Опасный партнер: Альтернативный исход

Селеста рассмеялась — рассыпчато, как хрустальный дождь, — и вдруг перевела взгляд на Верджинию. Её глаза — ярко-зелёные, совершенно невероятного оттенка, какой бывает только у дорогого стекла или очень качественной лжи, — прошлись по фигуре Верджинии сверху вниз, задержались на лице и, наконец, встретились с её взглядом. — О! — воскликнула она, всплеснув руками. — А это что за милое создание рядом с тобой? Неужели та самая загадочная мадам Сен-Клер, о которой судачит весь Париж? Или мне следует сказать «Элизабет»? Я столько о вас слышала — и, признаться, ожидала увидеть кого-то... ну, знаете, более суровую. А вы просто душка. И где ты только откапал такое сокровище, Аластор? В каком-нибудь монастыре? Или украли прямо из-под венца у какого-нибудь бедного провинциального жениха? Аластор улыбнулся шире, чем следовало, — так что в уголках губ зазмеились те самые опасные морщинки, и ответил с невыносимой мягкостью в голосе: — Ошибаетесь, дорогая. Ни монастырь, ни воровство. Я их убил. Обоих. Первого — за то, что не уловил намёка с первой попытки. Второго — за настойчивость. Знаете, есть люди, которые просто не принимают «нет» за ответ. Приходится переходить на более убедительный язык. У меня это всегда хорошо получалось. Теперь, правда, пришлось сменить город, но вы же понимаете — любовь требует жертв. Верджиния напряглась — так незаметно, что уловила бы только очень внимательная змея. Её пальцы чуть сжались за ткань платья, и она медленно перевела взгляд на Аластора. В этом взгляде читалось всё: от «ты серьёзно?» до «мы это обсудим дома» Но тут Селеста рассмеялась — звонко, искренне, с той лёгкой ноткой театральности, которая превращает любой разговор в светскую беседу, а любую угрозу — в шутку. — Ах ты ж негодяй! — выдохнула она сквозь смех, промокнув уголок глаза кружевным платком. — Какой же ты шутник, Аластор. Аластор на мгновение перевёл взгляд на Верджинию — и подмигнул. Быстро, почти незаметно, с той самой искоркой во взгляде, которая означала: «Расслабьтесь, я знаю, что делаю». — Селеста, дорогая, — произнёс он, поворачиваясь к женщине и одаривая её самой обаятельной из своих улыбок, — ты знаешь мой девиз. Зачем быть банальным, если можно быть незабываемым? Моя жена, — он чуть склонил голову в сторону Верджинии, — уже привыкла к моим маленьким... театральным выступлениям. Правда, дорогая? Верджиния выдержала паузу ровно в два удара сердца — ровно столько, сколько требуется хорошо воспитанной леди, чтобы подавить желание двинуть супругу локтем под рёбра. Затем улыбнулась — мягко, почти застенчиво, одними уголками губ. Улыбка вышла точёная, как миниатюра на слоновой кости: ни единой трещинки. — О да, — произнесла она, и голос её прозвучал так же безмятежно, как гладь пруда, под которой — все знают — водятся карпы размером с небольшую лодку. — Мой муж обожает театр. Особенно тот жанр, где зрители до последнего не уверены, комедия перед ними или всё-таки триллер. Уверяю вас, мадам, жить с ним — это как держать в руках бокал богемского стекла: красиво, захватывает дух, но время от времени думаешь — а не принесёт ли кто-то молоток? Селеста расхохоталась — на этот раз без всякой светской сдержанности, звонко и от души, как смеются люди, которые только что обнаружили родственную душу там, где ожидали найти очередную скучную супругу. — О, вы мне определённо нравитесь! — воскликнула она, подаваясь вперёд и накрывая ладонь Верджинии своей — жест, который был одновременно и дружеским, и чуть собственническим. — Позвольте представиться как полагается: Селеста Ламбер. Моя фамилия мало что вам скажет, но мой муж — директор той самой студии, где ваш драгоценный супруг теперь вещает. Она кивнула куда-то в сторону дальнего угла зала, где у стола с закусками стоял невысокий пухлый мужчина лет пятидесяти с пышными усами, в сюртуке, который явно был сшит на кого-то более стройного, и с выражением лица человека, который только что проиграл спор, но ещё не решил, обижаться или сделать вид, что так и было задумано. — Вон он, — Селеста слегка закатила глаза, но в этом жесте сквозила скорее привычная ирония, чем настоящее раздражение. — Мой драгоценный Огюст. Правда, он душка? Особенно когда пытается дотянуться до бокала на верхней полке. Мы женаты восемь лет, и каждое утро я просыпаюсь с мыслью: «Боже, за что мне такое счастье?» — и до сих пор не знаю, комплимент это или жалоба. Возможно, и то, и другое. У нас, женушек, это часто бывает. Верджиния перевела взгляд на пухлого мужчину у стола с закусками. Огюст Ламбер как раз в этот момент пытался дотянуться до блюда с канапе, и его пальцы — короткие, унизанные перстнями — едва не опрокинули вазу с цветами. Он выругался себе под нос, но тут же натянул улыбку, заметив, что на него смотрят. Она снова повернулась к Селесте. Что-то в этой женщине не укладывалось в привычную схему. Обычно дамы её положения — жёны влиятельных мужей — тщательно оберегали фасад благополучия. Они говорили о своих супругах с придыханием, даже если на самом деле презирали их. Они боялись сплетен, боялись скандалов, боялись признаться даже себе, что их брак — всего лишь сделка. А Селеста... Селеста только что закатила глаза, назвала мужа «душкой» с таким сарказмом, что это звучало почти как оскорбление, и даже не понизила голоса. Это было либо верхом безрассудства, либо признаком редкостной внутренней свободы. Она улыбнулась Селесте — на этот раз теплее, чем собиралась. — Мне очень приятно познакомиться, мадам Ламбер. Ваш супруг выглядит как человек, который умеет наслаждаться жизнью. А это, согласитесь, редкое качество. Особенно в Париже, где все слишком заняты тем, чтобы выглядеть достойно, и забывают, что можно просто... жить. Она покосилась на месье Ламбера, который как раз уронил оливку с тарелки и смотрел на неё с таким трагическим выражением, будто это была не оливка, а как минимум государственная печать, и добавила, чуть понизив голос: — И потом, мужчины, которые не боятся выглядеть немного нелепо, — это, как мне кажется, лучшие мужья. Они не тратят время на позу. Они тратят его на что-то более важное. Например, на то, чтобы быть рядом. Селеста на мгновение замерла, и её зелёные глаза, только что искрившиеся весельем, стали чуть более внимательными — как у человека, который привык смотреть на мир сквозь призму светских игр и вдруг наткнулся на что-то настоящее. — А вы удивительно добры, Элизабет. Я ведь, признаться, думала, что после моей маленькой тирады о муже вы либо смутитесь, либо начнёте читать мне лекцию о святости брачных уз. А вы вместо этого нашли что-то хорошее даже в Огюсте — человеке, которого я сама иногда готова придушить его же галстуком. Это редкий дар — видеть плюсы там, где другие видят только повод для сплетен. Обычно так умеют только те, кто сам пережил достаточно, чтобы не судить других. Она сделала глоток шампанского, бросила быстрый взгляд в сторону мужа и, убедившись, что тот всё ещё занят спором с оливкой, продолжила уже совсем другим тоном — заговорщическим, почти интимным: — Но позвольте мне избавить вас от необходимости и дальше искать плюсы в моём браке. Я не люблю Огюста, Огюст не любит меня. Это чисто деловое соглашение, которое восемь лет назад показалось нам обоим весьма выгодным. С тех пор каждый из нас живёт своей жизнью. Он спит с молоденькими дурочками, которые ведутся на его деньги и положение, а я... — она сделала паузу и перевела взгляд на Аластора и на его лице мелькнуло выражение, которое Верджиния раньше никогда не видела: лёгкая, почти незаметная нервозность. — А я сплю с теми, кто достаточно молод, достаточно красив и достаточно глуп, чтобы верить, что это я у них в долгу. Мой вкус, знаете ли, прост: я люблю, когда у мужчины есть задор в глазах и никаких планов на будущее. Это гарантирует, что он не попытается жениться на мне во второй раз. Один муж — это уже перебор. Второй был бы катастрофой. Она снова улыбнулась — широко, открыто, без тени смущения или стыда. — Так что можете не переживать, дорогая, и не подыскивать для меня добрые слова. Я не несчастная жена, которая ждёт сочувствия. Я — счастливая вдова при живом муже. А это, поверьте, совсем другая роль. И, надо сказать, она мне идёт. Верджиния на мгновение замерла, переваривая услышанное. Селеста говорила о своих похождениях с той же лёгкостью, с какой другие дамы обсуждают фасоны шляпок, — и в этом не было ни бравады, ни попытки шокировать. Просто констатация факта. Женщина, которая не стесняется своих выборов и, более того, явно предпочитает, чтобы с ней говорили на том же языке — без жеманства, без притворного ужаса, без фальшивого сочувствия. Верджиния всегда уважала честность. Даже когда она была неудобной. Особенно когда она была неудобной. — Что ж, мадам Ламбер, — произнесла она, и в её голосе проскользнула та самая сухая, отточенная ирония, которая была её фирменным оружием, — должна признать, вы умеете излагать суть брака с восхитительной прямотой. И, пожалуй, я вас понимаю. Иногда смотришь на мужа и думаешь: «А ведь быть вдовой — это, наверное, очень спокойно. Траурное платье, никаких пререканий за завтраком, и самое главное — никаких вопросов о том, почему ты задержалась после заката». Увы, — она бросила короткий взгляд на Аластора, тот лишь шире улыбнулся — мой супруг отличается отменным здоровьем и редкостным нежеланием умирать. Приходится мириться. Селеста улыбнулась — широко, открыто, с той особой искренностью, которая была вовсе не наигранной, а какой-то... облегчённой. Как будто она только что обнаружила редкий цветок в саду, который считала давно увядшим. — Знаете, Элизабет, — произнесла она, понижая голос до заговорщического полушепота, — кажется, мы с вами подружимся. И, предупреждаю сразу: я ужасная подруга. Я забываю о днях рождения, появляюсь без приглашения и имею привычку говорить вслух то, о чем остальные предпочитают молчать. Но зато я никогда не скучна. А вы, судя по всему, тоже не из тех, кто падает в обморок от слова «любовник» и краснеет при упоминании развода. В Париже таких женщин — по пальцам пересчитать, и половина из них уже спит с моим мужем. Так что вы — редкая находка. Я вас не отпущу. Верджиния улыбнулась, чувствуя, как где-то в глубине сознания проносится мысль: «Вот же вляпалась». Но мысль эта была не злой — скорее, устало-ироничной. В конце концов, если уж она оказалась в Париже с фальшивым именем и фиктивным мужем, то почему бы не обзавестись заодно и подругой, которая коллекционирует любовников и говорит о браке с цинизмом, достойным древнеримского сенатора? — Я буду рада, мадам Ламбер, — ответила она. — В этом городе мне пока не хватает человека, с которым можно поговорить о чём-то, кроме погоды и добродетели. А вы, кажется, не любите ни того, ни другого. Это обнадёживает. — Чудесно! — Селеста всплеснула руками, и бриллианты в её волосах снова засверкали. — Тогда нужно немедленно договориться о следующей встрече. Я знаю отличное место — маленькое кафе на рю де Сен, где подают лучшее шампанское в Париже и где никому нет дела до того, кто с кем пришёл и кто с кем ушёл. Когда вам удобно? Завтра? Послезавтра? Я совершенно свободна, если не считать мужа, которого я игнорирую, и любовника, который, кажется, начал слишком много о себе воображать, так что я как раз подумываю взять паузу. В общем, я вся ваша. Когда? Где? Во сколь… — Боюсь, — раздался голос Аластора, мягкий, как бархат, и острый, как лезвие, спрятанное в этом бархате, — завтра и послезавтра моя жена будет занята. Верджиния повернула голову. Он стоял рядом, и на его лице застыла та самая улыбка, которая могла означать как светскую любезность, так и обещание неприятностей. — К тому же, — продолжил он, и его пальцы чуть крепче сжали её локоть, — на следующей неделе к нам приезжает моя семья. Матушка, тётушка, кузены — весь клан Сен-Клеров в полном составе. Дражайшая Элизабет ещё не имела удовольствия со всеми ими познакомиться, и я просто не могу лишить её этого... бесценного опыта. Боюсь, все светские визиты придётся отложить до тех пор, пока моя жена не пройдёт обряд посвящения в семейные традиции. Верджиния замерла. Пальцы, лежавшие на его предплечье, чуть сжались — ровно настолько, чтобы он почувствовал, но никто другой не заметил. «Семья? Какая, к дьяволу, семья? У него нет семьи. Он никогда не упоминал ни братьев, ни сестёр, ни кузенов, ни...» Она перевела взгляд на его лицо — на эту идеально вылепленную маску светской любезности, на уголки губ, подрагивающие в едва заметной усмешке, — и вдруг всё поняла. «Вот же... вот же хитрый, манипулятивный, собственнический... Он блефует. Никакая семья к нам не приезжает. Он просто не хочет, чтобы я встречалась с Селестой без него. Он понял, что эта женщина — мой шанс выбраться из-под его контроля хотя бы на несколько часов, и теперь пытается перекрыть этот путь.» Она подавила желание наступить ему на ногу. Вместо этого она улыбнулась — всё той же фарфоровой улыбкой, которая никогда не касалась глаз. — Ах да, разумеется, — произнесла она, поворачиваясь к Селесте с выражением глубокого сожаления на лице, — прошу меня простить. Я совершенно забыла. Семейные обязательства — это такое бремя. Вы же понимаете, мадам Ламбер. Мой супруг так редко говорит о своих родственниках, что я сама узнаю об их существовании только тогда, когда они уже практически на пороге. Это его маленькая особенность. Одна из многих. Она бросила на Аластора взгляд — быстрый, острый, как укол иглы, — и снова повернулась к Селесте: — Но обещаю как только мы разберёмся с семейными делами, я непременно дам вам знать. Мы обязательно встретимся. В конце концов, шампанское на рю де Сен никуда не убежит. А вот мой муж, — она бросила на Аластора взгляд, который был острым, как бритва, и сладким, как патока, одновременно, — боюсь, без моего присмотра может наломать дров. Вы же понимаете: эти мужчины, их вечные сюрпризы... Совершенно невозможно оставить их без внимания. Селеста перевела взгляд с Верджинии на Аластора и обратно. Её зелёные глаза блеснули пониманием — она явно раскусила эту маленькую сцену, но, как истинная светская львица, не подала виду. — О, дорогая, я прекрасно вас понимаю! — воскликнула она, театрально закатывая глаза. — Мужчины — это как дорогие часы: красиво, статусно, но требуют постоянного завода, иначе начинают отставать. Или, что хуже, звонить не вовремя. А уж ваш супруг, при всём моём уважении к его таланту, — она бросила на Аластора короткий, насмешливый взгляд, — явно из тех механизмов, которые без хозяйского глаза могут устроить небольшой апокалипсис. Она наклонилась к Верджинии и понизила голос до заговорщического шёпота: — До встречи, Элизабет. И удачи с... семьёй. Она подмигнула Верджинии, развернулась и исчезла в толпе, оставив за собой лишь аромат духов и тихий, рассыпчатый смех. Аластор проводил Селесту взглядом, выждал ровно столько, сколько требовали приличия, а затем повернулся к Верджинии. На его лице застыло выражение, которое она про себя называла «светская маска номер четыре» — смесь облегчения, что всё закончилось, и искреннего восхищения её игрой, приправленного лёгкой досадой от того, что она снова его переиграла. — Знаете, Верджиния, — произнёс он, наклоняясь к её уху и понижая голос до интимного полушёпота, — вы только что были крайне убедительны в роли любящей жены, которая с радостью променяла бы меня на титул вдовы. — Я всего лишь поддерживала светскую беседу, — ответила она, не глядя на него и сохраняя на лице всё ту же улыбку. — Разве не этому вы меня учили? Улыбаться, говорить комплименты, не подавать виду, что мечтаешь о разводе? — Я не помню, чтобы в моих уроках фигурировал раздел «как изящно предложить супругу сдохнуть пораньше», — тихо произнёс Аластор, склоняясь ещё ближе, так что его дыхание коснулось её виска. — Вы просто невнимательно слушали, — ответила Верджиния, не поворачивая головы, но чуть склонив её в противоположную сторону — ровно настолько, чтобы обозначить границу, которую он только что пересёк. — Это был факультатив. Сразу после темы «как улыбаться, когда внутри всё кипит», но перед блоком «как не задушить партнёра во время ужина». Я, признаться, думала, вы сами догадались. Вы производите впечатление человека, который постоянно заглядывает в программу занятий вперёд. Она сделала крошечный глоток шампанского — лишь бы занять руки, лишь бы не показывать, как близко он стоит. — Но раз уж мы заговорили о программе, — продолжила она, наконец поворачивая к нему лицо, и в её глазах плясали не блики люстры, а что-то куда более едкое, — может, перейдём к следующему разделу? Он называется «Зачем врать про семью, если можно просто сказать: я боюсь, что без меня ты познакомишься с кем-то умнее меня»? Аластор на мгновение замер. Это было не похоже на него — терять слова, пусть даже на секунду. Но Верджиния уже разогналась, и остановить её мог разве что пожар. — Никакой семьи нет. Ни матери, ни тётушки, ни кузенов с их собаками и наследственными подаграми. Вы круглый сирота, Аластор. Так что не надо мне рассказывать про обряд посвящения. Вы просто не хотите, чтобы я выходила из дома одна. Потому что без вас я могу узнать слишком много. Или — что ещё хуже для вас — слишком хорошо провести время. Она наконец отпила глоток — медленно, демонстративно спокойно, глядя ему прямо в зрачки поверх хрустального ободка. — Поэтому давайте без семейных саг, дорогой. У нас с вами и так достаточно выдуманных родственников. А если вам так неймётся познакомить меня хоть с кем-то из вашего рода — покажите фотографию надгробия. Я и ему скажу пару тёплых слов. Например: «Спасибо, что не воспитали лжеца лучше». Аластор слушал. Сначала — с той самой ленивой полуулыбкой, которую он надевал, как сюртук — на все случаи светской жизни. Но когда Верджиния произнесла «круглый сирота» и «фотографию надгробия», его пальцы, державшие бокал, дрогнули. Бокал не качнулся — профессионализм превыше всего, — но костяшки побелели ровно на секунду. Секунду, которую Верджиния, если бы смотрела чуть внимательнее, могла бы заметить. Она не смотрела. Она наслаждалась своей маленькой победой. А зря. Внутри Аластора что-то коротко и страшно щёлкнуло. Не гнев — гнев он умел использовать как инструмент, выставлять напоказ, делать громким и театральным. Это было хуже. Это была старая, затянувшаяся, но не зажившая до конца боль, которую она только что ткнула пальцем — небрежно, даже не поняв, куда попала. — Остроумно, — произнёс Аластор, и голос его прозвучал ровно — слишком ровно. — Очень остроумно. Вы не перестаёте меня удивлять, Верджиния. Он взял у неё из рук бокал — мягко, но так, что пальцы соприкоснулись на секунду дольше необходимого, — и поставил на поднос мимо проходившего лакея. Его улыбка была прежней, светской, безупречной. Только в уголках глаз залегла какая-то новая, непривычная жёсткость. — Вы, кажется, перебрали с храбростью на сегодня. Или с шампанским. Или с тем и другим. Верджиния успела заметить. Этот микровзгляд. Эту микросекунду, когда маска дала трещину. И что-то внутри неё — та самая совесть, которой она клялась не иметь, — кольнуло ледяной иглой. — Аластор, я… — начала она, но он перебил — мягко, почти ласково, но с таким металлом в интонации, что продолжать расхотелось. — Домой, Верджиния. Мы едем домой. Сейчас. Он подал ей руку — жест безупречно вежливый, почти рыцарский. Но в том, как его пальцы сомкнулись на её локте, чувствовалось: это не приглашение. Это приказ, обёрнутый в шёлк приличий. Она подчинилась — не потому, что испугалась. А потому, что внезапно поняла: сейчас она переступила какую-то черту, о существовании которой даже не догадывалась. И расплата будет.

***

В машине они не проронили ни слова. Верджиния сидела у окна, прижавшись лбом к холодному стеклу, и смотрела, как огни Парижа — эти золотистые, праздничные, лживые огни — проплывают мимо, постепенно редея, сменяясь долгой, пустой темнотой загородных аллей. С каждой минутой город оставался позади, и вместе с ним — шум, люди, свидетели. Впереди был только особняк. И он. Она не боялась. По крайней мере, так она себе говорила. Верджиния вообще редко боялась. Страх был роскошью, которую она не могла себе позволить — не тогда, когда в четырнадцать лет пришлось учиться выживать в мире, где мужчины смотрели на неё как на вещь, а женщины — как на конкурентку. Страх делает тебя уязвимой. А уязвимость убивает. И всё же внутри неё, где-то глубоко, под слоями выученной твёрдости и циничной бравады, шевелилось что-то неприятное. Она переступила черту. Она знала это. Знала в ту самую секунду, когда произнесла «надгробие». И дело было не в том, что она боялась физической расправы — Аластор, при всех его талантах, не был похож на того, кто решает вопросы грубой силой. Он был тоньше. Хуже. Он был тем, кто ударяет туда, где ты даже не знал, что у тебя есть болевая точка. Как и она сама. Вот только сегодня она ударила первой. И промахнулась — не потому, что плохо прицелилась, а потому, что даже не знала, что там, в тени его безупречной маски, есть что-то живое. Она целилась в пустоту — и попала в человека. Его зрачки дрогнули. Всего на секунду. Она почти не обратила внимания — слишком была поглощена собственной остротой, собственным торжеством маленькой победы. А теперь прокручивала в голове этот момент снова и снова, как заевшую пластинку, и понимала: она видела не маску. Она видела лицо. Почему, ну почему она не смолчала? Зачем ей понадобилось добивать, когда он и так уже отступил? Селеста была её пропуском в мир, где она могла дышать свободнее, и Аластор это понял — поэтому и перекрыл путь. Солгал про семью. Грубо, топорно, почти по-детски. Но зачем было тыкать его носом в эту ложь? Зачем — надгробие? Она могла бы просто сказать: «Я знаю, что никакой семьи нет, и это нечестно — запирать меня в клетке». Рационально. Холодно. По-деловому. Но нет — ей понадобилось блеснуть. Порезать побольнее. Чтобы он запомнил. Он запомнит. Верджиния вдруг с отвращением подумала, что это напоминает ей детство. Нет, не её — чьё-то чужое, о котором она читала в книгах. Маленькие мальчики, которые обижают девочек, потому что не умеют говорить «ты мне нравишься». Она только что сделала то же самое? Ударила, потому что испугалась? Потому что он её — что? — задел? Разозлил? Напугал своей властью над ней, своей способностью решать, с кем ей видеться, а с кем — нет? Какая глупость. Она — взрослая женщина. Она — Верджиния, чёрт возьми. Она пережила худшее, что только может пережить женщина в этом мире, и вышла из этого не сломленной, а закалённой. Неужели она настолько мелочна, что будет мстить за ущемлённую гордость, как нашкодившая кошка, которую заперли в комнате? Машина тем временем свернула на знакомую аллею. Фонари особняка уже маячили вдали — два тёплых жёлтых глаза, не обещающих ничего хорошего. Верджиния перевела взгляд с темноты за окном на свои руки. Шелковые перчатки. Ни одного дрожащего пальца. Хорошо. Хотя бы это она контролировала. Но внутри, в том самом отсеке, где жил холодный расчёт и привычка просчитывать всё на несколько ходов вперёд, включился механизм — безжалостный, автоматический, работающий на чистом инстинкте самосохранения. Останется ли она жива? Вариант первый: несчастный случай. Лестница. Ножницы в ванной. Утечка газа. Он достаточно умён, чтобы всё подстроить. Достаточно терпелив, чтобы ждать. Достаточно харизматичен, чтобы никто не заподозрил. «Мадам Сен-Клер была такая хрупкая, такая нервная... бедняжка, она сама...» Она почти слышала его голос на поминальном ужине — печальный, сдержанный, благородный в своём горе. Вариант второй: исчезновение. Без тела нет преступления. Она — женщина без прошлого, без семьи, без друзей, которые будут её искать. «Элизабет» — не её имя. Никто не подаст заявление. Никто не вспомнит. Просто однажды она выйдет за хлебом и не вернётся. А Аластор будет сидеть в гостиной с бокалом виски и думать: «Жаль. Она была забавной». Вариант третий: он не станет её убивать. Потому что смерть — это скучно. А она для него — игрушка. Интересная, редкая, ещё не сломанная. Зачем ломать то, что можно гнуть? — Как ты думаешь, Верджиния? — спросила она себя мысленно, и голос в голове был сухим, — Он убьёт тебя за надгробие? Она честно попыталась представить: Аластор, его руки, его улыбка, его глаза, в которых секунду назад была боль, — и нож. Или верёвка. Или просто его ладони, смыкающиеся на её горле. Не вязалось. Не потому, что он не способен — она знала, что способен. А потому, что она была ему нужна. Только для чего пока была загадка. Но ведь «остаться живой» и «остаться собой» — не одно и то же, правда? Вариантов было много. И все — плохие. Заставит извиняться. Она ненавидела извинятся. Она скорее умрёт, чем будет стоять на коленях. Но Аластор не был дураком. Значит, придумает что-то другое. Что-то, от чего она сама захочет упасть на колени. Что-то, что сломает её аккуратнее, чем любая плеть. Заставит выбирать. Он любил игры. Он поставит её перед выбором: унизиться самой или сделать больно кому-то другому. И она будет выбирать, ненавидя себя за каждую секунду. А он будет смотреть. Убийца с глазами ребёнка, который нашёл новую игрушку. Заставит ждать. Самое страшное наказание — неизвестность. Он будет молчать. Улыбаться. Подавать кофе. Спрашивать, как прошёл день. А она будет ждать — час, день, неделю — когда упадёт топор. И когда она расслабится, когда поверит, что пронесло, — вот тогда он ударит. Она посмотрела в окно. В стекле отражалось её лицо — бледное, с чёрными провалами глаз, с плотно сжатыми губами. На вид — спокойное, даже надменное. Вопрос останется ли она жива больше не казался таким простым. Да, он не убьёт её сегодня. Не завтра. Но рано или поздно она станет ему не нужна. Или станет слишком опасна. И тогда — несчастный случай. Исчезновение. Ещё одна история о хрупкой нервной женщине, которая не справилась с жизнью в большом городе. — Ну что ж, — подумала она, и уголок её губ дёрнулся в горькой усмешке. — По крайней мере, будет что рассказать на том свете. Если, конечно, он не вырежет мне язык. Он и на такое способен. Машина остановилась. Зашуршал гравий. Аластор открыл глаза — она даже не заметила, когда он их закрыл. — Мы приехали, — сказал он. Голос ровный, никаких интонаций. Аластор вышел первым. Протянул руку — не ладонью вверх, как джентльмен, а вниз, как господин, помогающий слуге. Она приняла эту руку, потому что выбор был невелик. Они вошли в дом. Холл встретил их приглушённым светом единственного канделябра, тёплым и липким, как старая патока. Тени прыгали по стенам, выхватывая из темноты тяжёлую мебель и высокие потолки, которые давили — всегда давили — своей безликой роскошью. Верджиния сделала шаг через порог, и тишина особняка обрушилась на неё, как вода в ушах: глухо, плотно, невыносимо. Она почти не заметила движение в углу. — Хозяин! Хозяин вернулся! Голос был высоким, звонким, слишком радостным для часа, когда нормальные люди уже думают о сне. Из тени вынырнула фигурка — маленькая, почти кукольная. — Как прошёл вечер? — Ниф всплеснула руками, и в её глазах загорелся тот самый огонь — одновременно детский и пугающий, как у ребёнка, который только что нашёл муравейник и теперь решает: смотреть или поджигать. — Хорошо? А вы ели? Я приготовила ужин! Ну, не совсем ужин, скорее перекус, но там такой соус, мсье, вы не представляете! Я нашла рецепт в одной старой книге и подумала, что надо добавить туда чуть-чуть перца, но перец закончился, поэтому я использовала… — Ниф. Аластор произнёс её имя мягко — так говорят с капризным ребёнком, которого пора укладывать спать, пока он не разнёс полдома. Она послушно замолкла на полуслове, даже не обидевшись. Только её глаза — перебежали с Аластора на Верджинию и обратно, фиксируя детали, которые обычный человек не заметил бы никогда: как держится хозяин, как застыли плечи мадам, как между ними висит что-то тяжёлое, невысказанное, острое. — Помоги мадам раздеться, — сказал Аластор, и это было не просьбой. Ниф кивнула и в два прыжка оказалась рядом с Верджинией, принимая с её плеч шаль так бережно, будто та была соткана из паутины и чужих надежд. Её пальцы — маленькие, цепкие — пробежались по ткани, разглаживая каждую складку, и Верджиния вдруг почувствовала, что за ней наблюдают. Не так, как Аластор — тяжёлым, прожигающим взглядом собственника. Иначе. Как за чем-то, что нужно изучить, понять и запомнить на случай, если придётся чистить кровь с ковра. — Какое восхитительное платье, мадам! — Ниф прикоснулась к ткани так нежно, будто прощупывала пульс на запястье. — И шаль... такая тонкая. Такая... маркая. О, я просто обожаю светлые вещи. На них так отчетливо видно каждое пятнышко. Каждую крохотную капельку. Но вы не волнуйтесь, мадам, я — мастер по выведению самых сложных загрязнений. Главное — взяться за дело, пока всё еще... свежее. Впитывается ведь моментально. Глаза Ниф лихорадочно блеснули, и она чуть заметно улыбнулась уголком рта, словно смакуя чужое напряжение и тонкую грань, по которой она сейчас балансировала. В чужом недовольстве она видела лишь подтверждение своей ценности — ведь только по-настоящему интересные вещи вызывали у хозяина такую реакцию. — Ниф, — голос Аластора прозвучал как щелчок кнута. — Твоё рвение сегодня граничит с бестактностью. Думаю, на сегодня с тебя хватит. Отправляйся в свою комнату. Сейчас же. Ниф мгновенно замолчала, словно механизм, у которого вдруг выдернули ключ. Ее улыбка исчезла, но огонек в глазах остался. — Как скажете, хозяин, — пропела Ниф, —делая реверанс. Она метнула взгляд на Верджинию, и в нем промелькнуло что-то вроде нетерпеливого любопытства. — Спокойной ночи, мадам. Не беспокойтесь о любых мелких... неприятностях. Я очень хорошо умею делать так, чтобы к утру все исчезло без следа. Аластор проводил её взглядом, и на его лице — на одно неуловимое мгновение — промелькнуло что-то тёплое. — Примерная девочка, — сказал он тихо, как самому себе. — Когда не режет тараканов на кухне. А потом он повернулся к Верджинии — и теплота исчезла, словно её и не было. Осталась только маска. Безупречная. Холодная. Знакомая до зубного скрежета. Он сделал шаг к ней — один-единственный, но этого хватило, чтобы Верджиния почувствовала: расстояние между ними сократилось не физически. Иначе. Как-то так, что внутри сжалось всё, чему положено сжиматься при виде хищника. — Верджиния, — произнёс он, и она ненавидела то, как её имя звучало в его устах — слишком интимно. Он протянул руку и кончиками пальцев — холодными, сухими — коснулся её подбородка, заставляя поднять голову. — В мой кабинет. Он убрал руку и направился к лестнице, даже не обернувшись. Его шаги — тихие, уверенные — застучали по ступеням, удаляясь, затихая, пока не растворились где-то на втором этаже. Верджиния осталась стоять посреди холла, глядя ему вслед. В его кабинет. Она вдруг осознала — с холодной, неприятной отчётливостью, — что за всё время, что они жили в этом особняке, она ни разу не переступала порог его кабинета. Она помнила, как однажды, в первую неделю, Ниф — весёлая, беззаботная Ниф, которая лезла во все углы, — спросила у него: «Мсье, а что у вас в кабинете? Можно мне туда зайти? Мне кажется, там пыльно. Я бы быстро…» И он улыбнулся — той самой улыбкой, от которой у Верджинии до сих пор холодели пальцы, — и ответил: «Нет, Ниф. Нельзя. Даже тебе». Ниф тогда надулась — на целых десять секунд. А потом убежала мыть полы в третий раз за день и, кажется, забыла. Но Верджиния не забыла. Она заметила — тогда, в первые дни, — как Аластор выходил из кабинета и всякий раз запирал дверь. Что там? Оружие? Тайны, за которые убивают? Или что-то совсем другое? Что-то личное. Что-то, что он не хотел показывать даже ей — своей фальшивой жене, своей партнёрше по лжи, своему самому дорогому и самому опасному активу. Что там такое, что он зовёт меня туда только сейчас, после всего? И холодок пробежал по спине от предчувствия. Кабинет — его территория. Его крепость. Место, где он диктует правила. И где, чёрт возьми, никто никогда не слышит, что происходит внутри. Она подняла голову, посмотрела на тёмный лестничный пролёт, и внутри неё, где-то под рёбрами, заворочалось то самое чувство — липкое, нехорошее, от которого хочется бежать. Но бежать было некуда. И не от кого. Она вздохнула — глубоко, как перед погружением в воду — и направилась к лестнице. Интересно, он там стулья мягкие поставил? Или сразу пыточное кресло? На втором этаже горел один-единственный светильник — у двери в кабинет. Комната Аластора была в конце коридора, там, где окна выходили в сад и где даже днём царил полумрак. Дверь кабинета была приоткрыта. Из щели пробивался свет — не яркий, приглушённый, колеблющийся, как от свечей. Она толкнула дверь. Внутри было темно — не могильной темнотой, а той особой, обжитой полумглой, которая бывает только в комнатах, где хозяин проводит больше времени, чем в собственной спальне. Единственная лампа на столе боролась с тенями, но проигрывала, и оттого углы комнаты тонули в густом, почти осязаемом мраке. Пахло старой бумагой — той, что хранится десятилетиями и уже начала пахнуть не типографской краской, а временем. Кожа кресел — сухая, чуть потрескавшаяся — источала горьковатый, благородный запах, как в антикварных лавках. И поверх всего — воск. Горячий, сладковатый, смешанный с чем-то ещё... Верджиния принюхалась. Какие-то травы? Сухие, пряные, незнакомые. Они пахли так, как пахнет старая церковь, которую давно не открывали. Она сделала шаг вперёд, вглядываясь в полумрак. Где он? Она ожидала увидеть его за столом — в кресле, с бокалом виски, в позе судьи, который вот-вот зачитает приговор. Но кресло пустовало. И тогда дверь за её спиной закрылась. Она вздрогнула — не от звука, а от внезапной близости. Он стоял прямо за ней. Она не слышала его шагов, не чувствовала его дыхания, но знала — он здесь. — Вы же понимаете, — начал он, чуть склонив голову, так что его губы почти касались её уха, — что этот дом… он полон старых секретов. И каждый из них имеет свою цену. А некоторые… некоторые и вовсе бесценны. И тем, кто пытается заглянуть слишком глубоко, кто касается того, что не предназначено для чужих рук… им приходится расплачиваться. Иногда… очень дорого. Верджиния почувствовала, как его палец легко скользнул по её обнажённой шее, оставляя за собой дорожку ледяного холода. Она сжала кулаки, впиваясь ногтями в ладони, но не двинулась с места. — На балу, Верджиния, вы были… особенно проницательны. Или, возможно, безрассудны. Я до сих пор не решил, что из этих двух определений вам подходит больше. Вы, кажется, считаете, что нет ничего, что нельзя было бы высказать вслух. Никаких границ. Никаких святынь. Но, поверьте мне, такие вещи существуют. И они не терпят… фамильярности. Его голос стал чуть ниже, чуть опаснее. Палец на её шее остановился, надавливая едва заметно. — Вы словно ребенок, который, увидев красивый цветок, срывает его с корнем, чтобы рассмотреть получше. Не задумываясь о том, что цветок был частью сада. Частью чего-то гораздо большего, чем просто украшение. И что, сорвав его, вы… навредили. Навредили не только цветку, но и садовнику. А садовники, Верджиния, они очень… ревнивы к своим садам. И к тому, что в них похоронено. Верджиния чувствовала, как её сердце колотится в груди, отдаваясь глухим стуком в висках. Слова "похоронено" прозвучали как удар, как признание того, что она действительно задела что-то глубокое и болезненное. Холодная дрожь пробежала по её телу. Она знала, что должна ответить, но как? Сделать вид, что не поняла? Это только разозлит его сильнее. Проявить слабость? Он сожрет её с потрохами. Она сделала глубокий вдох, стараясь придать своему голосу максимально безразличный тон, который только могла собрать. Она знала, что должна сказать это, но каждое слово было вымучено. — Я… я полагаю, что… погорячилась, — слова дались ей с трудом, каждое из них вырывалось из сдавленного горла, как будто она выдавливала их из себя. Признать это было хуже любого физического наказания. Но другого выхода не было. — Иногда… слова вырываются… сами собой. Она ждала. Ждала его реакции, его удара, его насмешки. Тишина после её слов была оглушительной, тяжелой, как камень. Аластор не ответил сразу. Вместо этого он издал низкий, вибрирующий звук — тихий смешок. Его рука медленно поднялась, его пальцы, длинные и неестественно ловкие, скользнули выше и запутались в её волосах — густых, чёрных, как пролитые чернила. Он не тянул их, но само это движение, властное и собственническое, заставило её замереть, боясь даже вздохнуть. Он перебрал несколько прядей, словно оценивая качество дорогого шёлка или… шерсти забитого зверя. — Вы удивительная женщина, Верджиния, — прошептал он, и в его голосе прорезались те самые металлические нотки, от которых по комнате поплыло эхо. — Поистине редкий экземпляр. Он чуть наклонил голову, продолжая наматывать прядь её волос на палец, сокращая расстояние до минимума. — Меня всегда восхищало ваше умение… совмещать несовместимое. На публике — эталон ледяной сдержанности. Маска безупречного воспитания, от которой веет таким холодом, что у кавалеров стынет кровь в жилах. Но боги… как вы преображаетесь, когда гаснет свет и в ваших руках оказывается сталь. Аластор прикрыл глаза, словно смакуя воспоминание. — Та ярость, с которой вы потрошите своих жертв… та почти религиозная сосредоточенность, с которой вы выпускаете из людей жизнь, слой за слоем, орган за органом… Это искусство. Настоящее, честное искусство, лишённое светской мишуры. Вы — хищник, Верджиния. Красивый, опасный и абсолютно беспощадный. Его пальцы внезапно сжались чуть крепче, и Верджиния почувствовала, как её голову слегка откинуло назад, подставляя горло под его невидимый взгляд. — И именно поэтому ваш сегодняшний… выпад был так неуместен. Вы ведь не глупая дебютантка, которая не знает цены словам. Вы знаете, что за каждый удар — словом или ножом — нужно платить. Он отпустил её волосы так же внезапно, как и взял, но не отступил. Верджиния чувствовала, как от него исходит волна жара, странно контрастирующая с его холодным голосом. — Я глубоко уважаю ваш талант, дорогая. В этом мире так мало людей, способных на искреннюю жестокость. Но не путайте моё уважение с… милосердием. Я не прощаю тех, кто пытается ворошить кости в моём саду. Ваше «погорячилась» — это лишь признание факта, но не искупление. Аластор наконец сделал шаг в сторону, выходя из её личного пространства, и направился к столу. Его движения были текучими, почти неестественными, словно он не шел, а скользил по поверхности реальности. Он остановился у массивного дубового стола и коснулся пальцами старого радиоприемника, который тут же отозвался коротким, едва слышным всплеском статического шума. — Вы понесете наказание за ваше поведение, Верджиния, — произнес он, не оборачиваясь. Голос его звучал обыденно, как будто он обсуждал прогноз погоды, но в этой обыденности крылась самая густая тьма. — Оскорбление, нанесенное мне — это одно. Но попытка коснуться того, что принадлежит вечности… это требует особого подхода. Верджиния медленно выдохнула, стараясь унять дрожь в руках. Она выпрямилась, расправила плечи и, вопреки инстинкту самосохранения, вскинула подбородок. Одна её бровь иронично изогнулась. — Наказание? — её голос был сухим, как старый пергамент. — И что же вы выберете из своего арсенала, Аластор? Сделаете из меня еще одну тень, покорно застывшую на стене? Или, может, вы решите проверить, так ли изящно я буду смотреться без кожи? Удивите меня. Расскажите, как далеко зайдет ваша фантазия, чтобы заставить меня пожалеть об одной... «неудачной» фразе. И тут же она прикусила язык. Так сильно, что почувствовала металлический привкус крови. «Отлично, Верджиния. Просто великолепно. Ты что, мазохистка? Тебе неймётся? Он тебя только что прижал, поиграл с твоими волосами, как кошка с мышью перед завтраком, намекнул на сад с костями и прочие прелести домашнего уюта, а ты — ты вместо того, чтобы кивнуть, извиниться и сделать вид, что у тебя внезапно разболелась голова, — ты предлагаешь ему выбрать метод пытки? Ты что, бонусы коллекционируешь? "Десятое оскорбление — в подарок кожаный абажур"?» Она мысленно застонала. «Язык — твой враг, Верджиния. Язык — это твой личный демон, который сидит в глотке и каждые пять минут кричит: "Скажи ещё что-нибудь идиотское, ну давай, будет весело!" А потом, когда тебя закапывают заживо в саду, этот же голос скажет: "А что я говорила? А ты не слушала". Господи, ну почему я не могу быть нормальной женщиной, которая в ответ на угрозу падает в обморок, а не начинает торговаться о форме экзекуции?» Она вдруг вспомнила, как Аластор рассказывал — будто невзначай, за ужином, — про одного человека, который перебил его во время монолога. Он не уточнил, что с тем человеком стало. Но по тому, как Ниф поперхнулась вином и уставилась в тарелку, Верджиния поняла: история не закончилась «и они жили долго и счастливо». Верджиния попыталась незаметно сглотнуть — ком в горле был размером с её собственное эго, которое, как назло, всегда распускало хвост в самый неподходящий момент. Она сделала глубокий вдох — медленный, почти медитативный — и мысленно дала себе подзатыльник. Её лицо не дрогнуло. Только уголок губ чуть заметно дёрнулся — то ли от усмешки над собой, то ли от нервного тика. «Ладно. Поздно пить боржоми. Теперь остаётся только надеяться, что его фантазия ограничится чем-то без членовредительства. Или хотя бы без ампутаций. С ампутациями у меня всегда был напряжённый роман» Теперь оставалось только надеяться, что Аластор не воспримет её слова как приглашение к творческому эксперименту. Аластор медленно повернулся к ней. Тени в углах комнаты начали расти, расползаясь по стенам, словно чернильные кляксы. Лампа на столе мигнула и затрещала, её свет стал тусклым, багровым. Воздух в кабинете внезапно стал ледяным, а звук его голоса приобрел странный, многослойный эффект, будто за его спиной шептали сотни призрачных голосов. Он начал медленно обходить её по кругу. — Смерть — это слишком скучно, не находите? — его голос отдавался в голове Верджинии колокольным звоном. — Для такого мастера, как вы, физическая боль — лишь досадная помеха. Я мог бы заставить вас кричать, пока ваши связки не лопнут. Я мог бы показать вам такие глубины отчаяния, где время перестает существовать, а само ваше имя сотрется из памяти Вселенной… Он остановился прямо перед ней, склонившись так низко, что их лица оказались в нескольких сантиметрах друг от друга. Его глаза отдавали багровым оттенком, а зрачки расширились. Давление в комнате стало почти невыносимым, Верджинии казалось, что стены вот-вот схлопнутся, раздавив её. — Я мог бы сделать так, — прошипел он, и его улыбка раздвинулась шире, обнажая ряды зубов, — чтобы вы молили бы о конце каждую секунду вашего существования… НО! Аластор резко выпрямился, хлопнул в ладоши, и вся эта чертовщина — тени, багровый свет, ледяной воздух, давящая атмосфера — исчезла, как страшный сон, который забывается за секунду до того, как ты открываешь глаза. Лампа на столе снова загорелась ровным, тёплым светом. Тени на стенах послушно замерли на своих местах, как хорошо обученные собаки, которые поняли, что хозяин передумал их выгуливать. Многослойный голос схлопнулся до одного слоя — обычного, бархатистого, с лёгкой хрипотцой. — …но зачем же портить такой ценный ресурс? — продолжил Аластор. — Нет, Верджиния, ваше наказание будет куда более… приземленным. И, признаться, куда более полезным для моего домашнего хозяйства! Верджиния моргнула, сбитая с толку резкой сменой атмосферы. — О чем вы? — О дисциплине, дорогая! О смирении гордыни! — Аластор прошелся по комнате, дирижируя невидимым оркестром. — С завтрашнего утра вы поступаете в распоряжение нашей милой Ниф. О, она будет в восторге! Вам предстоит научиться искусству настоящей чистоты. Вы будете убирать этот дом. Каждую комнату, каждую статуэтку, каждый… запылившийся угол. Вы будете готовить завтраки, обеды и ужины. И поверьте, если в соусе окажется слишком много соли, или на ковре останется хоть одна ворсинка… Ниф будет очень, расстроена. А расстраивать её — это куда опаснее, чем злить меня. Верджиния стояла, не двигаясь, и в её голове происходил мелкий, но очень интенсивный мыслительный шторм. «Что. Он. Несёт?» Она переварила услышанное. Потом переварила ещё раз. Вкус был странный — не похожий на угрозу, не похожий на насмешку, а какой-то… хозяйственный, что ли. «Он меня в горничные решил записать? Это наказание? Это… это вообще законно? Я — Верджиния, мать вашу, женщина, которая вспарывала людей как консервные банки, а он хочет, чтобы я драила полы и варила суп?» Она сглотнула. Собрала остатки достоинства, которые ещё не рассыпались в прах от этого абсурдного поворота, и произнесла — максимально ровно, насколько позволяли дрожащие от напряжения связки: — Простите, я, кажется, ослышалась. Мне показалось, вы только что сказали, что мое наказание — это работа по дому. Она сделала паузу, ожидая, что он рассмеётся, скажет «шутка», и предложит что-то более соответствующее её ожиданиям — например, вырывание зубов без анестезии или медитацию в комнате с пауками. — Вы не ослышались, — невозмутимо ответил Аластор, — Я сказал ровно то, что хотел сказать. Работа по дому, Верджиния. Веник, тряпка, фаянсовая посуда, которую нужно тереть до скрипа. Никаких скальпелей, никаких вскрытий, никаких эстетических восторгов от вида крови. Только скука. Только быт. Только розовый фартук. О, я уже предвкушаю, как вы будете ненавидеть каждый восход солнца. Это будет моя маленькая утренняя радость. Верджиния выдохнула — медленно, сквозь зубы, как выпускают пар из перегретого котла. — Вы же знаете, что я могу не делать этого. Смысл был прозрачен, как стекло: он не может заставить её силой. Не может приковать наручниками к плите. Не может стоять над душой каждую минуту и контролировать каждое её движение. Угрозы — это всего лишь слова. А она — не та, кто боится слов. Она повернула голову, чтобы убрать выбившуюся прядку волос, которая щекотала щёку — жест нервный, почти машинальный. И в этот момент, краем глаза, сквозь полумрак кабинета, она заметила полку. Старую, тёмную, зажатую между двумя шкафами. На ней стояла рамка. С фотографией. Её фотографией. Верджиния не помнила, чтобы когда-либо давала Аластору свои снимки. Она вообще не помнила, чтобы у неё были снимки — после всего, что случилось, она избегала камер, как чумы. Но там, в этой рамке, была она. Другая. Молодое лицо, другое имя, другая жизнь. Та, которую она похоронила. А рядом с рамкой... куклы.. Маленькие, тряпичные, с пустыми глазницами-пуговицами. Они сидели на полке как в ожидании урока. Верджиния не могла разглядеть деталей — в углу кабинета было слишком темно, тени прятали лица кукол, делая их похожими на силуэты. Но она почувствовала, как по спине пробежал холодок, не имеющий отношения к температуре воздуха. «Что за…» Она хотела приглядеться внимательнее, сделать шаг в сторону полки, но не успела. Аластор оказался рядом мгновенно. Она даже не заметила, как он двинулся — просто вдруг его тень накрыла её, и он встал прямо перед ней, спиной к полке, блокируя обзор. Его лицо оказалось так близко, что она видела каждую морщинку у глаз, каждый отблеск лампы в зрачках. Она вздрогнула — непроизвольно, всем телом, от пяток до макушки. — Тогда, — произнёс Аластор, и его голос был тихим, почти ласковым, с той особой интонацией, которая хуже любого крика, — я лишу вас книг. Верджиния замерла. — Чего? — переспросила она, не веря своим ушам. — Книг, Верджиния. Печатных изданий. Бумажных страниц. Всех. До единой. — Он чуть склонил голову, наблюдая за её реакцией с явным удовольствием. — Я могу сжечь их. Или просто запереть в комнате, до которой вам не добраться. И тогда вы останетесь наедине с собой, Верджиния. Без слов, без историй, без чужих жизней, чтобы сбежать от своей собственной. Только стены, только тишина, только ваш голос в пустой голове. Он выпрямился, отступил на шаг, и в его глазах снова зажглись те самые огоньки — весёлые, опасные, почти безумные. — И поверьте, дорогая, для человека с вашим прошлым... это куда страшнее, чем мытьё полов. Даже в розовом фартуке. Верджиния сжала кулаки, впиваясь ногтями в ладони. «Болван. Пустозвон с микрофоном вместо мозгов. Тоже мне, нашёлся — повелитель судеб, мать его за ногу. Трусливый пёс, который лает громче всех, потому что если замолчит — его никто не заметит. Идиот. Самодовольный, маниакальный, театральный идиот. Ему бы в балагане скоморохом работать — цены б не было. А он тут... тут жизнь людям портит. Мою жизнь. Мои книги. Мои нервы. Чтоб ты подавился своим коньяком, Аластор.» Она выдохнула — медленно, так, чтобы пар из ушей не пошёл. «Огрызаться нельзя. Если я сейчас же не заткнусь — он разозлится ещё больше. А разозлённый Аластор — это не тот Аластор, который язвит и играет в благородство.» — Что ж, Аластор, — начала она, и каждое слово звучало как идеально заточенный клинок, выпущенный из ножен. Её голос был низким, спокойным, но в нём звенела сталь, неприкрытая и холодная. — Если ваши забавы по перекройке моего существования начинаются с домашних обязанностей и розового фартука, то пусть будет так. Я всегда была не чужда… практическим занятиям. И, к слову, некоторые из самых изобретательных способов расправы с неугодными врагами приходят в голову как раз во время механической, монотонной работы. Так что, возможно, это даже… полезно. Для меня, конечно. Аластор вздрогнул, словно от приятного, но едкого укола, и его улыбка стала еще шире, обнажив ряд безупречно белых зубов. Он сделал шаг назад, отступая к полке, и теперь его взгляд скользил по Верджинии с оттенком дьявольского веселья, как у кукловода, дергающего за ниточки. — О, Верджиния, как же вы правы! Я всегда знал, что за этой вашей ледяной маской скрывается нечто… практичное! — воскликнул он, — И, должен заметить, ваш выбор «практических занятий» — это поистине мудро! Ведь та гибкость и сноровка, с которой вы привыкли управляться с… определёнными инструментами, несомненно, найдёт новое применение. Аластор сделал шаг ближе, его глаза казалось горели алым. — Я уже предвкушаю, как эти самые ловкие руки, привыкшие к точным и интимным прикосновениям… к чужой анатомии, будут с той же страстью и вниманием к деталям полировать мои серебряные приборы до блеска. Верджиния выдержала паузу. Она почувствовала, как где-то внутри, в том самом отсеке, где хранилась её гордость, что-то дёрнулось — оскорблённое, униженное, готовое разорвать его на куски голыми руками. Но она не позволила этому чувству подняться выше желудка. — Вы так талантливо описываете мои будущие обязанности, — начала она поправляя складку на платье — жест, который со стороны выглядел как забота о внешности, а на деле был просто попыткой занять руки, чтобы не вцепиться ему в горло. — Что я начинаю подозревать, что вы сами не раз стояли у раковины с тряпкой в руках и мечтали о карьере гувернантки. Или экономки. Или, прости господи, кухарки. Она сделала шаг в сторону двери — не торопливо а с видом человека, который просто решил сменить позицию для лучшего обзора. — Что касается моих «ловких рук» и их привычки к «точным и интимным прикосновениям»… Вы, конечно, большой специалист по части двусмысленностей. Но позвольте напомнить, Аластор, что те самые руки, о которых вы говорите с таким… трепетом, — она чуть склонила голову, и в полумраке кабинета её улыбка была похожа на лезвие бритвы, — однажды уже держали скальпель. И не только скальпель. И поверьте, если я когда-нибудь решу, что полировка ваших приборов — это единственное, чего я заслуживаю, я сделаю это с таким блеском, что вы сможете смотреться в них как в зеркало. Она остановилась у двери, положила ладонь на холодную бронзу ручки. — Так что, мой дорогой супруг, — и слово «супруг» прозвучало как приговор, — раз мы столь… вдохновенно определились с моей участью на ближайшее время, позвольте мне идти. Я бы сказала, что мне нужно подготовиться морально, но, боюсь, вы не оцените иронии. Аластор облокотился на край стола, скрестил руки на груди и обвел её взглядом — долгим, оценивающим, каким смотрят на особенно удачную шахматную партию, где противник только что сделал красивый, но заведомо проигрышный ход. — О да, конечно, идите, — произнёс он, и его голос звучал почти благодушно. — Я бы не хотел задерживать вас дольше необходимого. Вы, кажется, торопитесь начать новую жизнь в роли горничной? Или в роли моей личной убийцы? Я, признаться, уже запутался в ваших амбициях. Но в любом случае — не смею мешать. Она уже почти повернула ручку, когда он добавил — тихо, вкрадчиво, с той самой интонацией, которая всегда заставляла её замереть на полпути: — Передавайте тряпке привет. И, ради бога, не порежьтесь об осколки своей гордости, когда будете мыть полы в моей спальне. Спокойной ночи, дорогая. Верджиния остановилась, не оборачиваясь. Её пальцы замерли на ручке, и в тусклом свете коридора она позволила себе улыбнуться — невидимая, холодная улыбка, которая была страшнее любого крика. — О, я постараюсь быть осторожной, — ответила она голосом, похожим на шёлк, в который завернули лезвие. — Но вы уж простите меня заранее, Аластор, если какой-нибудь особенно крупный осколок залетит вам в глотку. Вы же знаете, как я неуклюжа, когда пытаюсь быть полезной. Она чуть склонила голову, и в щели между дверью и косяком блеснул край её улыбки. — И вам спокойной ночи, дорогой. Крепкого вам сна. Железобетонного, как говорят в народе. Таким, чтобы вы ничего не слышали и не просыпались от… мелкого бытового шума. И она вышла, закрыв за собой дверь — мягко, почти нежно, так что щеколда щёлкнула как поцелуй.

***

Верджиния спускалась по лестнице, и каждый шаг отдавался в тишине спящего дома глухим, вязким эхом — словно особняк нехотя признавал, что кто-то ещё бодрствует в этот час. Ей нужен был воздух. Не тот, что пропитан воском, старыми книгами и его присутствием, а настоящий — холодный, ночной, способный остудить кровь, которая всё ещё кипела после их разговора. Она толкнула заднюю дверь и вышла в сад. Ночной воздух ударил в лицо — влажный, прохладный, пахнущий мокрой землёй, самшитом и чем-то ещё, что она всегда ассоциировала с детством, хотя детства у неё, по сути, не было. Может, это был запах свободы. Или его иллюзии. В саду было темно — только редкие отсветы из окон особняка падали на гравий, превращая его в россыпь тусклых золотых монет. Где-то в глубине сада, за старыми липами, шумел фонтан. Она пошла на звук. Дорожка была узкой, усыпанной гравием, который громко хрустел под туфлями. Она сбросила их — сначала одну, потом другую, — оставив лежать на траве, как две маленькие чёрные лодки, и пошла босиком, чувствуя, как холодная влага травы просачивается сквозь чулки. Это было неприлично. Это было восхитительно. Фонтан оказался небольшим — каменная чаша, увитая мхом, с потрескавшимися краями и бронзовой фигуркой какой-то нимфы или музы, которая держала в руках кувшин, из которого лилась вода. Струя была неровной, сбивчивой, и нимфа выглядела так, будто она уже несколько столетий пытается наполнить чашу и до сих пор не преуспела. Верджиния села на край фонтана, не заботясь о том, что камень холодный, а платье — то самое, изумрудное, которое Аластор заказал для неё у лучшей модистки Парижа испачкается. Сейчас это не имело значения. Она опустила руку в воду — ледяную, обжигающую, — и зачерпнула горсть. Провела мокрыми пальцами по лбу, по вискам, по шее. Вода стекала за воротник, и это было неприятно, но необходимо. Как лекарство. — Ну и вечер, — произнесла она вслух, глядя на нимфу. Та смотрела на неё пустыми бронзовыми глазами и ничего не отвечала. — Ты даже не представляешь. Ты тут стоишь уже лет сто, и единственное, о чём тебе нужно беспокоиться, — это чтобы вода не замерзала зимой. А у меня — фиктивный муж, его безумная горничная, новый список обязанностей и, кажется, ещё одна подруга, которая коллекционирует любовников. И всё это за один вечер. А ты говоришь — «вечность». Нимфа молчала. Верджиния вздохнула и снова опустила руку в воду. В кабинете, наверху, в окне мелькнул свет. Она подняла голову — и увидела его силуэт. Аластор стоял у окна, глядя вниз, в сад. На неё. Она не видела его лица, но знала — он улыбается. «Вот же ж. Ни минуты без него. Даже сад — и тот под его надзором. Даже луна — и та, кажется, светит с его позволения.» Она перевела взгляд выше — туда, где над кронами старых лип висел бледный, размытый облаками диск. Луна была равнодушна. Луне было всё равно, кто на кого смотрит, кто кого убил и кто кого простил. «Лучше бы он меня убил.» Она посмотрела на свои руки. Мокрые, замёрзшие, с побелевшими костяшками. «Нет, правда. Убить — это почти милосердно. Убийство оставляет после себя труп и возможность для мести. А что оставляет после себя это? Он превратил меня в прислугу. В собственную горничную. С Ниф в роли моего непосредственного начальника.» Верджиния опустила пальцы в воду и стала смотреть, как мелкая рябь расходится кругами, дробит отражение луны. «Ну и что теперь? Бежать? Куда? Без денег, без документов, без единой души в этом городе, которая согласилась бы спрятать меня от него? Он вытащит меня из-под земли. Он найдёт меня даже в аду — и скажет дьяволу, что я его собственность. И дьявол, пожалуй, поверит. У них похожие манеры». Она выдохнула — длинно, размеренно, как делала всегда, когда нужно было отодвинуть чувства в сторону и включить голову. «Так. Ладно. Хватит. Чтобы просчитать всё наперёд, нужно сначала откинуть эмоции.» Верджиния провела мокрыми пальцами по виску. «Итак. Факты. Что я сегодня узнала? Во-первых: он боится. Не меня — того, что я могу узнать. Когда я заговорила о надгробии, у него дрогнул голос. Он сказал „похоронено“. Это важно. Это значит, что в его прошлом есть что-то, что он не хочет вытаскивать наружу. Что-то, связанное с семьёй. С матерью?» Она замерла. Рука, только что касавшаяся виска, застыла в воздухе. Новый Орлеан. Хижина на болотах. Он сидел закинув ногу на ногу, и рассказывал ей о своей семье. Она тогда решила, что это очередная выдумка — из тех, которыми он любил её запутывать. Он говорил легко, с улыбкой, с той самой интонацией, которая появлялась у него всякий раз, когда правда была слишком неудобной, чтобы её можно было подать без упаковки. «Мой отец убил мою мать. А я убил отца». Верджиния тогда рассмеялась. Рассмеялась! Господи боже, она рассмеялась. Сказала что-то вроде: «О, разумеется. А потом вы съели их обоих на завтрак и запили кофе». Она была так уверена, что он лжёт. Так уверена, что это очередная игра, очередная маска, очередная паутина, сплетённая, чтобы её запутать. А он просто улыбнулся и перевёл разговор на что-то другое. Теперь она сидела в ночном саду, у фонтана, и чувствовала, как холод поднимается от каменных плит, просачивается сквозь ноги, ползёт вверх по позвоночнику. Это была правда. Всё это было правдой. Он рассказал ей — добровольно, просто так, без принуждения, — а она посмеялась. Над смертью его матери. Женщины, которую он, скорее всего, любил. Единственного человека, который, возможно, видел в нём не монстра, а сына. — Боже, — прошептала она вслух. — Боже, какая же я идиотка. Просто... клиническая, безнадёжная, абсолютная идиотка. Она провела обеими ладонями по лицу — от лба к подбородку, как будто пыталась стереть невидимую грязь. Он рассказал ей о самом страшном, что с ним случилось. О том, что сделало его таким, какой он есть. А она — она, Верджиния, женщина, которая гордилась своим умом, своей проницательностью, своей способностью видеть людей насквозь, — она посмеялась. Отмахнулась. Закатила глаза. Решила, что это очередная ложь. А сегодня — сегодня она ещё и ударила. По тому самому месту. Она заставила себя выпрямиться и отнять руки от лица. Стыд никуда не делся, но сейчас он был непозволительной роскошью. — Так, ладно, — произнесла она вполголоса, и её голос прозвучал сухо, почти деловито. — Слезами делу не поможешь. Сопли высохнут, а он — нет. И если я хочу выбраться из этой ямы, нужно думать. Она вытерла руки о подол платья, не заботясь о том, что ткань стоила целое состояние. — Итак. Что ещё сегодня произошло? Кроме того, что я публично унизила его и случайно плюнула на могилу его матери. Что полезного я узнала? Она мысленно переключилась в тот режим, который когда-то спас ей жизнь в Новом Орлеане, — холодный, аналитический, безжалостный к собственным иллюзиям. «Факт первый: я попала в его кабинет. Не просто попала — он сам меня туда пригласил. Впервые за всё время. Это не наказание. Это... доступ. Доступ в святая святых, куда даже Ниф не пускают. Почему? Потому что я задела важное, и он решил — что? Показать мне, насколько глубоко я попала? Или... проверить, как я отреагирую?» «Факт второй: в кабинете был полумрак, но я успела заметить достаточно. Книги. Старые. Не декоративные тома для красоты — настоящие, зачитанные, с потрескавшимися корешками. На столе — бумаги, но не деловые. Я видела уголок фотографии. Он стоял слишком близко, чтобы я могла рассмотреть её целиком, но там был женщина и это была не я.» Она зажмурилась и воспроизвела в памяти картинку: полумрак, лампа под зелёным абажуром, высокие стеллажи с книгами и банками, странные предметы на полках — сухие травы, пучки перьев, что-то блестящее в углу. А на полке, слева, там, куда не падал свет лампы, стояла рамка. Маленькая, серебряная, потускневшая от времени. А в ней — фотография. Её лицо. «Там была моя фотография. Не газетная вырезка. Не случайный снимок. Хорошая фотография. Я не помню, когда меня фотографировали так. Но она была там. Рядом с двумя фигурками. Маленькими, тряпичными. Они были похожи на... на куклы. Вуду? Я не разглядела толком — слишком темно. Но они сидели по бокам от рамки, как стражи. Или как приношения. И там были ещё свечи. Много свечей. И что-то, похожее на алтарную скатерть». Мысль была настолько дикой, что она едва не рассмеялась. Но смех застрял где-то в горле, превратившись в нервный кашель. «Вуду. Это же вуду, да? Новый Орлеан, болота Луизианы, старые боги и духи. Он знает эти ритуалы. Он вырос на них. И он... он сделал куклу. Меня. И его…?» Она встала с края фонтана и медленно пошла по дорожке, обхватив себя руками за плечи. «Он держит мою фотографию рядом с куклами вуду. Куклы вуду используют для ритуалов. Для связи с духами. Или для связи с человеком. Что, если эти куклы — не просто сувениры из Луизианы? Что, если они…» Она не закончила мысль. В кустах слева от дорожки что-то зашуршало. Верджиния замерла. Руки сами собой опустились вдоль тела, пальцы чуть сжались — старая привычка, выработанная годами жизни в постоянной готовности. Она медленно повернула голову. Ветки старой сирени, густо разросшейся у ограды, дрогнули. Ветра не было. — Кто здесь?