решение по принципиальным соображениям

В силу сложившейся ситуации с образованием Содружества Независимых Государств я прекращаю свою деятельность на посту Президента СССР.

Принимаю это решение по принципиальным соображениям.

— …а если стоять и ждать, пока они там новые правила родят, вообще весь груз потеряем. Три машины уже завернули. Горлышко бутылки стукает о края рюмок. Чайная ложка тонко звякает о костяной фарфор, нож Игоря со скрежетом съезжает по тарелке, разделывая мясо. Руки Антона мечутся между надкусанным канапе и страницами папки. На прозрачном файле остается масляный отпечаток пальца, Антон торопливо хватает салфетку и трёт угол страницы, только размазывая пятно на пластике в серую кляксу. Буквы под ней разбегаются, отращивая мелкие муравьиные лапки. Шура отворачивается. Женщина за соседним столом коротко и высоко смеется, когда один из ее спутников поднимает бокал «За новую Россию!». Шура топит в чашке пятый кубик сахара, но тянется не к ней, а к стакану с виски — перебить запах жира и укропа. Лед ударяется о стекло, и жидкость рассыпает свет лампы по белоснежной скатерти янтарными бликами. От маленького глотка сводит желудок. — Александр Петрович, вы в порядке? — Мм? — Шура опускает стакан. — А, да, разумеется. О чем мы? Антон часто моргает и мнёт в пальцах салфетку. — Ну так… Нарва. — Что — Нарва? Антон теряется сильнее. Салфетка расползается у него в пальцах на две оборванные половинки и падает на грязную тарелку. — Ну? — Так я это… я же говорю, эстонцы со старыми бланками уперлись, машины встряли. Мы думали, может это…через финнов? Игорь молча кивает, разжевывая кусок говядины. Интересно, хоть кто-то во всей этой компании представляет, чего Шуре стоил один звонок Хельсинки насчет открытия Ваалимаа? — Нет, — Шура пьет снова, на этот раз до дна. Гребаные пятидесятые. — Дорого. – А эти щас говорят, что если придется, будут каждый контейнер вскрывать. Ворот водолазки царапает шею. Мышцы ломит тупо и глубоко, как будто его вчера били долго и методично. — Кто говорит? — Ну так… смена там… в смысле, которая сейчас. — Замечательно. А у смены есть фамилии? У Антона на щеках и шее проступают красные пятна — то ли от кисельно-жаркого воздуха, то ли от переживаний. Глаза бегают куда угодно, только не на Шуру. Игорь ест молча. — Нет… то есть в целом есть. У нас нет. — Ну так езжайте и выясните. — Я? — Вы. — А если— Шура прикрывает глаза. Боже, да это же невозможно просто. Сколько ему, двадцать? И как у Камалии только выходит с такими работать? — Значит, возьмите с собой кого-нибудь, Соколов. Поболтайте, убедительно объясните, что дела так не делаются. А с Вэ… про Финляндию я потом подумаю. — Александр Петрович, вы сегодня как-то… — Антон запинается и бросает взгляд на Игоря в поисках наименее самоубийственного слова. — В смысле, может, вам бы… Ему бы — нахуй послать всех этих недоделанных бандитов. До лампочки Шуре новые правила ГТД, ну нахера его вечно дергать. Мог бы — вообще давно бы перестал быть портовым городом. Стул пошатывается — официант, протискиваясь с горой тарелок между Шурой и смешливой женщиной, умудряется задеть обоих. Шура дергает плечом, женщина откидывается назад и опять пьяно хихикает, коротко цепляя пальцами край черного фартука. — Ой, осторожней, красавчик. Официант коротко извиняется. От светлых волос женщины, рассыпавшихся по спинке стула, тянет сладкой пудровой волной. «Красная Москва». — Так, — челюсть сводит до боли в суставе. — Я на воздух. У вас есть пять минут, чтобы придумать что-нибудь содержательное, потом приедет ваш… авторитетный руководитель. Вместе обсудим. Пол под ногами притворяется палубой, шатая Шуру из стороны в сторону. Выворачивает, слава богу, уже снаружи — едва хватает времени перегнуться за низкую ограду, вцепившись в мокрые ржавые прутья. Глаза слезятся, нос мерзко щекочет. Шура сплевывает, сглатывает сквозь жжение в горле и вытирает рот тыльной стороной ладони. На всякий случай не выпрямляется, разглядывает оттаявшие прогалины на газоне, размокшие окурки и обрывок упаковки шоколадного батончика. И как только можно было додуматься поехать на эту встречу чистым, господи. Дождь не идет толком — висит в воздухе мелкой холодной пылью. За забором хлопает дверь машины. Пиздец, встречать делового партнера в таком виде — верх дурного тона. Ну, хоть голова посвежее. — Саша? Блять. Мир не схлопывается. Вообще ничего в нем не останавливается — даже капля, ползущая по травинке, отрывается от нее и разбивается об обертку «Сникерса». Радио не умолкает за приоткрытым кухонным окном, бодро вещает мужским голосом про обмен денежных знаков. Сердце бьется громко и тяжело, как часовой молот. Из всех дней. Из всех мест. Хочется не оборачиваться никогда. Блять. Удары в ушах отбивают одну деталь за другой: отросшие волосы, ворот новой куртки, догорающая в руке сигарета. и хуже всего Столкнуться с Москвой взглядом — как наступить босой ногой на осколок. В чепуху с амнезией Шура долго не верил, слишком уж удобно получалось: бедный-несчастный Миша, не спрашивайте с него ничего. Потом Камалия приехала в Петербург, велела спуститься, едва ли не силой затолкала в машину и говорила, говорила, говорила, пока он не перестал ее перебивать. Ей поверить пришлось. Первое время от злости хотелось по полу кататься, потом злость как-то выгорела и превратилась в тупую тоску. Следующие недели Шура провел в щекочущем кончики пальцев ожидании встречи. Он был готов к тому, что это ожидание однажды кончится. Не был — к тому, что вместе с парой месяцев кончатся семьдесят лет. Земля круглая, трава зеленая, глаза у Миши — голубые. Как у Шуры получилось это забыть? С сорок девятого не хотелось ничего так сильно, как сейчас хочется шагнуть вперед, уткнуться ему в плечо и разрыдаться. Миша это как будто чувствует: весь чуть расслабляется, теряет откровенный ужас во взгляде и — совсем немного, вопрос миллиметров, но Шура в таких вопросах хорош — поднимает уголки губ. Секунда — и протянет руки навстречу. Пиздец. Не дождется. — Не угадал. И разрешите пройти, товарищ, — Шура прячет дрожащие руки в карман олимпийки. — Дела. «Дела» безнадежно проебаны. Шура едва не сшибает плечом мужика, выходящего из ближайшего таксофона, снимает трубку и крутит тугой диск. Первый звонок выходит быстрым и досадным: неприятно, но мало ли у Александра Петровича причин срочно уехать. Второй долго пробивает межгород и обещает быть в разы хуже. Наконец линия щелкает, оживает звоном посуды и чужими голосами. — Каз-з-зань. — Милый? Сонный и мягкий голос выводит из себя еще сильнее, хотя казалось — сильнее некуда. Камалии очень повезло, что их разделяют полторы тысячи километров. — Тебя, блять, вообще можно просить о чем-то? — Так, — Камалия зажимает динамик рукой. — Подожди минутку. Повисает долгая пауза; что-то шуршит, хлопает дверь, и шум на фоне стихает. — Ну? Какого хера он здесь делает? — Котик, — вздыхает Камалия. — Миша взрослый человек, не могу же я его к батарее привязать. — Да? — Липкий пластик скрипит в сжатой руке. — А я-то слышал, тебе такое раз плюнуть. Камалия молчит. — А, ну конечно. Тебе не впервой его оправдывать. Но какого хера ты решила, что если ты своему любимому Мише что угодно простишь, то и я должен? У меня, блять, в отличие от тебя, ещё осталось хоть какое-то— — Саш. — А что, неправда? — Ладонь упирается в изрисованную стенку кабины. — Такой он у тебя особенный. Места себе, бедный, не находит, надо понять, простить и подвинуться. Страшно стало, что Мишенька не справится, да? — Нет, — тихо отвечает Камалия. — Мне страшно, что ты не справишься. — Да пошла ты знаешь куда, Зилант, — шипит Шура. — Не знал, что ты такая ебаная к— — Так, всё, — обрывает его Камалия. И хорошо, что вскипает: поругаться с ней хочется в пух и прах. — У меня нет на это времени. У тебя был тяжелый день, тебе надо успокоиться, и тогда мы поговорим нормально. Давай-ка ты езжай домой и проспись, а потом перезвонишь, йәме? По стеклу ползёт тонкая дождевая дорожка, раздваиваясь на старой царапине. — Домой? — Телефон пищит, уведомляя, что жетон доживает последние секунды. — А куда это, Камалия? Шура вешает трубку, выходит из таксофона, с минуту стоит под усилившимся ливнем, запрокинув голову, и ловит машину. Такси высаживает его у Владимирской. Свет фонарей размазывается в каплях, из подвальных окон бьют басы. На знакомой лестнице липко от разлитого пива; пролетом выше поют «Группу крови», не попадая ни в аккорды, ни в слова, зато так громко, что эхо скачет по стенам. За дверью душно и людно. Куртки, которым не хватило места на вешалке, свалены в кучу прямо у входа, колонки хрипят так, что на верхах звук рассыпается в жестяную дрожь. Лампы мигают не в такт музыке, пробивая дым цветными пятнами. Улыбка растягивается сама. Ну вот. — Шур! Анечка возникает будто прямо из дыма — с серебристыми блестками на веках и скулах и смазанной у уголков губ темной помадой. Сразу виснет у него на шее, смеется и тащит вглубь зала. Красивые коктейли с отчетливым привкусом дешевой водки появляются перед ним один за другим. После первого Шура кривится, после третьего — запрокидывает голову и смеется над какой-то поразительно несмешной хуйней, после пятого — сам орет про культурную столицу и лучший андеграунд в стране. Вместе с шестым незнакомый парень с фиолетовой подводкой протягивает ему свернутую купюру. Анечка фыркает и лениво отмахивается: — Ой, ну что ты. Шурочка у нас наркотики не мешает. Шура подмигивает и наклоняется ближе. — Ну почему же. После этого у вещей пропадают острые углы. Время из линейного делается отрывочным, потолок — бесконечно далеким. Музыка перестает дребезжать в колонках и перебирается прямо под ребра, чужие руки, плечи и бедра обгоняют движение его собственных, но всё равно кажутся их продолжением. Анечка сидит на столе, курит, стряхивая пепел в пустой стакан, и машет ему сигаретой под бит. Зачем и как к часу ночи он оказывается у собственной парадной — хрен его знает. В чужой квартире было бы приятнее, на лавочке у канала — логичнее, но он стоит перед новым домофоном и второй раз подряд промахивается по кнопкам. Блеск. Ступени двоятся мутной рябью, приходится вернуться к лифту. Лифт не чинили, наверное, со смерти Сталина: он долго и мучительно скрипит где-то в шахте, прежде чем двери нехотя разъезжаются. Вверх он тащится рывками, заставляя Шуру цепляться ладонью за стены кабины. Лампочка на этаже слабо мигает после хлопка по клавише выключателя и почти сразу тухнет, оставляя площадку в полумраке. За стеной глухо капает вода в трубе. В левом кармане — сигареты и зажигалка, в правом — жвачка, смятая в чьей-то визитке, в джинсах — пара телефонных жетонов. Всё. Шура проверяет трижды. Отстой. Мысли ворочаются нехотя. Забыл в ресторане? Выпали в клубе? Вытащили? Вряд ли, ну не стали бы ради ему хату переворачивать, господи. Не тот уровень. Шура с досады дергает ручку. Ручка поддается. Где-то внизу хлопает дверь, по лестничной клетке шаркают шаги. Обыск устраивать не стали бы, да. А засаду? С минуту Шура честно ждет, что станет страшно. Не становится — от усталости качает так, что перспектива дальше торчать у двери или, не дай бог, куда-то ехать пугает куда убедительнее любых разборок. Долгий, сука, день. Ну хуй с ним. Жаль только, что ключи оказываются еще и единственной вещью, которую сейчас имело бы смысл сейчас сжимать в кулаке. Вооружился он сегодня, выходит, только собственной тупостью. Ну вот, сигареты еще есть. Получается, покурят вместе. Дверь послушно отходит внутрь, стоит надавить чуть увереннее. Шура готовится к дулу у виска или лезвию у шеи, но нет — в коридоре темно и пусто, только тонкая полоска света из-под кухонной двери тянется по паркету. Ключ в сейфе за щитком проворачивается почти бесшумно, Шура придерживает дверцу и сует ПСМ во внутренний карман куртки. До кухни — пять шагов. Он осторожно стягивает кроссовки и проходит их на цыпочках, плечом прижимаясь к стене. Медленно поворачивает ручку и приоткрывает дверь — на ширину ладони. Злость вспыхивает так резко, что Шура трезвеет за секунду. Дверь отлетает к стене с глухим ударом. — Какого хера? Горит только желтая лампа над столом. Рукава Мишиной рубашки закатаны до локтей, у раковины неровной стопкой сложены вымытые тарелки. Москва закручивает кран, ставит к тарелкам кружку и несколько раз стряхивает с пальцев воду. — Привет. — Голос у него такой ровный, что пальцы в кулаки сжимаются. — Ты ключи уронил. Я хотел занести, но тебя не было. Решил дождаться. Миша лезет в карман джинсов, Шура машинально ловит холодную связку на ладонь и отбрасывает на стол. — Отлично. Дождался. Проваливай. Вот сука, еще и адрес сдала. Камалия теперь не только звонка не дождется — Шура в принципе с ней разговаривать не будет. Разве что разок объяснит, куда ей засунуть их дружбу и каким маршрутом все казанские могут выметаться из Петербурга. Верхний ящик шкафчика под столешницей никак не поддается — опять дверца заела. Миша, конечно, и шага в сторону двери не делает. — Саш. — Да перестань ты меня так называть. Москва хмурится растерянно. — Почему? Шура дергает ящик сильнее, раскачивая крепления. Чинить потом придется, но ладно — зато он наконец-то добирается до россыпи аптечных упаковок. — Надо же, и это забыл. — Шура выдавливает на ладонь сразу несколько таблеток и закидывает в рот. Горечь сразу расползается под языком. — Это тебя перестало устраивать «Петербург» и «Александр». Мне тоже «Шура» сначала язык ломало, но ничего, привык. Так что будь добр, соблюдай линию партии. Как назло, Миша так и стоит между ним и краном с водой. Приходится глотать так. Таблетки идут плохо, царапают горло, одна явно застревает где-то на полпути. — Давай поговорим? — Мм. — Шура кашляет, отодвигает табуретку коленом и садится. — О чем? — О чем захочешь. — Охуенный план. За окном дождь никак не стихает, тарабанит по стеклу злой рябью. В черном прямоугольнике вместо двора отражаются Мишины плечи. — Саш, я— — Москва, блять. Миша осекается, молчит несколько секунд, смотрит мимо Шуры. Потом коротко качает головой. — Ладно, я понял. Послушай, я не собираюсь сейчас просить у тебя… не знаю, прощения, понимания, чего угодно. Просто Камалия сказала, что— — Камалия дохуя разговорчивая, — Шура носком загоняет под стол конфетный фантик. — А ты еще лучше. Что, проснулся снова хорошим человеком и решил ехать спасать свой покинутый Петербург? Миша поджимает губы. — Я не считаю себя хорошим человеком. — Тогда уебывай. — Я не могу оставить тебя одного в таком виде. Шуру едва не разбирает смех. Ебать забота. — А-а-а. Понятно. Порчу тебе облик новой страны. Михаил Юрьевич приехал порядок в провинции навести. Вдалеке ворочается гром. У Миши лицо на миг пустеет. — Зачем ты так? — А что ты от меня хочешь? Давай так: я по старой памяти не стану выкидывать тебя из квартиры более убедительными способами, а ты спустишься к своей красивой машинке и укатишь обратно в столицу. Будешь там строить режим, какой захочешь — хоть единый и нерушимый, хоть самодержавную, хоть царство небесное. Только делать вид, что тебе есть до меня дело, не надо. — Перестань. — Да расслабься, ну. Думаешь, мне плохо? Да мне охуенно, Москва. Правда. Хобби вот новое нашел, оказалось, искать врагов на каждом углу и правда увлекательная штука. Досадно только, что не всех предателей родины могу пере— — Саш, хватит. Боже, опять за свое. Заебал. — Ну извини. За погибающим без твоего внимания Ленинградом надо было лет двадцать назад приезжать. Но тебе тогда это было нахуй не нужно, тебя больше Чехословакия волновала. Ну вот и езжай на все четыре, строй свою внешнюю политику дальше. Позвони там, не знаю… Вашингтону. За домами вспыхивает молния, гром на этот раз раскатывается по крышам почти сразу. Миша резко опускает кулак на стол. Тарелки в стопке вздрагивают, жалобно звякают друг о друга. Так-то проще. Рука тянется к карману олимпийки, натыкается на холодную рукоять. Курок сухо и убедительно щелкает под большим пальцем. Москве не обязательно знать, что пистолет не заряжен. Москве не обязательно знать, что он заряжен ни разу и не был. Миша не делает ничего из того, что положено зрителям Шуриного представления. Не вздрагивает, не бледнеет, не ищет глазами дверь. Только медленно убирает руку со стола и поднимает обе ладони к плечам. И смотрит не на пистолет, а на Шуру — всей своей невозможной синевой глаз. Металл в руке вдруг тяжелеет и тянет запястье вниз. Шура моргает, и на секунду Мишино лицо расплывается. Он опускает пистолет на стол. Вот и всё. Опиаты подводят впервые в жизни — никакой долгожданной волны эйфории, только знакомая тоскливая муть и сухость во рту. Очень хочется пить. Шура закрывает глаза и прячет лицо в ладонях. — Уходи, Миш. Ну правда. Ну вот. Сейчас хлопнет — нет, скорее осторожно закроется — входная дверь. Щелкнет замок, в квартире наконец станет тихо-тихо, еще тише, чем сейчас. Можно будет добраться до матраса, упасть как есть, проснуться в пустой квартире. Найти в ящике что-нибудь посильнее. Поехать на перенесенную встречу. Нормально. Так и надо. Только вслед за тоской внутри расползается что-то страшное. В разы страшнее ее самой: тоску можно залить, заткнуть, растоптать внутри, а это вот бесформенное, липкое, очень-очень страшное будет даже тогда, когда не останется больше ничего. По полу скребет ножка стула. Шура медленно отнимает руки от лица. Миша сидит напротив, опершись локтем о стол. Встречает его взгляд и молча подталкивает к нему стакан воды. — Не уйду.