Heartless Madness

Прошла неделя. Семь дней. Сто шестьдесят восемь часов. Десять тысяч восемьдесят минут. Годжо Сатору знал это точно, потому что он — впервые в своей жизни — считал. Он поймал себя на том, что делает вещи, совершенно ему несвойственные. Например, проверяет телефон чаще обычного — каждые полчаса, иногда каждые пятнадцать минут, а однажды, проснувшись среди ночи, первым делом потянулся к экрану, чтобы проверить, нет ли пропущенных сообщений. Сообщений не было. Она не писала. Он и сам не знал, почему ждал — у них не было договорённости, они не обменялись номерами, между ними не было ничего, кроме двух встреч и одного разговора на крыше. Или задерживается у окон, выходящих на восток — туда, где в сорока минутах езды находилось правительственное здание, в котором она работала. Он стоял и смотрел на горизонт, на серую громаду небоскрёба, едва различимую в смоге, и думал о том, чем она сейчас занята. Проводит совещание? Изучает досье? Стоит у своего панорамного окна и, может быть, тоже смотрит в его сторону? Эта мысль вызывала у него странное, почти забытое чувство. Трепет. Как у подростка перед первым свиданием. Или просыпается посреди ночи и лежит, глядя в потолок, прокручивая в голове их разговор на крыше. Её голос. Её движения. То, как её красные волосы развевались на ветру. То, как она сказала: «Вы странный человек, Годжо Сатору». То, как её пальцы почти коснулись его груди, остановленные Бесконечностью. Это бесило его. И одновременно завораживало. Он привык быть тем, кто задаёт ритм. Тем, на кого смотрят, кого ждут, кого боятся. Тем, кто входит в комнату и заставляет всех замереть. Но Макима перевернула эту динамику с ног на голову. Она не ждала его. Она не боялась его. Она смотрела на него как на равного — и это было настолько новым ощущением, что Годжо не сразу понял, что с ним происходит. А когда понял — чуть не поперхнулся кофе. Было раннее утро. Он сидел в учительской Токийской школы магов, закинув ноги на стол — привычка, которая бесила Нанами до зубовного скрежета. В одной руке — чашка с кофе (с тремя ложками сахара, потому что Годжо любил сладкое до неприличия). В другой — телефон, который он бесцельно прокручивал в пальцах. Солнце только вставало, заливая комнату золотистым светом. За окном щебетали птицы. Где-то вдалеке слышались голоса учеников — Юджи, кажется, снова спорил с Нобарой о чём-то несущественном, а Мегуми пытался их утихомирить. Обычное утро. Обычная рутина. Но внутри Годжо всё было необычно. — Я скучаю по ней, — произнёс он вслух, глядя в одну точку на противоположной стене. Напротив него сидел Нанами Кенто, который как раз докладывал о текущей ситуации с проклятиями. Он осёкся на полуслове, его рука с отчётом замерла в воздухе. Медленно, очень медленно он поднял глаза и уставился на Годжо с выражением, которое можно было описать как «я слишком стар для этого дерьма». — Ты... что? — Скучаю, — повторил Годжо, всё ещё глядя в никуда. Его голос звучал задумчиво, почти мечтательно. — Это странно. Мы виделись всего дважды. Один раз — через дорогу, она выходила из правительственного здания с этими двумя своими... ну, со свитой. Второй — на ужине, который плавно перетёк в драку на крыше. Два раза, Нанами. Два. А я скучаю по ней так, будто мы знакомы сто лет. Это вообще нормально? — Нет, — отрезал Нанами. Он положил отчёт на стол — аккуратно, как делал всё в своей жизни. — Это не нормально. Она демон. Она контролирует людей. Она — цель твоей миссии, а не объект для... скучания. — «Объект для скучания», — Годжо наконец перевёл взгляд на него. — Ты говоришь о ней как о мебели, Нанами. Это грубо. — Я говорю о ней как об угрозе. Как о том, кого ты должен уничтожить. — Должен, — эхом повторил Годжо. Он опустил ноги со стола и сел прямо — редкий жест серьёзности, который заставил Нанами напрячься ещё сильнее. — Знаешь, я всю жизнь делаю то, что должен. Сражаюсь с проклятиями. Защищаю людей. Обучаю учеников. И я люблю это, правда люблю. — Он сделал паузу, подбирая слова. — Но когда я встретил её... когда я встретил её, я впервые почувствовал, что я не один на вершине. Что есть кто-то, кто смотрит на меня и видит не Сильнейшего, не оружие, не значок в колоде. А просто меня. Сатору. Который любит сладкое, ненавидит формальности и иногда просыпается ночью от того, что ему снятся пустые белые комнаты. Нанами долго молчал. Очень долго. За окном Юджи радостно закричал что-то — кажется, он всё-таки выиграл спор. Нобара ответила ему возмущённым воплем. Мегуми что-то тихо сказал — вероятно, пытался их утихомирить. Обычные звуки обычного утра. Потом Нанами снял очки, медленно протёр их платком — ритуал, который он выполнял только в моменты крайнего стресса, — и снова надел. — Ты понимаешь, что это может быть ловушкой? — Понимаю. — И что она может использовать твои чувства против тебя? — Понимаю. — И что совет магов никогда не одобрит... — Нанами, — перебил Годжо, и в его голосе впервые за весь разговор прорезалась серьёзность — та самая, которую он редко показывал даже ближайшим друзьям, — я знаю всё это. Я не идиот. Я знаю, что она демон. Я знаю, что она опасна. Я знаю, что каждый раз, когда я думаю о ней, я, возможно, делаю шаг к собственной гибели. — Он помолчал. — Но я также знаю, что чувствую. И я хочу понять, что это. Просто интерес? Восхищение силой? Или что-то большее? — А если «что-то большее»? — спросил Нанами тихо. — Что тогда? Годжо откинулся на спинку стула и улыбнулся — но не той обычной легкомысленной улыбкой, которую он носил как маску, а другой, более тихой и задумчивой. Улыбкой человека, который стоит на краю и не знает, что будет дальше, но почему-то не боится. — Тогда у нас будет проблема. Но, честно говоря, я не против проблем. Проблемы — это единственное, что делает жизнь интересной. Нанами вздохнул — тяжело, как человек, который только что осознал всю глубину катастрофы. — Ты невозможен. — Знаю. Но ты всё равно меня любишь. — Я тебя терплю. Это другое. — Это одно и то же, просто ты не хочешь признаваться. Нанами встал и направился к двери, всем своим видом выражая желание оказаться где-нибудь в другом месте. Его спина была прямее обычного, а шаги — тяжелее. У двери он остановился, но не обернулся. — Я продолжу следить за ситуацией с Макимой, — сказал он. — Но если ты решишь сделать что-то глупое — предупреди меня заранее. Чтобы я успел написать завещание. — Договорились, — Годжо помахал ему вслед. — Завещание — это важно. Кстати, оставь мне ту квартиру с видом на горы. Ну, если что. Нанами вышел, аккуратно прикрыв за собой дверь. В учительской снова стало тихо. Годжо остался один. Он посмотрел на телефон. Экран был тёмным и молчаливым. Никаких уведомлений. Никаких сообщений. Он взял его, покрутил в пальцах, открыл список контактов. Номера Макимы у него не было — она не дала его, а он не спросил. В тот момент это казалось правильным. Теперь это казалось глупостью. Но был другой способ. Он набрал номер справочной правительственного комплекса — тот самый, который ему дали для связи «по вопросам миссии». Длинные гудки. Один. Второй. Третий. На четвёртом — ответ. — Алло? — раздался безликий женский голос. Секретарь. Или подконтрольная. Или и то, и другое сразу. — Соедините меня с госпожой Макимой, — сказал Годжо. Его голос звучал спокойно, даже лениво, но пальцы, сжимавшие телефон, чуть напряглись. — Скажите, что звонит Годжо Сатору. Пауза. Затем: — Одну минуту. Прошло тридцать секунд. Сорок. Пятьдесят. Годжо уже начал думать, что его пошлют куда подальше — или, что более вероятно, просто проигнорируют, — когда в трубке раздался щелчок, а затем знакомый голос. Мягкий. Спокойный. Немного тягучий — как будто она только что проснулась или, наоборот, не спала уже несколько суток. — Добрый день, Годжо Сатору. Я не ожидала вашего звонка. — Я сам не ожидал, — честно ответил он, и его губы растянулись в улыбке. — Но я тут подумал... На крыше в прошлый раз было интересно. Может, повторим? — Вы хотите снова подраться? — в её голосе послышалось лёгкое удивление. Или любопытство. Или и то, и другое. — Я хочу снова увидеть вас, — поправил он. — Драка — это опционально. Можно просто поговорить. Или погулять. Или посидеть где-нибудь. В Токио полно мест, где можно посидеть. В трубке повисла пауза. Годжо слышал её дыхание — ровное, спокойное, как морской прибой. Он представил, как она стоит сейчас где-то в своём кабинете на сорок втором этаже, с телефоном у уха, и, может быть, смотрит в окно на тот самый восток, куда он сам смотрел всё это время. — Вы приглашаете меня на свидание? — спросила Макима, и в её голосе послышалось что-то похожее на улыбку. Не насмешливую — скорее, заинтересованную. — Называйте как хотите, — ответил он. — Я просто хочу вас увидеть. Завтра. В восемь вечера. В парке Уэно, у пруда. Там сейчас цветут сакуры. — Он сделал короткую паузу. — И там есть лавка с мороженым. — Вы и мороженое. Это уже становится традицией. — У меня прекрасный вкус. — Он откинулся в кресле, чувствуя, как внутри разливается тепло. — Итак? Пауза. На этот раз — дольше. Годжо слышал, как она дышит. Как где-то на заднем плане шелестят бумаги. Как тикают часы — или это его собственное сердце? — Хорошо, — сказала Макима. — Завтра. В восемь. — Отлично. — Он уже собирался попрощаться, но вдруг добавил: — И, Макима... — Да? — Не берите с собой подконтрольных. Только себя. Тишина. Затем: — Вы ставите условия? — Я прошу. — Его голос стал чуть мягче. — Это другое. Она молчала несколько секунд. Затем: — Хорошо. Только себя. До завтра, Годжо Сатору. — До завтра, Макима. Он нажал отбой и посмотрел на телефон так, будто тот мог дать ответ на все вопросы мироздания. Затем откинулся в кресле, закинул руки за голову и рассмеялся — легко, свободно, почти по-детски. Он только что назначил свидание демону. И чувствовал себя при этом так, будто выиграл в лотерею. Следующий вечер наступил быстрее, чем он ожидал. Парк Уэно встретил их мягким вечерним светом и ароматом цветущей сакуры. Розовые лепестки медленно кружились в воздухе, опускаясь на дорожки, на скамейки, на водную гладь пруда, где плавали утки, совершенно равнодушные к происходящему вокруг. Людей было немного — будний день, вечер, большинство токийцев ещё сидели в офисах или только выбирались с работы. Где-то вдалеке играл уличный музыкант — тихая мелодия на сямисэне плыла над водой, смешиваясь с шумом ветра в кронах деревьев. Годжо пришёл на пятнадцать минут раньше. Он стоял у пруда, засунув руки в карманы брюк, и смотрел на воду. Сегодня он был без повязки — только круглые чёрные очки, которые он снял, как только вошёл в парк, и теперь держал в руке. Белые волосы, как всегда, торчали во все стороны — он попытался пригладить их перед выходом, но быстро бросил эту затею. Смысл? Она уже видела его растрёпанным после боя. Что такое растрёпанные волосы по сравнению с этим? На нём был чёрный лонгслив и тёмно-синий бомбер. Никакой формальности. Он хотел, чтобы этот вечер был не похож на их предыдущие встречи. Не работа. Не битва. Просто... встреча. Он увидел её отражение в воде прежде, чем услышал шаги. Сначала — размытый силуэт, дрожащий на поверхности пруда. Затем — чётче, ближе. Красные волосы аккуратно лежали на её плечах. Светлое платье — простое, летнее, совершенно не вязавшееся с образом демона. Оно доходило до колен и было перехвачено тонким пояском на талии. Её плечи прикрывал пурпурный кардиган. Никакой косметики, кроме лёгкого блеска на губах и, может быть, туши — но Годжо не был уверен, он не разбирался в таких вещах. Макима подошла бесшумно — как всегда. Остановилась в шаге от него, и её отражение в воде замерло рядом с его отражением. — Вы рано, — сказала она. — Вы тоже, — ответил он, не оборачиваясь. — Я думал, великие демоны опаздывают. — Великие демоны приходят тогда, когда считают нужным. — А сегодня вы сочли нужным прийти раньше. Почему? Она помолчала. Затем сказала — просто, без игры, без подтекста: — Потому что я тоже хочу вас увидеть. Разве не этого вы добивались? Годжо наконец обернулся и посмотрел на неё. Без очков его голубые глаза — яркие, как небо в летний полдень, — встретились с её золотистыми, и на мгновение ему показалось, что воздух между ними стал плотнее. «Шесть Глаз» видели всё: как расширились кольца в её зрачках при виде него, как чуть дрогнули её губы — не улыбка, но предвестие улыбки, — как ветер шевельнул прядь волос у её виска. — Этого, — подтвердил он. — И ещё кое-чего. — Чего же? — Понять, кто вы. Макима склонила голову к плечу. Жест был почти птичьим — быстрым, точным. — Я демон контроля, — сказала она. — Это всё, что нужно знать. — Нет. — Годжо покачал головой. — Это то, что знают все. А я хочу знать то, чего не знает никто. Они медленно пошли вдоль пруда. Сакура осыпалась на дорожку розовым снегом — лепестки падали на плечи Макимы, запутывались в её волосах, и она не стряхивала их. Годжо заметил это. Ему показалось, что в этом было что-то символичное — она, которая контролировала всё, позволяла сакуре падать так, как той хочется. Тишина между ними была не напряжённой, а скорее... уютной. Как будто они оба понимали, что слова могут подождать. Что сначала нужно просто привыкнуть к присутствию друг друга. К тому, что они здесь — вместе — и никто не пытается никого убить. Первой заговорила Макима. — Вы одиноки, — произнесла она, глядя прямо перед собой, на водную гладь. Годжо чуть не споткнулся. — Простите? — Вы одиноки, Годжо Сатору, — повторила она. Её голос был ровным, но в нём звучала странная, почти неуловимая мягкость. — У вас есть ученики, коллеги, друзья. Люди, которые вас уважают, которые зависят от вас, которые даже любят вас — по-своему. Но все они смотрят на вас снизу вверх. Все они видят в вас Сильнейшего — защитника, наставника, оружие. Никто не видит вас. Настоящего. Того, кто просыпается ночью и смотрит в потолок, потому что не может уснуть. Того, кто устал быть сильным. Того, кто боится, что если он перестанет быть сильным, то перестанет быть нужным. Годжо остановился. Он стоял, глядя на воду, и чувствовал, как внутри что-то сжимается. Не от боли — от узнавания. Она говорила правду. Неприятную. Обнажённую. Ту самую правду, которую он никогда никому не озвучивал — ни Нанами, ни Шоко, ни даже Утахимэ в их самые откровенные моменты. — Откуда вы знаете? — спросил он глухо. — Потому что я такая же, — ответила Макима, тоже останавливаясь. Она повернулась к нему, и её золотые глаза встретились с его голубыми. — Я окружена людьми, которые подчиняются мне. Которые боятся меня. Которые служат мне. Они выполняют приказы, они отдают жизни, они смотрят на меня с обожанием и ужасом. Но никто не знает меня. Никто не спрашивает, чего я хочу. Чего я боюсь. О чём я мечтаю. — Она сделала короткую паузу. — До вас. — О чём вы мечтаете? — спросил он тихо. Макима посмотрела на него долгим взглядом. Лепестки сакуры падали между ними, как розовый снег. Где-то вдалеке играл сямисэн — тихая, печальная мелодия. — Я мечтаю о равном, — сказала она. — О ком-то, кто не будет ни подчиняться, ни пытаться уничтожить меня. О ком-то, с кем можно просто... быть. Без страха. Без контроля. Без масок. Тишина. Годжо смотрел на неё и чувствовал, как слова, которые он так долго носил в себе, поднимаются к горлу. Она только что обнажила перед ним душу. Настоящую. Не маску, не роль, не стратегию. И он знал, что должен ответить тем же. — Знаете, почему я ношу очки? — спросил он, поднимая руку с очками. — Или повязку. Или и то, и другое. — Он покачал головой. — Не из-за «Шести Глаз». Ну, не только из-за них. Я ношу их, потому что так проще. Когда люди не видят твоих глаз, они не могут прочитать тебя. А когда они не могут прочитать тебя, они держатся на расстоянии. И это безопасно. — Безопасно для вас или для них? — Для меня, — признался он. — Я боюсь подпускать людей близко. Потому что все, кого я подпускал близко, либо погибали, либо предавали, либо просто не могли выдержать того, кто я есть. И я решил: лучше быть одному. Так проще. Так никто не пострадает. И никто не увидит, что я... — он замолчал. — Что вы — что? — Что я тоже боюсь. — Он посмотрел ей в глаза. — Что я устал. Что иногда я просыпаюсь ночью и не могу вспомнить, зачем я всё это делаю. Что я не знаю, кто я, если не Сильнейший. Макима смотрела на него, и её золотые глаза — эти невозможные, гипнотические глаза с кольцами — казались сейчас почти человеческими. Почти тёплыми. — Но сейчас вы здесь, — сказала она. — Со мной. Без очков. — Да. — Он сделал шаг к ней. — Потому что вы — первая, кто может выдержать. Первая, кто не сломается под грузом того, кто я есть. И я... я хочу, чтобы вы выдержали. Я хочу, чтобы вы знали. Макима не ответила. Она просто шагнула ближе — настолько близко, что между ними осталось расстояние в ладонь. Годжо чувствовал тепло её тела — или это тоже было воображение? Он не знал. Бесконечность искажала ощущения, делала мир зыбким и нереальным. Но сейчас он не хотел, чтобы что-то искажалось. Он хотел чувствовать. Её рука поднялась — медленно, осторожно, как будто она сама не верила в то, что делает. Пальцы коснулись его щеки. Невесомо, почти неощутимо — но Годжо замер. «Бесконечность» была активна, она всегда была активна рядом с ней, но он сделал кое-что, чего не делал никогда. Он позволил этому прикосновению случиться. Он отфильтровал «Бесконечность» ровно настолько, чтобы почувствовать тепло её пальцев на своей коже. — Вы тёплый, — сказала Макима. В её голосе прозвучало удивление — искреннее, неподдельное. — Я думала, будет холодно. — Я думал, вы будете холодной, — ответил он, и его голос прозвучал хрипловато. — Разочарованы? — Нет. Она убрала руку, но не отступила. Они так и стояли — у пруда, под розовыми лепестками сакуры, два самых сильных существа в мире. И оба чувствовали себя беззащитными — впервые за очень, очень долгое время. — Что мы делаем, Годжо Сатору? — повторила она вопрос с прошлой встречи. — Мы пытаемся понять, можно ли нам быть вместе, — ответил он. — Не как врагам. Не как союзникам. Просто... вместе. Два человека на вершине, которые устали быть одни. — А если нельзя? Если мир, в котором мы живём, не позволит? — Тогда мы хотя бы попробуем. — Он улыбнулся — мягко, без обычной бравады. — И это уже больше, чем мы имели до встречи друг с другом. Макима улыбнулась. На этот раз — по-настоящему. Не уголками губ, не намёком. Она улыбнулась, и в её золотых глазах что-то переменилось. Что-то, что Годжо не мог описать словами, но что отозвалось где-то глубоко внутри него самого. — Вы удивительный человек, Годжо Сатору, — сказала она. Он рассмеялся — легко, свободно, — и она, тихо, почти неслышно, присоединилась к его смеху. И в этом смехе было что-то такое, чего ни один из них не испытывал раньше. Что-то, чему ещё не придумали названия. — Пойдёмте, — сказал он, протягивая ей руку. — Я обещал вам мороженое. — Я не ем сладкое, — ответила она, но её пальцы уже легли в его ладонь. — Значит, будете учиться. Я терпеливый. — Вы? Терпеливый? — Когда хочу. — Он сжал её пальцы — осторожно, давая ей возможность отдёрнуть руку. — А сейчас я хочу. Она не отдёрнула. Они пошли дальше по аллее. Вечер становился темнее, в парке зажигались фонари — мягкий, золотистый свет, отражающийся в воде пруда. Сакура всё так же осыпалась розовым снегом, устилая дорожку перед ними. И где-то между одним фонарём и следующим их руки встретились — сначала случайно, соприкоснувшись костяшками пальцев, затем — уже намеренно. Годжо взял её за руку. Макима не отняла своей. Где-то вдалеке сямисэн играл последние ноты своей мелодии. Утки на пруду устраивались на ночь. Токио зажигал свои бесконечные огни. А два сильнейших существа в мире шли по аллее, держась за руки, и никто из них не знал, что будет дальше. Но оба чувствовали: это — начало.