чтобы защитить своего мужа, даже если это означало быть инструментом в его саморазрушении.       Он толкался в неё, пытаясь найти хоть какое-то облегчение, хоть какую-то отдушину. Он двигался быстро, яростно, пытаясь выбить из себя все чувства. Нари стонала, но её стоны были скорее механическими, чем от страсти. Она смотрела на его лицо, искажённое болью и отчаянием, и чувствовала, как её собственное сердце сжимается.       Они занимались сексом несколько раз, пока Юнги не упал на кровать, обессиленный, но не успокоенный. Он лежал на спине, глядя в потолок, его глаза были пустыми. Нари лежала рядом, прикрыв глаза, её дыхание было ровным. Она знала, что он не спит. Она знала, что он всё ещё борется со своими демонами.       Медленно поднявшись, она накинула на себя халат и вышла из комнаты, оставив Юнги одного в темноте. Ей нужно было подумать. Нужно было найти способ помочь им обоим. А ещё она знала, что Юнги никогда и никому не позволит остаться в его постели, ночевать рядом с ним. Она это усвоила и никогда не пыталась поменять это правило.

***

      — Да, Минхо, мне обязательно ехать именно сейчас! Что за глупые вопросы? Просто собери свои вещи и свали из моего дома. Я не хочу никого видеть! — Тэхён злился, что его не понимают.       — Всё, не выделывайся. Съеду сейчас же! Но а Джерк? Мне его оставить одного? Ты когда будешь тут? — Минхо был явно раздражён поведением Тэхёна, которое менялось раза сто за день.       — Чёрт! Я забыл. Ладно, оставайся, я буду только через пять часов. — Тэхён смирился. Подняв ручку чемодана, он в последний раз оглянулся на огромный дворец и с тяжёлым сердцем сел в машину.       — Ты уверен, что сейчас время побега? — на свой страх и риск спросил Минхо.       — Побег? Меня с первой же минуты приезда просили свалить. Сейчас я это и делаю. — Тэхён перешёл на английский и подал знак водителю, чтобы он ехал.       — Да, но Президент разве будет «просить»? Хотел бы он избавиться от тебя, ты навряд ли смог бы задержаться на столь длительное время.       В словах Минхо есть логика. Да, блять! В словах всех есть логика, но в действиях Юнги её нет. Точнее, их логика не сходится с его действиями.

***

      Тэхён был рад возвращению домой — он и вправду скучал по Джерку. Однако всё, что он оставил за собой, было настолько большим комом, что от откладывания его распутывания, он меньше не становился.       Минхо хотел поговорить обо всём, но у Тэхёна не было ни сил, ни желания на это. Сейчас он готов был завалиться в любом углу дома и проспать неделю. И именно это он и сделал, даже не набравшись сил на то, чтобы выгнать Минхо, по которому сам не догадывался, как сильно скучал.       Следующие дни прошли в неведении: он не понимал, почему его так сильно ломает и почему ему не хочется ничего, кроме как лежать с Джерком и смотреть самые мыльные оперы из всех, запивая это всё страдальческими песнями. Минхо старался не особо попадаться на глаза, его дела в Корее почти закончились, и он уже собирался обратно, но перед отъездом был решительно настроен на разговор с Тэхёном.       Так спустя час попыток достучаться до реального Тэхёна, который прятался внутри саркастичного и злого парня с заросшей щетиной, Минхо всё же заставил его выйти на связь.       — Ладно, ты не хочешь рассказывать о том, что произошло сейчас. Но, может, ты расскажешь о том, что происходило раньше?       — Какой в этом смысл? Почему каждый раз разговор сводится к прошлому? Когда мы начнём жить настоящим? — Тэхён язвил как мог, ему не нравилось слушать Минхо, когда тот прав.       — Именно. Вот именно! Это я тебе и пытаюсь донести, может, начнёшь жить сегодня? Может, прекратишь быть послом доброй воли имени Чонгука? Ты совсем не ангел, и никогда им не был. Живи реальную жизнь. Чувствуй, если хочешь, напейся, если надо, потрахайся, если захотелось, пусть тебя, блять, в конце концов трахнут, если это поможет тебе быть собой. Хоть что-то уже сделай. Верни себя себе! — Минхо раздражённо взмахнул руками и присел на диван напротив кровати Тэхёна.       — Ты омерзителен. Я уверен, ты знаешь это. — Тэхён накрыл голову подушкой, ему хотелось закричать от усталости, от тяжести всего, что навалилось. — Сейчас вообще не время о таком говорить.       — Я знаю! Ты не даёшь мне об этом забыть. Но вот лично я не буду в этой жизни медлить больше ни секунды. Если я буду знаю, что мои чувства к кому-то взаимны, я хуй стану ждать какого-то подходящего момента, который, возможно, никогда не настанет. А мы с тобой как никто другой знаем, что он может не настать, — Минхо чуть ли не клялся.       — Ты задолбал! — Тэхён кинул в него подушку со всей силы и резко присел, подогнув ноги. — С чего ты взял, что есть чувства у кого-то и что они взаимны? — он искренне злился, стискивая зубы. Его уже убивало то, что все вокруг пытались ему внушить, что Юнги на него не плевать.       — Блять. Ты серьёзно сейчас? — Минхо устало потёр переносицу. — Клянусь, с меня хватит. Я долго молчал! Но такого тупого человека, как ты, я ещё не видел.       — Причём тут… — послышался звонок в дверь. — Короче, иди ты к чёрту! — Тэхён встал и, одев свои тапочки, поплёлся к входной двери.       — Я серьёзно. Я долго молчал и терпел, ты ничего не видишь в упор! — Минхо побежал за ним и, схватив за руку, остановил его. — Вопрос номер один, вопрос на засыпку: наш дорогой гений Ким Тэхён, как думаете, откуда появился Джерк? — Минхо скрипнул зубами, ему хотелось дать отрезвляющую пощёчину Тэхёну, но по его взгляду показалось, будто он её уже получил.       — Дж… Джерк? Что… Что ты имеешь ввиду?… — Тэхёна будто ударили по голове огромной охлаждающей глыбой льда.       Он хотел что-то сказать, но в дверь вошёл охранник, говоря, что пришла посылка с печатью президента. Его щёки сами залились слезами, он вспомнил всё: каждый шаг, каждый миг, каждую несостыковку.       — Вот, тебе посылка… — Минхо вручил её в руку совершенно ничего не понимающего, стоящего, как статуя, Тэхёна. — Я думаю, мне надо оставить тебя сейчас наедине со всем этим. Надеюсь, когда ты выйдешь за эту дверь, ты будешь тем, кем хочешь и с кем хочешь.       Тэхён смотрел на коробку, запечатанную сургучом, и письмо, всунутое под ленту, которое было подписано простым «От Нари». Тело уже пропустило мурашки, а заданный Минхо вопрос трещал в голове снова и снова. Он рухнул на пол и трясущимися руками распечатал письмо.       «Мистер Ким Тэхён, приветствую вас и надеюсь, что это письмо найдёт вас в добром здравии. От всего сердца, от всех людей, от нашего государства и от Господина Президента я шлю вам слова благодарности за участие в нашем проекте, несмотря на вашу загруженность. Вы удостоили нас чести, став главным участником этого благого дела. И сегодня я высылаю вам этот подарок в знак благодарности. Будьте счастливы и здоровы.                         С уважением, Первая леди».       Что-то заставило его сжаться перед тем, как он открыл коробку. Руки дрожали, когда он потянулся к лежавшему внутри чёрному кожаному блокноту.

*Yoongi Diares*

      Последний раз мои руки дрожали так в день, когда я поклялся больше не прикасаться к оружию вообще. Моё сердце колотилось так сильно, что я боялся умереть, прежде чем доехать до них.       Начальник отдела быстрого реагирования смотрел на меня так, как никогда до этого. В его глазах — сомнение. Он сомневался во мне. И я его понимал, потому что я сомневался уже не только в себе, но и во всём, что меня окружало. Я сомневался в каждом своём прошедшем дне, в своих силах, в своих чувствах. Я сомневался: человек ли я вообще? Потому что, если да, то я не понимал, кто решил, что я выдержу всё это.       Не понимал, как мы доехали и вылетели из машин. Кажется, понимание времени, пространства и боли для меня стёрлось в тот момент, когда я обнаружил четырёх парней в пустом сыром здании.       Я понимал, что, возможно, они все мертвы, и, не слушая приказа поднять щиты и не продвигаться вглубь здания, я, бросая всё, что мешало мне, бежал… напролом. Осознание, что я подверг опасности весь отряд, пришло не сразу и, возможно, придёт ещё нескоро. Но выстрелы, которые раздались тут же, возвестили о перестрелке между отрядом и захватчиками, дали мне понять, кто из них всё ещё двигался. И это не Чимин… и не Чонгук.       Я пролетел мимо Чимина… не знаю, почему. Возможно, потому что я видел сотню раз, как он лежал раненый. Я всю жизнь был готов потерять его, я знал, что мы с ним рождены, чтобы когда-то погибнуть от пули врага, и только исключительное везение помогло нам прожить до этих дней. Когда я бежал к Чонгуку, я не видел ничего, что напоминало бы его, кроме этой татуированной руки, в которой лежал пистолет. У него не было лица. Просто кровь. Везде. Абсолютно везде. Её было так много, что она наполняла мои глаза, мой рот, моё сердце, мои вены, мой желудок… всё моё существование.       Получил пулю в плечо, совершенно её не чувствуя. Ведь в мою грудь влетела другая пуля… Эта пуля — Тэхён. Тэхён, который лежал на Чонгуке — прямо в этой луже из него.       Я думал, что меня ничего не сломит. Думал, что видел всё. Войну. Кровь. Трупы. Но, оказывается, когда люди, которые тебе дороги, находятся в таком положении, это ломает. Это ломает так, как ничего и никогда.       Обернулся к Чимину, потому что надеялся, что хотя бы он жив. Осознание, что Чонгука нет, пришло моментально, вместе с осознанием того, что и Тэхён — мертвец. Даже если он выживет сейчас, без Чонгука он не проживёт. Искал, за что зацепиться, искал причину выйти отсюда живым, смотрел, как двое поднимали Чимина, и видел, как его лицо скривилось. Он жив. Хотя бы он.       С трудом приподнялся с колен на ноги, когда увидел, как трое из ребят пытались поднять Минхо с земли. Он кричал, словно птица, которой отрубили крылья наживую. Слышал, как другие окружили Тэхёна, и кто-то кричал, что один из них жив, и звал на помощь врачей.       Подлетел к Тэхёну так быстро, насколько позволила моя рана, и попытался одной рукой поднять его, не глядя на Чонгука. Благо, мои глаза покрылись пеленой слёз, и я избавился от чёткого образа того, как по полу были разбрызганы мозги того, кто был мне настолько дорог, насколько я даже не осознавал до этого момента.       — Он сделал это сам! Чонгук убил себя ради нас! Прошу! Не надо! Не уводите меня отсюда! — Минхо, которого оттаскивали сразу двое, кричал так громко, что голос сорвался. — Я нужен ему! Умоляю! Похороните меня с ним! Молю! Что вы за нелюди! Суки! Пристрелите меня! Пристрелите, черти! Не-ет! Молю! Не надо! — его истошный голос эхом разносился даже за пределы здания.       Он сделал это сам. Чонгук убил себя. Он пожертвовал собой. Ради них.       Меня тошнило. Сильно. Но я держался. Раненая рука уже начала гореть, кровь вытекала с пугающей скоростью, но я надеялся, что меня хватит, чтобы защитить Тэхёна. Хотя бы его. Кто-то подошёл и схватил меня, указывая на то, что я сам ранен и мне нужна помощь. Увидев нагрудный значок, я обрадовался, что это те, кто был в моём подчинении, и отдал приказ не трогать меня, а помочь с Тэхёном.       Собравшись с силами, потянул его, просунув руку под его предплечье. На удивление, он не сопротивлялся… он ощущался так же, как те самые трупы, которые мне не раз приходилось таскать. Но я знал, что он жив. По крайней мере, физически. Превозмогая боль, поднял его с Чонгука и потащил в сторону скорой, которая уже заехала в сам павильон. Врачи перехватили его у нас, и я уже собирался отпустить его руку и пойти за Чонгуком, как он схватил меня и вцепился так, словно я — его последний глоток воздуха. Смотрел на него удивлённо. Его положили на кушетку и несколько человек тут же начали вытирать с него кровь, разрывая одежду, чтобы понять, где рана. Но его пустой взгляд был устремлён куда-то в потолок, а рука всё ещё вполсилы цеплялась за меня. С трудом приподнял свою простреленную руку и попытался отцепить его от себя, чтобы вернуться к Чонгуку и не дать другим его забрать.       — Нет… нет… прошу… — Тэхён тихо завывал, пальцами ища меня.       — Я вернусь, — пообещал я и с тяжёлым сердцем побежал к Чонгуку, всё ещё веря в чудо… Я молился, чтобы, когда я вернулся, он оказался ранен.       Меня вдруг на лету схватили за руку, остановили и потащили обратно к машине скорой помощи, причитая, что мне нужна помощь.       — Нет! Пустите! Чонгук… ему нужна помощь! — пытался я вырваться, но вдруг меня впечатали в борт машины, и лицо Намджуна оказалось прямо перед моим: он схватил меня за шею.       — Только что зафиксировали отсутствие пульса. Спасать некого! Понял? Забирайся в машину и делай всё, что тебе говорят врачи! Здесь я капитан! Подчиняйся немедленно! — кричал он прямо мне в лицо и швырнул меня в сторону двери. — Огнестрельное в левом предплечье! — указал он на меня врачам, и те буквально затащили меня внутрь.       Хотелось дать по морде Намджуну, но он тут же закрыл передо мной дверь и постучал по капоту, давая указание ехать. В панике оттолкнул медсестру, которая пыталась разрезать мою одежду, чтобы добраться до раны, и посмотрел на Тэхёна, чья рука всё ещё безвольно висела, а на лице была надета кислородная маска. Вскочил, чтобы подхватить его руку и, не обращая внимания на возмущение врача, взял его за ладонь и показал, что я в порядке и больше не доставлю им проблем. Они с пониманием посмотрели на меня и, наплевав на это, тут же начали разворачивать оборудование, чтобы добраться до моей раны. Тэхён их больше не волновал, значит, он в порядке. И это меня успокоило.       Он повернулся ко мне и сжал мою руку сильнее. Его глаза разбегались. Кажется, он даже не видел из-за пелены перед глазами.       — Чимин? — спросил он, а я молчал. Он думал, что я — Чимин. Пусть он продолжает так думать. Если ему легче, я буду кем угодно.       — Чонгук? — спросил он снова, и я застыл.       Только не им. Я никогда не смогу стать им.       Хотелось взять какой-нибудь пистолет и прострелить себе сердце, чтобы не видеть и не ощущать всего этого. Но я взял себя в руки и сжал крепче ладонь Тэхёна.       — Тэхён, всё будет хорошо… — прошептал я, ненавидя себя за эту ложь, и слёзы, всё это время державшиеся в его глазах, скатились. Он плакал так устало, так тихо, а с ним плакал и я… Впервые я позволил себе плакать при всех и, если бы не он, я выл бы и кричал от горя.       Чонгук. Он… был совсем один. Я был нужен ему. Я должен был его защищать. Я оставил его с этим выбором. Оставил одного. Хосок доверил его мне, а я разрушил его доверие. Его жизнь. Его веру. Я позволил Чонгуку выиграть.

***

      С тех пор, как Чонгук умер, я ненавидел всех. Я ненавидел всё. Я ненавидел то, что у меня не было права на это горе, какое было у них всех: у его родных, у Тэхёна, у Чимина… Я был виновен в том, что не сберёг его, и слёзы этого не исправят. Я лишь вызывал отвращение у самого себя. Я не имел права на них.       Я вызвался сам хоронить его, потому что я должен был наказать себя, должен увидеть, до чего я довёл его. Должен навсегда запомнить это, чтобы больше никогда и ни за что не сближаться ни с одним человеком на земле. Я обязан похоронить Чонгука, а вместе с ним всё человеческое, что было во мне.       Но потом я увидел его. В костюме. С непоколебимым выражением лица. Казалось, ничто не могло его сломать. Но он настолько был сломан, что его невозможно собрать.       После всех семи кругов ада мы остались одни… Все ушли. Только я и он.       И наконец, я смог перестать сдерживать себя, я смог разрыдаться, обозвать Чонгука, выпустить всё, что накопилось. Я ждал, что Тэхён плюнет мне в лицо и скажет, что моя боль — ничто по сравнению с его болью, но он не сделал ничего из этого. Когда все ушли, и я показал свою слабость, он сделал лишь одно — сказал то, что вывернуло наружу все мои страхи, мои раны, моё одиночество. Он сделал меня своей семьёй, частью своего горя, частью себя, частью Чонгука, частью самого худшего момента в своей жизни.       — Юнги, поехали домой?

***

      С этого момента у меня всегда был дом. Ужасный. Руинный. Раненый. Больной. Тёмный. Холодный. Но мой. Нерушимый. Родной. Тихий. Мой дом. Где я не один. Где я нужен. Где меня ждут. Куда я хочу всегда возвращаться.       Даже то, что Тэхён вынудил меня снова закапывать могилу Чонгука, не смогло заставить меня злиться на него. Нет. Я злился на него совершенно по другой причине: из-за того, что он уехал, и когда я вернулся обратно в комнату, где оставил его прежде, там было пусто. Я пережил ту же боль и тот же страх, что и тогда, когда не обнаружил Чонгука дома в тот вечер. Когда нашёл везде кровь и следы борьбы. Когда искал его всю ночь и до следующего вечера. Когда обнаружил его мёртвым. Я ощутил, как снова упустил свою семью.       Я не простил этого Чонгуку. И не смог простить Тэхёну. Так же быстро, как я обрёл его, так и потерял. Я не хотел больше бояться потерять. Я окончательно закопал все свои чувства во второй раз. И с этим ощущением я бросил Тэхёна у Мэри. Но не смог уехать. В эту ночь я сидел в машине у её дома. Потому что, несмотря на всё это, я всё ещё нуждался в том, кто понимал мою боль. Хотя бы на таком расстоянии. Я знал, что Мэри позаботится о нём, знал, что могу положиться на неё. Наверное, положиться можно было уже на кого угодно, кроме меня. Только я подвожу всех. Только я никчёмный. Чем меньше меня в его жизни, тем больше у него шансов на будущее.       За необдуманные решения и неподчинение приказу меня отстранили от всех разбирательств в деле, от любого расследования. Меня отстранили от должности с высоким уровнем доверия, и я теперь был не больше, чем официант в своём клубе, который просто добывает информацию. Я стал обычным информатором. Куда дальше девалась полученная информация, не входило в мою компетенцию. Да, я был этому рад. С меня уже давно хватит.       Минхо стал моей заботой, я отвлёкся на него. Намджун стал мне другом. Хосок стал чаще напиваться с нами по выходным. А со временем мы создали маленькую традицию: встречаться со всеми из старой компании, включая Мэри. Не хватало лишь двоих. Один был мёртв. А другой пытался присоединиться к нему.       Я постоянно читал кучу литературы и исследований на тему того, как справиться с потерей, с синдромом выжившего и как помочь людям, склонным к суициду. Я ходил на встречи к Сэм, предлагал и обсуждал с ней разные методики. Она испробовала всё. Однако мы оба были уверены, что всё ещё есть надежда. Сказать по правде, я просто хотел верить и, кажется, обманывал себя. Но когда видел веру Сэм, я успокаивался, говоря себе, что, если специалист уверена в этом, значит, это неспроста.       Если я знал, как работать с Минхо, то Тэхён был для меня совсем непонятен. Он порой так оживлённо обсуждал с Сэм психологию, что казалось, он студент, который вот-вот закончит университет и начнёт свою жизнь с новой карьерой.       Раньше я воспринимал его как глупого и странного певца, который вечно доводил Чонгука. Но теперь в его боли я видел его любовь. В его словах я видел его ум. В его поведении я видел его чистое сердце. Да… я наблюдал за ним. Я очень часто влезал в его окно, хоть и боялся высоты. Но как бы сильно я ни боялся, этот страх не мог пересилить то, что я скучал по нему… Я скучал по тому, кого никогда не было. Кого никогда не знал.              Он почти никогда не закрывал окно. Я помнил эту привычку ещё с того времени, когда он жил в доме Чонгука. Когда бы я ни приходил за вещами или искупаться под покровом ночи, окно Тэхёна всегда было открыто. И вот сейчас. Тэхён думал, что потерял всё, но это было не так: он не потерял себя, не потерял свои привычки, не потерял своё доброе сердце, потому что, несмотря на всё, что его сломало, он оставлял на подоконнике орешки, которые ему давали на перекус, и кормил ими птиц.       Я долго разговаривал с ним, зачастую боясь быть услышанным. А иногда мне хотелось разбудить его и услышать ответы на мои глупые вопросы.       Иногда я слышал, как он говорил во сне. Иногда он просто сопел, как самый невинный и милый ребёнок на свете. И в такие моменты я смотрел и ощущал, насколько сильно хотел бы забрать всю эту боль с его плеч, как хотел бы вытащить его из этой больницы здоровым, как хотел бы видеть его рядом с кем-то, с кем он сможет снова построить любовь, семью, счастье, и как хотел бы видеть снова его горящие глаза, какими они были тогда, когда он был влюблён в Чонгука.       Сэм говорила, что, возможно, это попытка моего разума найти замену потере и за счёт спасения их спасти свою совесть. Но я знал, что это не так. Знал, что я всё же не смог закопать ту часть своего сердца, которая способна чувствовать.       В ту ночь я захотел, чтобы он обнаружил меня на подоконнике. Как же сильно мне, оказывается, не хватало общения с ним. Пара фраз, которыми мы перекинулись, зарядила меня на целую неделю. Он даже злился. Шутил. И я был поражён. Этот человек обладал нескончаемой силой воли. После всего, что произошло, он находил в себе силы оставаться живым. Этой ночью я не спал и вернулся туда спустя пару часов. Мне захотелось увидеть его снова. И, возможно, мне показалось, но он улыбался во сне… Я присвоил себе заслугу за это.       Я восхищался им. Правда, восхищался. Несмотря на всё это. Он мог бы уйти. Мог бы покончить с собой давным-давно. Он пытался это сделать, но его останавливало то, что это причинило бы боль тем, кто остался. По правде говоря, каждая его попытка словно не была нацелена на окончательный уход. Казалось, он себя бесконечно наказывал.       Я уже не знал, что сделать. Сэм говорила, что попытки участились. Но я видел в этом что-то другое. Непонятное мне самому. Я видел в этом силу.       Даже Минхо уже думал только о Тэхёне. Я смог отвлечь его от боли и переключил на спасение Тэхёна. Мы часто и много обсуждали, что можно было бы сделать. А после дрались как в последний раз. Мне это помогало, и ему тоже.       И тогда, совершенно случайно, я встретил его — пушистый комок, который стал неожиданным якорем для Тэхёна.       Когда я впервые увидел Джерка, он только родился. Я буквально принял роды у его матери, потому что один из моих официантов, который не был в проекте, забрал беременную кошку у своей подруги-наркоманки, чтобы спасти её, и принёс прямо на работу, после чего стал пытаться помочь ей родить в своём шкафчике с одеждой. Я перенёс её в свой кабинет и помог, но, к сожалению, из трёх родившихся котят двое умерли вместе с самой кошкой. И когда официант отнёс их хоронить, я взял на руки еле живого котёнка, который даже не открыл глаза, и прижал к себе, понимая его: он родился в мире, где у него никого нет. Я всегда мечтал о кошке или собаке, но нам запрещалось их заводить, потому что привязанность к чему-то отвлекала от учёбы или работы. Я и сейчас не собирался его оставлять, но, когда увидел, что он никому не нужен, а официант уже уговаривал другую девушку взять котёнка на время, я со злостью вырвал его из рук парня и приказал купить ему всё необходимое. С тех пор этот комок без имени жил в моём тёмном и скучном кабинете, разбавляя и оживляя его своим присутствием. В основном о нём заботился персонал, я старался не отвлекаться и не привязываться. Но это продолжалось в течение десяти дней до того момента, пока он не открыл глаза. Мне сообщили об этом ещё утром, но я смог взглянуть только вечером, перед уходом домой. Взял его на руки впервые после того, как он родился, и посмотрел на его морду. На меня смотрели два огромных карих глаза. Я знал, кому ещё принадлежал такой взгляд. И не смог оставить его там. Забрал домой. Минхо помогал с уходом за ним, пока меня не было, и я замечал, как котёнок положительно на него влияет. По правде говоря, он мяукал так мелодично и вёл себя так забавно, что я мысленно называл его Ким. Да. Именно Ким. Потому что после того дня, как я, назвав Тэхёна по имени, обещал ему, что всё будет хорошо, я больше не хотел этого делать. Потому что я соврал. Я соврал Тэхёну. Ничего не будет хорошо. Я знал это тогда. Но всё же сказал ему это, и, кажется, он заплакал сильнее, потому что знал — это ложь. А я лжец. С тех пор.       Я так много раз хотел встретиться с ним, хотел рассказать ему обо всём, что происходит в жизни парней, о том, что у нас дома есть Ким, который в точности такой же, как он. О том, что он самый любвеобильный котёнок в мире и что он встречает меня, виляя хвостиком, и облизывает моё лицо и руки при любом удобном случае. О том, что это единственное существо, которым я не брезгую, и что он ему обязательно понравится. Но я боялся после всего, что было. После того, как я подвёл его. После того, как он подвёл меня. После того, как я бросил его у Мэри. После того, как не приходил месяцами.       Но я пришёл. У меня была идея фикс: познакомить их. Или это просто была смелость, которую мне придавал Джерк. Сэм спрашивала, уверен ли я. И когда она спросила об этом, я отступил. Вручил ей клетку. Убедил её в том, что ему нужен питомец, взял на себя всю ответственность за последствия и уехал. Запретил ей говорить, что его принёс я. Как и до этого, я запрещал ей рассказывать о том, что мы знакомы, что это я её нанял и привёз из другой страны ради него.       Впрочем, я оказался прав: Джерк, который и получил такое «милое» имя, стал якорем для Тэхёна. Я никогда не видел никого ближе друг другу, чем эти двое. Конечно же, я запретил и Минхо говорить о котёнке Тэхёну. Ведь тогда Тэхён мог бы неправильно понять мой поступок. Он мог сильнее отдалиться, думая, что я что-то от него хочу. А я не хотел. Мне нужно было, чтобы он и Минхо жили. Просто жили без боли.       Хосок ненавидел всё это. Он ненавидел то, что я трачу своё время и жизнь на них. Он был зол на всех. Но почему-то не на меня. От этого мне было ещё хуже. Я пытался поддерживать его. Но, кажется, он и сам справлялся хорошо. Лучше, чем Тэхён. В сотни раз. Полагаю, Хосок уже столько раз был свидетелем попыток Чонгука уйти из жизни, что невольно готовил себя к этому с детства. Это было очень жестоко, но это так. Да, для него это было ударом — потерять его тогда, когда уже поверил в его исцеление, но Хосок был более подготовлен ментально, чем мы все. А спустя время беременность Хэин придала им с Сэён больше сил и желания жить, чем любая терапия. Хосок сильно волновался за меня: он просил продать дом, отвлечься работой, просил не тратить свою жизнь так бездумно, но он не понимал, что у меня нет другой семьи или другого мира, к которому я могу переметнуться, найти покой, как он с Хэин. Эти двое и котёнок были моим миром. Это и была моя семья, другой у меня не было. И я всеми силами пытался её спасти. В конце концов Хосок принял это, и он часто приезжал навестить нас. Иногда заходил в комнату Чонгука, плакал и выходил, делая вид, что ничего не случилось.       Когда Тэхён начал жить с нами, всё изменилось. Дом наполнился теплотой, заботой, любовью. Да, это была любовь в чистом её проявлении, не та, что между парой, а любовь к родным людям, которая проявлялась в заботе о них, в каждой детали, в каждой попытке научиться готовить, в каждом ужине, в каждой чашке зелёного чая, в каждой записке с глупыми рисунками на краях:       «Надеюсь, этот чай действительно стоит того, чтобы мы дышали этой вонью с утра».       «День тридцатый: я привыкаю к тому, что зелёный чай не такой уж и противный, но всё ещё воняет адом».       «Услышал сегодня классную песню, Chris Brown — Next to You. Послушай, вдруг понравится».       «Джерк сегодня был не в настроении и расцарапал твою дверь, извиняемся за это. Вот печенье в виде компенсации».       «Я ночью не спал, и, скорее всего, сплю сейчас. Когда найдёшь эту тарелку, просто разогрей в микроволновке».       Я храню каждую из них. Я знаю их наизусть. Я ждал их каждый раз.       В какой-то момент я начал ощущать самые гнусные чувства. Я ревновал тоску Тэхёна по Чонгуку. Я не заметил, как это произошло. Но когда ходил на могилу Чонгука, я извинялся. Этот засранец снился мне каждую ночь. Я даже не успевал скучать по нему. И он всегда был счастлив. Словно он наконец обрёл покой. Это делало счастливым и меня. Но я ощущал стыд и вину за свои эмоции. Старался как можно дольше задерживаться на работе, старался игнорировать свои чувства. А чувства явно были, хоть и непонятные, измученные, но они были. Это делало меня уязвимым и злым, потому что я обещал себе больше никогда и ни к кому не привязываться. Но, казалось, он был как раз-таки единственным человеком за всю мою жизнь, к которому нужно было привязаться. Все чувства, которые я испытывал к людям до этого, казались такими мелочными, такими необоснованными. Такими абсурдными и надуманными.       А это я ещё даже не начинал смотреть на него в таком смысле. И я боялся того, что будет, если я впущу в свою голову, в своё сердце мысли о нём в таком ключе. Что будет, если я разрешу себе думать о нём?       Хотя, кого я обманываю. Я всегда думал о нём. Но да, возможно, не понимал, почему. И это всё меняло.       Когда я поменял код на двери в комнату Чонгука, я сделал это ради него. Чтобы он не бередил эту рану снова и снова. Но спустя время, когда он просил пароль, я каждый раз хотел его дать, но потом останавливал себя. И самое ужасное то, что я уже не знал: делал я это ради него или из-за ревности.       Всё это давило на меня тяжёлым грузом, и я был постоянно холоден и груб с ним. Я злился на себя, на него, на мир. А самое главное — я ничего не мог поменять. Ничего не было в моих руках. Всё зависело от него. Но я не знал, на что надеялся, когда вёл себя как полный мудак. На что я рассчитывал? Ведь так я только отталкивал его от себя.       Я лишь злился и постоянно хотел трахаться. Но когда собирался, что-то останавливало. Иногда я звал эскорт: это приносило облегчение, а иногда становилось хуже.       Я ненавидел, когда он курил. Я вообще ненавижу сигареты. Но делал это вместе с ним. Моя жалкая попытка намекнуть, чтобы он бросил. Вдруг он не захочет, чтобы я курил. Хотя с чего ему париться об этом? Но он же заботился обо мне? Бред. Думаю, он даже не знал, что мне не нравятся сигареты. Но я понимал, что ему это надо. Особенно в такое сложное время. Я не имел права просить его бросить. Да я, блять, вообще не имел ни на что права. И, возможно, никогда не буду иметь.       Впервые я взял сигарету из его губ на том самом подоконнике в больнице и во второй раз на крыльце нашего дома. И оба раза я возбудился так, как не возбуждался никогда. Это было самое приятное и обжигающее чувство. Каждый раз, когда он курил, мне хотелось сделать это. Чёрт. Как же красиво он курил.       Секс. Его вдруг стало очень много тогда в моей жизни. Но я никогда не делал этого дома. За исключением одного раза, когда мне нужно было это именно там… дома… чтобы я понял, что я ничего не чувствую. Когда он позволил мне, пьяному, уснуть в его объятиях, на моей кровати. Когда я ощутил, что словно не безразличен ему и что я всё же чувствую к нему что-то.       И утро после этого оказалось переломным. Всё поменялось, навсегда. Я вернулся под утро, чтобы искупаться и лечь спать, но нашёл его на кровати. Обёрнутым в одеяло и, судя по одежде на полу, совершенно голым. Тогда я ещё не знал, что он дрочил в моей постели. Осознание этого меня сводило с ума, и я уже не мог спать спокойно в этой постели. Его трусы… я оставил их как сувенир, словно я был маньяком. Но это было больше, чем какая-то безумная похоть.       Поцелуй в клубе стал началом моего конца. Я молился, чтобы он не был пьян. Всё, что произошло после этого, было ужасным. Но этот тупица всё равно сводил меня с ума. Я привык. Ко всему. Привык, что мы всегда кричим на эмоциях, когда хотим что-то высказать друг другу, что у нас не бывает взрослого осознанного диалога. И наши ссоры — самое сексуальное, что есть на земле. Я невольно представлял, что после каждой ссоры мы занимаемся примирительным сексом. И в какой-то момент, когда я осознал, что фантазирую о нём и спокойно говорю с собой об этом, я понял, что не просто что-то чувствую к нему, а сделал его центром всей своей жизни.       Этот поцелуй навсегда останется лучшим, что со мной случилось. Я так не хотел его заканчивать. Он рисковал всем, поцеловав меня прямо посреди клуба. Неужели он так сильно этого хотел? Неужели он чувствовал ко мне что-то настолько сильное? Я всегда буду беречь этот момент в своей памяти.       Ночь, когда он пошёл за мной в домик и удовлетворял себя, глядя на нас, будет самым горячим, что я когда-либо ощущал. Он был так красив, так горяч. И я официально назвал это нашим первым и последним сексом, потому что кончил я только из-за него, а он — из-за меня.       В ту ночь я позволил себе попросить его остаться со мной. Но я ещё не знал, что эта просьба наконец протрезвит его, что эта просьба станет нашим концом. Одна эта смелая просьба положила конец нам. Конец нашей неудачной «семье». Конец моему последнему шансу, данному мне жизнью.       Я зашёл далеко, и он меня остановил. Он был прав. Да. Хуже всего было то, что я не имел права даже обижаться или расстраиваться, потому что никто ничего мне не обещал. Я поверил в себя, подумал, что кто-то вроде Тэхёна может остаться с кем-то вроде меня.       В ту ночь я сильно поссорился с Джином. Мне нужно было в срочном порядке жениться и выдвигаться в кандидаты, как я и хотел всегда. Джин заставлял меня подписать брачный договор с той, кого я даже не знал. Но в разгар всего я вдруг осознал, что не хочу этого, и единственное, что для меня важно — это он, наш кот, наш дом. Я бросил всех там же и помчался домой. Хотел рассказать ему, что я что-то чувствую. Я бежал под дождём, счастливый, как никогда, и не знал, что меня ждёт впереди. Раньше президентство было просто желанием, чтобы быть с семьёй, наконец заявить о себе публично и не бояться находиться рядом с ними. Все в стране знали, что у президента есть сын, который усердно учится и не желает быть публичным. Я всегда готовился к этому моменту, я мечтал о нём, я хотел обрести своё место на этой земле. Но потом появился Тэхён и показал, что я важен не только потому, что я хорошо учился или воевал. Ему было на это плевать. Он обращался со мной, как с дорогим человеком, он ждал меня дома. Он готовил для меня, он заботился о том, чтобы я был в тепле, он ничего не хотел от меня. А потом он ушёл, окунув меня в реальность. Когда он оставил меня стоять под дождём, во дворе Чонгука, я тут же позвонил Джину и дал согласие на брак. Тогда я ещё не знал, что мне придётся очень скоро лишиться всех, кого я так мечтал обрести, что меня отведут в замок и заставят немедленно принять всю тяжесть правления.       Я только что, так и не обретя, потерял родителей и брата, — это стало последней точкой. Все, кто мне дорог, умирают или оставляют меня. Я ещё никогда не чувствовал себя настолько одиноким, никогда не чувствовал себя настолько отчаянным. Я не мог заплакать. Никто не давал мне этого права. Все суетились и принимали важные решения о моей жизни. Мне приносили документы один за другим, пока я медленно умирал от горя. Я знал, что мне нужно хотя бы прокричаться пару минут, чтобы не ломало так сильно, и единственный, с кем я мог бы это сделать — находился в другом конце мира. Я обещал себе, что никогда не побеспокою Тэхёна, но я буквально задыхался от боли. Я истерично боялся, что, если не буду рядом с ним, он тоже может уйти. Вдруг он захочет покончить с собой, а меня не будет рядом? Я пытался сделать хоть что-то, потому что не сделал ничего, чтобы спасти других. Мне не нужна власть, мне не нужен статус президента. Я готов отказаться от всего, готов стоять у его двери немым охранником, просто тенью, лишь бы знать, что он дышит. Только в этом — в служении ему — я видел последний, призрачный смысл своего существования. Кажется, это был просто способ самосохранения моего разума. Когда я услышал его голос и его просьбу о том, чтобы я наконец высвободил свою боль, я разрыдался. Он всегда знал, что мне нужно. И это действительно помогло. Я смог думать хоть о чём-то, кроме боли. А именно о том, что я не хочу быть тут, что я хочу к нему, и неважно, что это значит. Когда он согласился с тем, что я не настолько ему важен, чтобы рисковать чем-то, я наконец пришёл в себя. Я приземлился. Это было отрезвляюще. Когда живёшь с мыслями, что можешь позвонить и поплакаться кому-то, что в жизни есть родная душа, которая тебя понимает, ты становишься уязвимым. Но сейчас, зная, что у меня больше нет такого человека в жизни, я пришёл в себя. Короткие гудки. Мерный, механический звук, который теперь будет преследовать меня до конца жизни. Я всё ещё сжимал трубку у уха, хотя на том конце уже была пустота. В ту секунду мне показалось, что я оглох. Мир, который мгновение назад разрывался от криков моей агонии, вдруг замолчал. Это был не просто его отказ от меня — это был смертный приговор тому Юнги, который ещё надеялся на спасение. Я только что задыхался. Я умолял его стать моим якорем, я был готов бросить всё — власть, страну, свою гордость — лишь бы просто сидеть у его ног, лишь бы он охранял мой покой, а я — его. Я искал у него кислород, а он просто перекрыл мне вентиль. Сначала пришла прожигающая обида. Как он мог? Сейчас, когда у меня никого не осталось? Но затем… затем внутри что-то щёлкнуло. Боль, которая только что разрывала меня на части, начала стремительно остывать. Она превращалась в лёд, покрывая моё сердце толстой, непробиваемой бронёй. Я посмотрел на своё отражение в тёмном окне. На меня смотрел незнакомец. Глаза — два пустых, выжженных города. Губы, которые минуту назад дрожали от рыданий, теперь сжались в жёсткую линию.       — Хорошо, — прошептал я своему отражению, и мой голос больше не принадлежал мне. Это был голос мертвеца. — Ты хотел президента? Ты его получишь. Я медленно опустил руку с телефоном. Страх, что Тэхён уйдёт, исчез. Потому что в этом кабинете больше не осталось никого, кого можно было бы оставить. Тот Юнги, который чувствовал к нему что-то, который боялся одиночества и нуждался в Тэхёне больше, чем в самой жизни — он умер прямо там, под звуки этих коротких гудков. Я поправил пиджак. Он больше не давил мне на плечи — он стал моим панцирем. Я вышел в коридор и слышал собственные шаги: впервые они стали такими громкими, потому что все замолкли при виде меня. В этот момент я почувствовал всю власть, которую имеет одно эхо моих шагов. У меня больше не было семьи. У меня больше не было Тэхёна. У меня осталась только власть. И, видит Бог, теперь я воспользуюсь ею так, что мир содрогнётся. Теперь я хотел стать кем-то, кто будет выше него, кто может смотреть ему в глаза, считая себя ровней. Больше я не буду Юнги, которого все бросили. Больше я никому не позволю залезть себе под кожу.