Распустившиеся цветки Лилии

Ка Мин должен был вернуться с охраны каравана только к вечеру. Фремине остался один в их маленькой съёмной комнате над лавкой, пахнущей травами и старой древесиной. Он сидел у окна, положив руки на едва заметно округлившийся живот, и смотрел, как солнце медленно ползёт по черепичным крышам Ли Юэ. Ребёнок внутри ворочался — уже не просто «что-то шевелится», а вполне осознанные толчки. Особенно когда Фремине нервничал. А сегодня он нервничал. Ка Мин ушёл рано, поцеловал в лоб, прошептал «я быстро» и умчался. Фремине остался с самим собой и своими мыслями. Ему было неуютно одному. Слишком тихо. Слишком пусто. В дверь постучали. — Милый, ты здесь? — раздался голос хозяйки, той самой пожилой женщины, которая обожала их подкармливать. — Я тут супчик сварила. Ты ведь не обедал? Фремине хотел отказаться. Но живот требовал еды, а запах из-за двери был на удивление аппетитным. — Заходите, — тихо сказал он. Хозяйка вплыла в комнату с подносом, на котором парила глубокая миска. В воздухе разнёсся аромат мясного бульона, чеснока и... чего-то острого. — Это рамен, — пояснила она, ставя поднос на стол. — Мой фирменный рецепт. Я положила туда немного перчика для остроты. Говорят, беременным полезно — кровь разгоняет. Фремине смотрел на красноватый бульон и чувствовал, как во рту собирается слюна. — Спасибо, — сказал он. — Кушай, кушай, — хозяйка погладила его по плечу и вышла. Фремине ел. И ему нравилось. Острота была приятной — не такой адской, как в тот раз, а мягкой, согревающей. Он съел почти всю миску, выпил бульон до дна и откинулся на спинку стула, довольно прикрыв глаза. Ребёнок внутри довольно пинался. Прошло полчаса. Фремине сидел у окна, читал старую книгу о механизмах и пил травяной чай. А потом началось. Сначала лёгкое урчание внизу живота. Фремине не придал этому значения — ребёнок часто ворочался. Потом урчание стало громче. Настойчивее. Потом живот издал такой звук, будто там работал маленький механический молот. Фремине положил ладонь на живот, пытаясь успокоить. — Тихо, — прошептал он. — Что с тобой? Внутри забурлило. Серьёзно. Не просто урчание, а настоящий подземный гул. Живот ходил ходуном, издавая звуки, которые Фремине никогда раньше не слышал от человеческого тела. — Ох, — выдохнул он. Ребёнок забеспокоился, начал пинаться сильнее обычного. Фремине гладил живот, пытаясь успокоить и малыша, и свой разбушевавшийся кишечник. — Тихо, маленький... это просто... это просто перчик... Но перчик, кажется, решил устроить в его животе собственный фестиваль. Живот бурлил, урчал, переливался. Звуки были такими громкими, что Фремине покраснел — хорошо, что в комнате никого нет. Ему казалось, что его внутренности устроили оркестр, и дирижировал этим оркестром острый перец. Он встал, прошёлся по комнате — не помогло. Сел — не помогло. Лёг — стало только хуже. — Ну пожалуйста, — прошептал он неизвестно кому. — Прекрати. Живот ответил особенно громким клокотанием. Фремине закрыл лицо руками. Ему было стыдно. Стыдно перед стеной, стыдно перед книгой, стыдно перед ребёнком внутри, который, наверное, думал, что его отец — говорящий вулкан. Он сидел на краю кровати, обхватив живот руками, и чувствовал, как там всё кипит. Не больно — просто невероятно, невыносимо громко и странно. Когда за дверью послышались шаги, Фремине сначала обрадовался. Потом испугался. — Фремине! Я вернулся! — Ка Мин влетел в комнату, сияющий, с пакетом фруктов в руках. — Там такие мандарины на рынке, я купил целый мешок, мы будем... Он замер. Фремине сидел на кровати, красный как рак, прижимая руки к животу. А живот... живот издавал звуки громкие, настойчивые... Очень... музыкальные. — Что... — начал Ка Мин. Животик ответил протяжным урчанием. Ка Мин моргнул. — Это... это он так разговаривает? — Это перец, — выдавил Фремине. — Хозяйка дала рамен. С острым. — И... — И теперь мои кишки играют симфонию. Ка Мин постоял секунду. Потом осторожно поставил пакет с мандаринами на стол, подошёл к Фремине и сел рядом. — Можно? — спросил он, протягивая руку к животу. Фремине кивнул. Ка Мин положил ладонь на живот. И в ту же секунду внутри что-то булькнуло так громко, что Ка Мин почувствовал вибрацию. — Ого, — сказал он. — Я знаю, — простонал Фремине. — Это... это мощно. — Замолчи. — Нет, я серьёзно. У тебя там целая электростанция. — Ка Мин. — Что? Я восхищён. Твой организм — инженерное чудо. Фремине стукнул его подушкой. Ка Мин рассмеялся, поймал подушку и притянул Фремине к себе. — Не стесняйся, — сказал он, обнимая. — Это нормально. Ты съел что-то острое, организм реагирует. — Но это так... громко. — И что? Здесь только я. — И ребёнок. — А ребёнку нравится, — Ка Мин погладил живот. — Правда, малыш? Тебе нравится, когда папин живот поёт? — ребёнок ответил новым пинком. — Видишь? — улыбнулся Ка Мин. — Он аплодирует. Фремине уткнулся лицом в его плечо. — о архонты.., — пробормотал он. Ка Мин поцеловал его в макушку. — Давай я принесу тебе тёплый чай? Имбирь успокаивает живот. — Не хочу. — Тогда просто посидим. Они сидели так долго. Живот Фремине всё бурлил, но уже тише. Ка Мин гладил его по спине, шептал что-то ласковое, и постепенно урчание стихало. — Ка Мин? — позвал Фремине. — М? — Ты не думаешь, что я... противный? Ка Мин отстранился и посмотрел ему в глаза. — Ты — самый красивый, самый родной человек в моей жизни, — сказал он серьёзно. — И если твой живот издаёт странные звуки — это просто напоминание о том, что внутри тебя растёт новая жизнь. И я благодарен каждому такому звуку. Фремине смотрел на него мокрыми глазами. — Даже тому, похожему на отрыжку кита? — Особенно тому, — улыбнулся Ка Мин. Фремине фыркнул и улыбнулся. Внутри снова толкнулся ребёнок. — Слышишь? — прошептал Ка Мин. — Он говорит: «Папа, не грусти. Я люблю тебя. Даже когда ты ешь острый рамен». — Ты не можешь знать, что он говорит. — Могу. Мы с ним на одной волне. — Ты дурак.. — Твой дурак Они снова обнялись.За окном садилось солнце. Где-то внизу шумела гавань. А в маленькой комнате над лавкой двое мужчин сидели, прижавшись друг к другу, и слушали, как внутри одного из них бурлит жизнь. Иногда громко. Иногда странно. Но всегда — с любовью