Yeah The Boys

ЧАРЛИ Мой интерес к спорту ниже чем нулевой, но все только и говорят о том, что Хаммер отказался надевать радужную форму. От этого никуда не деться: ни в сети, ни в баре, ни даже дома. В воскресенье утром эта тема безраздельно царит на бранче в честь годовщины свадьбы Кертиса и Ахмеда. За обеденным столом для всех гостей слишком тесно, поэтому мы перебираемся на улицу. Место курительного столика Рекса на деревянной террасе занимает складной стол, окруженный изящной, выкрашенной в черный цвет кованой балюстрадой внутреннего дворика, белой галькой, а также розовым садом Ахмеда, лимонным деревом и зеленым плющом, вьющимся по стенам дома. Жемчужина двора — сад в японском стиле каресансуи с концентрическими кругами, выведенными граблями на белом песке, большими камнями цвета олова и сочным бонсаем, который Кёртис и Ахмед получили в подарок на свадьбу от своих друзей Селесты и Кирана. Бранч проходит в довольно узком кругу: нас пятеро, живущих здесь, Кайла и Тенилл, сестра Ахмеда Фатима с мужем Джоэлом и двое качков из спортзала Кертиса. Есть еще два лишних гостя — Рейна и Брейден, которые заночевали у нас на диванах после бурной субботней ночи, но, к счастью, Кертис и Ахмед придерживаются принципа «чем больше, тем лучше». Помогло и то, что Кертис купил виниловый альбом группы «Hectic Lettuce» и является преданным фанатом музыки Рейны, а Ахмед проникся симпатией к Брейдену еще с тех пор, как они зависали на открытии «Тул Шед». Где-то между тем, как Кертис разжигает барбекю, а Ахмед открывает бутылку «Moët», всплывает тема Хаммера. У каждого есть свое мнение, и ни одно из них не отличается от того, что я уже видел в лавине криков и комментариев в инсте и тиктоке. — А что не так с этой формой? — допытывается Кайла. — В женском дивизионе АФЛ ее надевают каждый год, и никакой драмы. — Да там и так половина девчонок — «подружки строительного», — добавляет Тенилл, ухмыляясь. Рейна, которая явно никогда не слышала этого эвфемизма, заливается смехом. — А нельзя, чтобы футбол просто оставался футболом? — ворчит Рекс. И так мы перебрасываемся мнениями через стол добрую часть часа. Когда я говорю всем, что мы с Зиком учились с Хаммером в одной школе, поднимается восторженный гул: надо же, мы знакомы со знаменитостью! От этого внимания я первые пять секунд чувствую себя на седьмом небе, а всё оставшееся утро — полным ничтожеством. Бранч проходит расслабленно, все в отличном настроении. Кайла и Тенилл купили счастливой паре одинаковые фартуки, заклеив в надписи одну букву скотчем, так что на обоих фартуках вместо «Поцелуй повара» красуется «Поцелуй член». Кертис и Ахмед делают дурацкое селфи в этих фартуках у барбекю. Самое смешное происходит, когда Ахмед выносит не только остатки «торта-киски», но и новый торт в форме пениса, которое он состряпал собственноручно. — Мы подумали, что это будет отличная пара для торта-вагины, — провозглашает он. — Союз, заключенный на небесах. Девчонки смеются, но Тенилл стряхивает пепел с сигареты и одаривает Ахмеда недоуменным взглядом. — Ахмед, это вульва, а не вагина, — замечает она. — Ты же наверняка знаешь разницу? Ахмед выглядит вежливо изумленным. — Искренне не вижу. Тенилл поворачивается к остальным. — И никто из вас его не поправил? Лицо ее вытягивается, когда она оглядывает Кертиса, Рекса, меня и Зика и понимает, что мы все только что, в режиме реального времени, узнали: вагина и вульва — это, оказывается, не одно и то же. — О боже! Мальчики, как вы можете этого не знать? — Это не входит в сферу наших интересов, — запинаясь, выдает Кертис, после чего разражается гулким смехом, переходящим в кашель. Начинается безумная череда селфи с тортами, во время которой девчонки ведут себя даже пошлее, чем мы, парни. Кайла и Тенилл корчат ужаснувшиеся, рвотные мины перед тортом-фаллосом; Рейна притворяется, что делает ему минет; а Фатима хватает баллончик со взбитыми сливками и добавляет финальный штрих — брызги спермы из пениса, после чего покатывается со смеху. Я-то считал ее скромной и сдержанной, но мне следовало помнить, что она, в конце концов, сестра Ахмеда. Когда бранч заканчивается и Кертис с Ахмедом уходят готовить бар к открытию, мы с Рейной и Брейденом устраиваемся на качелях на веранде перед домом, болтая ногами и раскачиваясь взад-вперед. Рейна что-то строчит в телефоне, опустив уголки губ: — Бен хочет, чтобы я приехала. — Она показывает мне сообщение в Snapchat от своего парня, блюзового певца, с которым они то сходятся, то расходятся. Это сообщение в духе «нам нужно поговорить». Я обнимаю ее за плечи: — И что ты будешь делать? Рейна залпом допивает остатки Moët из своего бокала. — Скажу ему, что слишком занята со своим другом Чарли. — Она сглатывает. — Не хочу пока с этим разбираться. Я сжимаю ее плечи: — Если нужно прикрытие, я с радостью побуду им. Как только Рейна убегает, Брейден вызывает Убер и умоляет меня поехать с ним в клуб The Court — выпить эспрессо-мартини с Ксандером Салливаном — Пожалуйста, Чарли, — канючит Брейден. — Ксандер так задолбал с этой херней про AФЛ, а мне вообще плевать. Если ты будешь там, то побудешь буфером. Я комично округляю глаза: — Ого, мне выпала честь побывать буфером? Какое потрясающее предложение. Я пас, чувак. Брейден заламывает руки: — О-о-о. А если мы вместо этого придем в Тул Шед? — Ну, это получше, но я не большой фанат тусоваться на работе в свой выходной. Брейден смотрит в приложение Убер — машина будет всего через три минуты — и с таким видом, будто у него выходят камни из желчного пузыря, наконец выдает: — Я и Пожарку позвал. Я резко дергаюсь на качелях, нарушая центр тяжести, и едва не сваливаюсь на пол. — Я в деле, — говорю я, срываясь с места за своими конверсами. — Надо было сразу начинать с Пожарки. *   Брейден не шутил насчет того, что Ксандер не в духе. Когда мы втроем встречаемся с Мейсоном в «Тул Шеде» как раз в тот момент, когда Кертис и Ахмед открывают заведение, Ксандер с ходу налетает на владельцев и начинает клянчить, чтобы они выступили с заявлением в поддержку ЛГБТКИА+ сообщества Перта и подчеркнули важность Радужного раунда. Я знаю, что Кертис десятилетиями управлял гей-бизнесом, магазинами и барами, и всегда предпочитал заботиться о своем сообществе, а не лезть в политику. Поэтому его отказ нисколько меня не удивляет. — У меня есть свое мнение, и я выскажу его любому, кто захочет послушать, — объясняет Кертис. — Но с глазу на глаз. Вы хотите, чтобы я делал заявления по поводу каждой отдельной стычки? Я вам не гребаный политик. В глазах Ксандера Салливана это равносильно тому, чтобы выбросить белый флаг вместо радужного. Ответ Ахмеда, принимающего у нас заказ на напитки, оказывается еще менее деликатным: — Ксандер, из всех вещей, на которые мне абсолютно насрать, спорт — это то, на что мне насрать больше всего в жизни. Это вообще не в сфере моих интересов. Уж извини, но не от всего сердца! Не самый лучший знак, учитывая, что в ночь открытия союз Ксандера и Кертиса, казалось, сложился так удачно. Когда мы с Брейденом, Мейсоном и Ксандером устраиваемся за столом, в воздухе повисает тяжелая атмосфера. Ксандер теперь жаждет мести. Любой, кто встанет у него на пути, рискует попасть под раздачу. В баре тихо, занято всего пара столиков. Ахмед демонстративно долго намывает бокалы, прежде чем взяться за наш заказ. Ксандер не унимается: — Как в АФЛ вообще когда-нибудь появится открытый игрок, если мы позволяем такой гнилой культуре процветать? — громко вопрошает он, в надежде, что Ахмед услышит. — Мы единственный вид спорта, где нет ни одного открытого игрока, — говорит нам Мейсон. — Это полный бред. По тому, как Брейден постоянно утыкается в Тикток, я вижу: он разочарован, что его план с «буфером» провалился, и теперь просто ждет, когда сменится тема. — Чарли, ну неужели ты не можешь с ними поговорить? — настаивает Ксандер. Я качаю головой: — Они всё для себя решили. Кертис десятилетиями боролся с гомофобами, — добавляю я, чтобы Ксандер точно понял, что Кертис на нашей стороне. — Но у него свои методы работы, и вообще-то ему нужно вести бизнес. — Прости, но это делает его позицию проблематичной, — огрызается Ксандер. Он сверлит взглядом Ахмеда, который, теперь я уверен, намеренно тянет время с коктейлями в отместку за прессинг. — Нужно заставлять людей отвечать за свои поступки. Интересно, он что, проглотил учебник по «Диванному активизму для чайников» после того, как закончилось его реалити-шоу? Чем больше Ксандер говорит, тем яснее я понимаю: «призывать к ответу» в 2020-х — это эвфемизм для слова «карать». А «проблематичный» на самом деле означает «еретик». Проводить время с Ксандером — это, как выясняется, потрясающая возможность заглянуть в психологические трещины его брони. Я-то думал, что он живет в блестящем мыльном пузыре славы, но он производит впечатление глубоко несчастного человека. В одну секунду он сыплет именами австралийских знаменитостей, с которыми выпивал, и мимоходом упоминает, что дружит с музыкальным продюсером, работавшим с группой Silverchair (это привлекает мое внимание). Но уже в следующую секунду он отпускает комментарии, заставляющие задуматься, всё ли с ним в порядке. Что-то вроде: «Ха, родители, которым не плевать, жив ты или умер! Представь себе такое!» Или: «Когда становишься знаменитым, люди только притворяются, что ты им нравишься. Всё это фальшь!» И даже его хвастовство местным диктором новостей: «Помню, как мы сообразили тройничок в его особняке, но я словил такой передоз, что вообще не помню, трахнул он меня в итоге или нет!» Звучит откровенно мрачно, но после этих слов он смеется, так что остальным приходится смеяться за компанию. Какими бы непоколебимо прогрессивными ни были политические взгляды Ксандера, он, похоже, совершенно не способен понять, что у других людей может быть иное мнение. Он, судя по всему, считает, что если перекричит всех, кто делает что-то не в точности по его указке, то исправит мир. Он живет ради публичного порицания и травли, и когда он с упоением вываливает на нас свой расстрельный список второсортных знаменитостей и мелких бизнесов, чьи карьеры он разрушил массовыми набегами в сети, среди них не оказывается закоренелых фанатиков: просто люди, которые были недостаточно «прогрессивными» на его вкус. Одним из них была крошечная пекарня, которой управлял восьмидесятилетний дедушка, пока Ксандер не стер его в порошок. И никакого сострадания к ним Ксандер тоже не испытывает. — Что посеешь, то и пожнешь, — то и дело повторяет он. Чем дольше мы обсуждаем заявление, которое должен сделать Кертис, тем более непреклонным становится Ксандер. И тем сильнее у меня сосет под ложечкой. Я взбалтываю свой Хайнекен. — Ну, призывать людей к ответу — это здорово, но если посудить трезво, Кертис — просто чувак, который держит бар, — говорю я. — Он не полиция нравственности. И ты тоже не полиция, Ксандер. — Я не боюсь использовать свою медийность, чтобы заявить об этом во всеуслышание, — парирует Ксандер. — И правильно, — поддакивает Мейсон. — У тебя огромная аудитория. Обрушься на Хаммера. — Не на Хаммера, — отрезает Ксандер. — На это место. На Кертиса. Моя кровь превращается в лед. — Ого, стоп, что? — Если он не хочет заступиться за собственное сообщество, значит, он лицемерный союзник, — заявляет Ксандер. — Меня и так коробило, что в этот бар пускают только мужчин. Это дискриминация. Все заведения ЛГБТКИА+ должны быть открыты для всех. Я стискиваю зубы. Мое презрение к Ксандеру начинает прорываться наружу. — Это место как раз и создали потому, что все гей-заведения открылись для всех подряд, — осторожно произношу я. — Для каждой буквы алфавита, да еще и для натуралов в придачу. Они пытались угодить абсолютно всем, а это невозможно, и в итоге каждый гей-бар стал таким же пресным, как и любое другое заведение. Кертис открыл это место, чтобы у нас было что-то только для нас. И никакой он не «союзник» — он один из нас. Ксандер берет металлическую крышку от моей зеленой бутылки Хайнекена и с силой швыряет в меня. — Не-до-ста-точ-но, — чеканит он. — Поговори с ним, Шпиц Чарли, иначе я пущу это в ход. Вот почему Кертис так боялся приглашать Ксандера в бар. Плюсы от дружбы с инфлюенсером огромны, но инфлюенсер во врагах — это смертельно опасно. — Но разве не Хаммер — корень проблемы? — подает голос Брейден. — Вот именно, — соглашается Мейсон. — Давай нападать на него, а не на Кертиса. — Кто не с нами, тот против нас, — напевает Ксандер, буравя глазами Ахмеда, который наконец-то соизволил начать смешивать напитки. — Я знаю, что против «Иглз» готовится протест. Пойду поддержу. А что насчет президента твоего футбольного клуба, Мейсон? Мейсон хмурит брови. В такие моменты он выглядит мило. Хоть бы Ксандер с Брейденом поскорее свалили и оставили нас за столом вдвоем. Если не считать этой темы с футболом, от Мейсона так и веет безмятежностью, словно он слишком прост, чтобы излучать негатив. Меня это безумно привлекает. — Брик тоже не хочет, чтобы «Центурионы» делали какие-то заявления, — говорит Мейсон. — Ему не плевать, но у него свои методы ведения дел. — Значит, Брик — трусливый лидер. Пожалуй, я и с ним поговорю, — язвит Ксандер. — Кругом одно трусливое руководство. — Он повышает голос, обращаясь к Ахмеду: — Дорогуша, прости, конечно, но прошло уже минут пятнадцать с тех пор, как я заказал напитки? Его тон настолько приторный, что кажется ядовитым. — Уже несу, зайка, — откликается Ахмед с такой же фальшивой любезностью. Ксандер испепеляет Ахмеда взглядом, одними губами шепчет нам: «Что за херня?», а затем кричит: — Зайка, а зачем ты посыпаешь шоколадом эспрессо-мартини? Это же не капучино. — Мы так украшаем, зайка, — кричит в ответ Ахмед. — Буду у вас за секунду. — Вообще-то, эспрессо-мартини украшают совершенно не так, — замечает Ксандер. — Просто три кофейных зернышка на пенке. И всё. — Ну, а у нас здесь его украшают шоколадом, — парирует Ахмед, для верности насыпая на коктейль Ксандера подчеркнуто агрессивное облако шоколадной крошки. Брейден толкает Мейсона в предплечье и шепчет: — Обожаю, когда дерутся два пассива. Как будто «Настоящих домохозяек» смотришь. Сейчас кто-нибудь точно получит коктейлем в лицо. Ахмед приносит пинту Мейсона и наши эспрессо-мартини. Как по мне, выглядят они вполне нормально. — Возможно, я пью в этом баре в последний раз, — ледяным тоном бросает Ксандер. — О нет, мы этого не переживем, — с глубочайшим презрением отвечает Ахмед. — Пойду в подсобку, буду рыдать и рвать на себе волосы. Брейден прыскает, а я быстро прячу ухмылку за кулаком. Ахмед возвращается к стойке, попутно перекидывая полотенце через плечо. — М-да, — протягивает Ксандер, сканируя нас взглядом, пока не убеждается, что никто больше не смеется. — Похоже, кое-кто не планирует задерживаться в этом бизнесе. Эта угроза невидимым грузом висит над остальной частью разговора, и мне следовало бы опасаться Ксандера сильнее, чем я опасаюсь. Но когда Мейсону и Брейдену приходится уйти на вечеринку к другу, Ксандер удивляет меня, настаивая, чтобы я не бросал его и пошел с ним в клуб The Court. В итоге мы шагаем бок о бок по пропахшим мочой улицам Нортбриджа в сторону клуба. Ксандер делает вид, будто не замечает, как простые смертные глазеют на него, хотя изредка снисходит до того, чтобы помахать кому-то, на кого он взаимно подписан в соцсетях. Пока мы идем, Ксандер ведет непрерывный монолог, но это оказываются самые откровенные десять минут за все мое время знакомства с ним. Его отец работает в Дубае и прилетает к семье в Перт всего несколько раз в год. Мать — светская львица, и если она дома, то либо выпивает с подругами, либо сидит на таблетках. Ни один из них ни разу не видел реалити-шоу, в которых он участвовал. Однажды он пытался лично показать отцу трейлер на телефоне, но тот лишь хмыкнул и переключился на рабочий звонок. Ксандер считает, что его единственным другом в детстве был померанский шпиц — тот самый знаменитый Чарли, — и с тех пор, как пес умер, ему постоянно грустно. Он говорит, что люди считают его душой компании, но на самом деле он почти каждый день в одиночестве слоняется по огромному семейному особняку в Долкейне. — Люди знают обо мне, — объясняет он. — Но меня они не знают. Ксандер признается, что когда на реалити-шоу его раскручивали как открытого гея, он поймал колоссальную волну гомофобного хейта. Но именно это подстегнуло его и впервые в жизни дало ощущение цели. — И именно поэтому я так яростно борюсь, — говорит он. — Я никогда не позволю кому-то пройти через то, что прошел я. По крайней мере, не промолчав. Так что ты ведь пойдешь со мне на этот протест, правда? После такого сказать «нет» уже как-то не поворачивается язык. * Благодаря этой прогулке с Ксандером в среду днем я оказываюсь в толпе из пятидесяти человек в «Минерал Ресорсез Парк» на протесте возле штаб-квартиры «Иглз». Я присоединился к протесту, чтобы как-то сгладить ситуацию между Ксандером и «Тул Шедом». Если Ксандер увидит, что кто-то из персонала пришел его поддержать, может, он отстанет от бара. Я помню, какой шум он поднял, когда набросился на ту пекарню. Он не угомонился, пока того старика не вынудили закрыться. Я не могу позволить Кертису потерять Тул Шед. Да и сам не хочу его терять. Это единственное, что придает моей жизни хоть какой-то смысл. А еще мое появление здесь — шанс подлизаться к Ксандеру, что делает меня продажной шкурой. Но он ведь упоминал того музыкального продюсера, и с моей стороны было бы глупо — даже преступно глупо — не попытаться найти способ с ним познакомиться, верно? Впрочем, самая главная причина, по которой я примкнул к протестующим, делает меня не столько охотником за славой, сколько обычной шлюхой. Туда идет Мейсон. Готов поклясться, в ночь нашего знакомства между нами проскочила искра, но последние два раза мы виделись лишь мельком. На протесте я смогу узнать его получше Использовать митинг, чтобы подкатить к горячему парню... подростковое «я» съездило бы мне по роже. В «Иглз», очевидно, пронюхали о нашем визите. Игроки должны тренироваться, но их загнали внутрь. Два охранника стоят на часах у входа, а на парковке дежурят четыре полицейских машины. Я не уверен, Ксандер ли организовал этот протест или он просто самый знаменитый человек здесь. Так или иначе, в руках у него оказывается мегафон, и он ведет толпу за собой, выкрикивая серию яростных лозунгов. Толпа подобралась странная. Примерно половина из нас держит плакаты «Нет гомофобии», «Футбол для всех» и «АФЛ — позор». Остальные, похоже, члены какой-то социалистической группы активистов, которые просто выбрали этот митинг в качестве сегодняшнего мероприятия; они несут плакаты по своим, вообще не связанным с темой поводам: от антирасизма и борьбы с фрекингом до требования упразднить полицию как явление. Весь протест я провожу с Мейсоном, Брейденом, Винсом из бара и двумя партнерами Мейсона по команде «Центурионы», которые полностью завладевают его вниманием, обсуждая прошлую игру. Я в этом ни черта не смыслю, так что мой план поближе узнать Мейсона снова летит к чертям. — Наконец-то, хоть какое-то движение, — говорит Ксандер, когда охранники отходят от дверей. Он подносит мегафон к губам и выкрикивает: — Собирается ли президент клуба к нам выйти? Его надежды тут же рушатся. Из дверей торопливо выходят двое сотрудников клуба, ведя за собой Хаммера. На нем клубное поло и тренировочные шорты, взгляд намертво прикован к кроссовкам, за исключением того момента, когда он садится в ожидавшую его машину и поднимает глаза, видимо, чтобы оценить масштабы заваренной им каши. Хаммер выглядит куда более уязвимым и побитым, чем я ожидал. Он всегда был задирой и буллером, но в эту секунду мне становится его искренне жаль. Я ведь единственный здесь, кто знает, какой он на самом деле. Окидывая взглядом толпу, Хаммер замечает меня. Его рот шокированно приоткрывается: — Ты… Мейсон и Брейден с любопытством поворачиваются ко мне, но не успевает завязаться какой-либо разговор, как Хаммера заталкивают в машину и увозят.    Протест продолжается еще полчаса, но стоит Хаммеру скрыться из виду, как весь запал толпы иссякает. Ксандер заводится все сильнее, требуя, чтобы к людям кто-нибудь вышел, а когда никто так и не появляется, он запускает прямой эфир в Инсте и разражается слезами о том, как «Иглз» воротят нос от квир-сообщества и как он «устал, сломлен и раздавлен» от того, что борется изо всех сил, а его заставляют замолчать. Футболисты предлагают переместиться в Тул Шед, чтобы выпить и вместе погоревать; они даже начинают сокращать название просто до «Шед», что Кертису, я знаю, безумно польстит. Я удивлен, что Ксандер соглашается пойти с нами, учитывая, как он язвил в адрес Ахмеда, но, возможно, по такому случаю он делает исключение. Конечно, когда мы добираемся до Тул Шед, я понимаю, как сильно ошибался. Брейден вез меня и Мейсона на протест на своем хэтчбеке цвета зеленого геккона, так что в Нортбридж он привозит нас раньше остальных митингующих. В машине мы успеваем перемыть Ксандеру косточки. Мы все согласны, что намерения-то у него благие, но он слишком фанатичен и в процессе совершенно не замечает, как причиняет боль хорошим людям. — «Заставляют замолчать» — не совсем подходящее выражение, правда? — замечает Брейден. — Проигнорировали — да, безусловно. Но, по-моему, в мире вообще нет никого громче Ксандера. — Не понимаю, зачем он во все это лезет, — выпаливает Мейсон, прикручивая звук на миксе Чеппелл Рон. — Чувак в жизни в футбол не играл. Он его даже не смотрит. Футбольная культура куда спокойнее всего этого. — Ты хочешь сказать, что больше не поддерживаешь протест? — спрашивает Брейден. — С самим принципом я согласен, — отвечает Мейсон. — Но мы ведь высказались, разве нет? Ксандер хочет продолжать — зачем? Мне нравится, когда футбол — это просто футбол. В чем-то я понимаю точку зрения Брика и Джека. — Ксандеру только не взболтни, — предупреждаю я. — Он тебе глаза мигом выцарапает. Мейсон смеется и мельком глядит в зеркало заднего вида, чтобы встретиться со мной глазами в отражении. — А ты забавный, приятель, — говорит он. — Слушай, сорян, что мы там только про футбол терли, не дали тебе особо в разговор вклиниться, а? От того, что он назвал меня забавным и заметил, что меня обделили вниманием, мое сердце взрывается мириадами крошечных фейерверков. Ничего страшного, Пожарка, ты сможешь загладить свою вину, когда мы поженимся и я рожу тебе детей. — А Чарли ведь дело говорит, — подхватывает Брейден. — Помалкивай при Ксандере, если не хочешь, чтобы он и против тебя ополчился. Мне непривычно слышать, насколько серьезно звучит Брейден и как четко он видит Ксандера насквозь — точно так же, как и я, — особенно учитывая, что Ксандер считает его близким другом. — Брей, он всегда таким был? — спрашиваю я. — Ну, он же не всегда был знаменитым активистом-инфлюенсером. Когда он начал так... перебарщивать? Брейден хмурится, глядя на затор у светофора, и притормаживает. — Знаешь, самое забавное, что раньше звездой в нашей паре был я, — объясняет он. После той истории с Бринком Брейден оказался единственным из выживших выпускников, кто раздал кучу интервью СМИ и назаписывал тру-крайм подкастов о том, что произошло на острове. Остальные старались как можно меньше мозолить глаза общественности, но Брейден не стеснялся. — Когда мы только начали дружить, Ксандер был прыщавым твинком по имени Алекс, — поясняет Брейден. — Богатый, но непопулярный, родители — дерьмо. Он грелся в лучах моей славы просто потому, что дружил со мной. В итоге мне надоела вся эта возня с прессой, и я оставил свои пятнадцать минут славы в прошлом. Но когда у него сошли прыщи и он стал горячим, он воспользовался кое-какими моими связями, чтобы выбить себе первые контракты. Сменил имя на Ксандер, пробился на ТВ, сошелся с тем вторым гей-блогером из Сиднея, их популярность перемножилась, ну и дальше его рвануло в стратосферу. Вот только это его и извратило. И я говорю это как его друг. Если взять закомплексованного гей-паренька, который всю жизнь отчаянно жаждал любви и внимания, и направить на него мощнейший прожектор славы, получится идеальный рецепт монстра. Стоило ему распробовать этот вкус, как ему захотелось еще и еще. — Но кажется, что он даже не особо счастлив, — предполагаю я. Брейден кивает. — Так и есть, он несчастен. Я пытался убедить его сделать перерыв от соцсетей или просто найти нормальную работу. Он и слушать не хочет. Ему кажется, будто на него возложена священная миссия избавить мир от гомофобии, и что, строя из себя жертву ради хайпа, он станет эдаким героем соцсетей. Что бы он ни творил, в его понимании его поведение всегда оправданно — неважно, скольким людям он делает больно. Ведь он видит себя исключительно жертвой, и никогда — агрессором. — Прямо как Вэл, — бормочет Мейсон. — Как Вэл, только хуже, — говорит Брейден. — Вообще-то это грустно. Вэл была одной из девушек в их выпускной компании, но я не спрашиваю, почему Ксандер на нее похож: меня отвлекает внезапный укол щемящей жалости к Ксандеру из-за того, что Брейден — человек, которому тот доверяет больше всего, — считает его монстром. И что еще хуже, я уверен: Брейден прав. — Поверь мне, Ксандер на данном этапе — персонаж немного безнадежный, — подытоживает Брейден. — Я дорожу им, но стараюсь просто принимать нашу дружбу такой, какая она есть. Иллюзий я не питаю. — А ты не мог бы до него достучаться, Брей? — спрашиваю я. — Уговорить его притормозить со всей этой радужной темой, чтобы он не делил мир так жестко на черное и белое? Брейден хмыкает. — Ты шутишь, Чарли? Да он мне глаза мигом выцарапает. Стоит тебе не согласиться с Ксандером, и в его глазах ты автоматически становишься врагом. Всё буквально настолько карикатурно. Стоит тебе перейти ему дорогу, ты мгновенно превращаешься в злодея, он — в героя, и начинается война. Он не успокоится, пока полностью тебя не уничтожит. Всё, что остается делать, — это ни в коем случае не становиться его врагом. Ну а если уж стал — пристегни ремни.    * Когда мы заваливаемся в «Тул Шед», там вовсю кипит жизнь: приличный такой вечер буднего дня. Ахмед и Зик на баре; Ноа драит шваброй круизинг-зону; Кертис чинит шатающийся стол. Несколько парней пристроились на табуретах у окна, а футболисты — Джек, Брик, Томмо и Фергус — режутся в бильярд. Мейсон знакомит нас с Брейденом со своими приятелями, а я ныряю за барную стойку, чтобы взять нам выпить. Шторм начинается пятью минутами позже, когда в бар заходят четыре женщины с протеста, а рядом с ними шагает Ксандер. Я слишком поздно понимаю, почему Ксандер согласился сюда прийти. — Простите, дамы, но это гей-бар для мужчин, — кричит Ахмед так жизнерадостно, насколько это вообще возможно, когда вежливо посылаешь кого-то на хер. Ни одна из женщин не выглядит удивленной, но все они мгновенно нацепляют одинаковые маски возмущения. Впрочем, им далеко до грозовой тучи на лице Ксандера Салливана. — Вы, должно быть, шутите! — восклицает Ксандер. — Этим женщинам, многие из которых квиры, только что вся система АФЛ дала понять, что им не рады. Они пришли в квир-заведение за поддержкой, а ты заявляешь, что им и здесь не рады? — Он обменивается с женщинами взглядами, полными испепеляющей ярости. — Вы. Что. Блядь. Серьезно?! Это расчет. Хладнокровный. Преднамеренный. Ксандер прекрасно понимает, что делает. Точно так, как и говорил Брейден. Все в баре затихают и наблюдают за развитием сцены. Пинтовый бокал, который Зик наполнял из крана, переливается через край. Фергус застывает с кием в руке. Если бы это было кино, сейчас раздался бы скрип пластинки и повисла тишина. Но это реальная жизнь в злачном гей-баре: саундтреком к мести Ксандера служит Бритни Спирс с ее песней «Toxic», орущей из колонок, пока на экранах телевизоров крутится мускулистая порно-оргия на четверых от «Bound Gods». Кертис выбирается из-под стола, который чинил, и идет прямо к Ксандеру. Он возвышается над ним и придвигается лицом так близко, что мог бы втащить ему лбом. — Это бар только для мужчин, согласно утвержденному правительством разрешению, и ты это прекрасно знаешь, сынок, — говорит он гробовым, тихим голосом. — Мне кажется, ты пришел сюда затеять скандал. Ксандер театрально отшатывается назад, заваливаясь на стоящих позади женщин, будто Кертис его толкнул. — Вы проявляете физическую агрессию! — кричит он. — Я чувствую угрозу! Это выглядело бы комично, если бы он не был так опасен в умении превращать статус жертвы в оружие. — Помимо ущемления квир-женщин, создание бара исключительно для мужчин исключает множество других квир-идентичностей, — заявляет женщина с асимметричной стрижкой. Она делает шаг к Кертису и во время речи размахивает рукой, будто воображает, что выступает на конференции TED. — Как вы только живете с этим, заставляя транс-мужчин чувствовать, что им здесь не рады? И бисексуальных мужчин? Позор вам! Винс, наш бармен с матросскими татуировками и коком на голове, спрыгивает с одного из стульев у окна. — Эм, вы ошибаетесь, — говорит он. — Я транс-парень, и я гей. Я работаю здесь, и Кертис всегда принимал меня таким, какой я есть. Вы несете чушь. — И, э-э, я бисексуал, — подает голос наш уборщик посуды Ноа, забирая с барной стойки два пустых пинтовых бокала. Я этого не знал. Я-то подозревал, что Ноа натурал, которому просто нужна была работа, и у меня не было ни малейшего намека на то, что Винс — транс-человек. Нужна смелость, чтобы совершить каминг-аут в разгар конфликта. Мысленно напоминаю себе купить каждому по пиву, когда всё это закончится. То, что происходит дальше, крайне показательно. Вместо того чтобы испытать облегчение от инклюзивности бара, женщина стоит с отвисшей челюстью: она разочарована. Она знала, что в 2025-м году швыряться обвинениями в какой-нибудь «фобии» — это козырная карта активистов, способная нанести огромный ущерб репутации. Теперь, когда обвинение опровергнуто, она лишилась оружия. На Винса, Ноа или парней вроде них ей плевать. — Я принимаю всех мужчин, которых влекут мужчины, и всегда принимал, — добавляет Кертис, благодарно кивая Винсу и Ноа. — Парням вроде нас нужны места, где мы можем быть собой, не афишируя этого, и знать, что мы в безопасности. Ксандера это, похоже, снова заводит. — Если ты говоришь о тех, кто сидит в шкафу, то ты явно недооцениваешь, насколько проблематично такое поведение, — быстро вставляет он. — На дворе 2025 год. Если парень не совершает каминг-аут, он не жертва, он трус. Я тут же вспоминаю Мэтта и чувствую прилив ненависти к Ксандеру. Ему ориентация далась проще некуда, и он понятия не имеет, через что проходят скрытые геи. Как он смеет судить человека за то, что тот борется и ему приходится тяжелее, чем когда-то ему самому? Эти парни не трусы. Они люди, которые делают всё возможное, чтобы справиться. К сожалению, эта мысль вырывается у меня изо рта громким и неловким: «Пф!». Взгляд Ксандера пулей летит в мою сторону. Мне хочется нырнуть под стойку, но уже поздно. — Чарли! — выкрикивает Ксандер. — Ты же не согласен с ним? Поддержать кого-то настолько явно квирфобного, как Кертис Левеск — это карьерное самоубийство! Все смотрят на меня, я замираю. Придется выбирать сторону прямо на глазах у всех. От необходимости отвечать меня спасает то, что в ответ на обвинение в квирфобии Кёртис рявкает: — ВСЁ, ХВАТИТ! Я вздрагиваю. Когда такой здоровый, татуированный, раскачанный на стероидах мужик орет — ты волей-неволей слушаешь. — Я в своей жизни прошел через такое дерьмо, которое тебе, белобрысому неженке из Долкейна, и в кошмарах не снилось, — рычит Кертис. — Реальное дерьмо. Издевательства. Насилие. Копы, которые приходили и пачками швыряли моих друзей за решетку. Я ушел из семьи. Я был бездомным. Я смотрел, как мои друзья умирают от смертельного вируса, пока правительству было глубоко насрать, пока все относились к нам как к гребаным прокаженным. Я принимал на себя удары фанатиков, когда быть собой было незаконно и опасно. Где ты тогда был, малец? Всё еще сидел в папиных яйцах, а? В тепле и уюте. Я вкалывал, чтобы построить что-то для своих пацанов, и я это сделал. Раз за разом, я делал это, я делаю это и буду делать всегда. А ты что сделал? Выставил свою задницу в инсту и на обложку какого-то мусорного журнальчика и решил, что это делает тебя активистом? Нацепил значок и футболку в эпоху, когда за это получают тысячи подписчиков, а не слежку от копов? Никакой ты не активист. Ты — жадная до внимания шлюха и нарцисс, и я провалюсь на этом месте, если позволю тебе называть меня квирфобным там, где я всё построил сам. Уматывай нахер из моего бара, пока я тебя не вышвырнул. — ВОН! — визжит Ахмед. Ксандер вздрагивает и поворачивается к женщинам. Одна из них что-то шепчет ему, но он трясет головой и пятится от Кертиса. — Некрасиво, — бросает он, отступая к двери. — Очень некрасиво. Кертис стоит на страже бара, сжав кулаки по швам так, что вены на руках готовы прорвать кожу, и сверлит взглядом Ксандера и женщин, убирающихся восвояси.. — Ахмед, — рявкает Кертис, — дай мне краску, которую оставил тот художник. Ахмед кидает Кертису баллончик с черной краской. Тот выходит на крыльцо «Тул Шеда» и пишет на белой стене рядом с граффити с горячим работягой: ТОЛЬКО ДЛЯ ПАРНЕЙ. Он возвращается в бар и явно видит, что мы все пялимся на него. — Вот что это за место, — объявляет он. — Только для парней. Если у кого-то с этим проблемы — уходите и не возвращайтесь. Если вам это по душе — знайте, я построил это место для вас. Наслаждайтесь. Он шагает в подсобку, Ахмед идет следом. — Охренеть, — говорит Томмо. — Это было просто невероятно. * Все, кто был в баре, когда Кертис впечатал Ксандера грудью в стену, потом весь вечер только об этом и говорят. Я сегодня не на смене, поэтому нажираюсь в хлам вместе с Мейсоном, Брейденом и футболистами. Каждый пересказывает свою версию стычки, и у всех ощущение, будто мы стали свидетелями чего-то важного. Все считают, что Ксандер наконец-то перегнул палку. Я думаю так же. Не знаю, почему я оцепенел, кроме того, что мысленно увидел, как все мое будущее летит в тартарары, если я перечу Ксандеру и он вносит меня в свой расстрельный список. Я бы не просто потерял шанс стать знаменитым — меня бы затравили и отменили еще до того, как я вообще успел бы что-то попробовать. Разумеется, я на стороне Кертиса. И посетители бара, естественно, тоже сплотились вокруг него; как говорит Мейсон, он «чертова легенда». Но у Тул Шед всего несколько сотен сторонников. А у Ксандера больше ста тысяч. Когда он расскажет свою версию событий, маятник качнётся в другую сторону, и для нас начнется кромешный ад. — Не думай об этом, — говорит мне Мейсон, закидывая руку мне на плечо, когда я озвучиваю свои страхи. — Сначала я думал, что он нормальный, но он просто инструмент в чужих руках, придурок. Не стоит обращать внимания на такие инструменты. Я с радостью готов заставить себя забыть обо всем. Пьянка в компании горячего парня этому очень способствует. — За исключением тех инструментов, которые при себе, — говорю я, многозначительно поигрывая бровями. — Им-то внимание как раз нужно. — Этим инструментам внимание точно нужно, — пьяно мычит Мейсон, чья рука до сих пор лежит на моем плече, хотя ей давно пора бы уже переместиться. Но я не жалуюсь. — Это правда, приятель, это правда. Разговор заходит на сотый круг, как это всегда бывает по пьяни. — А тебе нравится, когда твоему инструменту уделяют внимание? — спрашиваю я Мейсона. Мейсон улыбается, притягивает меня к себе и утыкает мою голову в свою теплую шею. Он целует меня в макушку. — Обожаю, — говорит он. После этого поцелуя мне кажется, будто мне дали зелёный свет на режим законченной шлюхи. — В туалете есть глорихол, — предлагаю я. — Я бы с удовольствием… но я думал, ты меня ненавидишь? — с трудом выговаривает Мейсон. Я поднимаю голову с его груди. — Что? Кто тебе такое сказал? — Брейден, — отвечает он. — Сказал, что я тебе не нравлюсь. Сказал, ты считаешь меня слишком тупым, чтобы со мной мутить. — Вот мелкий ГАНДОН! — закипаю я. Я оглядываюсь в поисках Брейдена и замечаю, как он клеит какого-то немецкого качка в кожаной портупее и с желтым платком в заднем кармане. Я убью его позже. — Нет, Брейден всё перепутал, — говорю я. — Я считаю тебя очень горячим, Мейсон. Ты мне безумно нравишься. Мейсон приподнимает меня, буквально выдергивая со стула, усаживает к себе на колени и бесцеремонно вонзает свой язык мне в рот. Я обмякаю в его крепких объятиях и просто отдаюсь моменту, пока его жесткая щетина колет и царапает мне лицо. Кто-то выкрикивает, чтобы мы сняли комнату, но мне плевать, кто видит, как я сосусь с Мейсоном, и как это выглядит со стороны. Эти поцелуи делают меня счастливым — точно так же, как в то лето, когда я был влюблен в деревенского парня.