Вне протокола

Пять лет — это много или мало? Для хоккеиста, который живёт от тренировки до тренировки, от игры до игры, от сезона до сезона, — это целая жизнь. Достаточно, чтобы забыть лицо. Достаточно, чтобы забыть голос. Достаточно, чтобы убедить себя, что та встреча в лагере была случайностью, искрой, которая погасла сразу после того, как вспыхнула. Нил Джостен убеждал себя в этом ровно пять лет. Получалось не очень. Он не забыл лицо. Не забыл голос — низкий, лишённый интонации, пробирающийся под кожу, как холод с арены. Не забыл тот момент в полутьме пустого катка, когда Миньярд назвал его фальшивое имя так, будто знал настоящее. Эти пять лет Нил строил карьеру. Юниорская лига в Канаде — два сезона, которые выжали из него всё, но дали билет дальше. Фарм-клуб — год в АХЛ, где он научился биться так, как не учат на тренировках: локтями, плечами, злостью. А потом — звонок от Ваймака и контракт с «Лисами». НХЛ. Всё, о чём он не смел мечтать, когда бежал через чешскую границу с рюкзаком и пачкой наличных. И все эти пять лет, где-то на периферии сознания, как фоновая помеха, жило воспоминание. Чёрная маска. Светлые волосы. Глаза цвета виски. Миньярд. Нил не гуглил его. Ни разу. Это было бы признанием — признанием того, что та встреча что-то значила. А Нил Джостен не привязывался. Он не мог себе этого позволить. Отец всё ещё был жив — сидел в польской тюрьме, но жив. И где-то глубоко внутри Нил знал: пока Натан Веснински дышит, любая привязанность — это оружие, которое могут использовать против него. Но иногда, в отелях после игр, лёжа в темноте и слушая дыхание спящего соседа по комнате, Нил вспоминал тот голос. «До встречи, Джостен.» И не мог уснуть.

***

— Джостен! Ты в первом звене. Не подведи. Ваймак хлопнул его по плечу с такой силой, что Нил сделал шаг вперёд. Тренер «Лисов» был грузным, краснолицым мужиком с вечно осипшим голосом и манерой говорить так, будто он командует ротой, а не хоккейной командой. Но Нила он взял лично — поверил в пацана с тёмным прошлым и липовыми документами, когда другие тренеры морщились и говорили «рискованно». — Не подведу, — сказал Нил. Раздевалка «Фокс Тауэр» гудела. Игроки натягивали форму, стучали клюшками, перекрикивались. Кевин Дэй, сидевший через две полки от Нила, уже был в полной экипировке и выглядел так, будто его вот-вот вырвет от напряжения. Кевин всегда выглядел так перед играми — даже перед товарищескими. Для него не существовало «просто матчей». Каждая игра была войной. — Ты в порядке? — спросил Кевин, не поднимая глаз от шнурков. — В порядке. — Ты видел, кто у них в воротах? Нил помедлил ровно секунду — слишком мало, чтобы кто-то заметил, но достаточно, чтобы внутри всё сжалось. — Миньярд, — сказал он ровно. — Да. Ты с ним играл когда-нибудь? В юниорке? — Один раз, — Нил пожал плечами. — В лагере. Давно. Кевин поднял глаза — и взгляд у него был странный, изучающий, как будто он хотел спросить что-то ещё, но передумал. — Он хорош, — сказал Кевин. — Очень хорош. Но у него есть слабые места. Ближний угол, если быстро смещаться вправо. И он не любит, когда нападающий лезет на добивание. Теряет концентрацию. — Ты играл с ним? Кевин снова опустил взгляд. — Долгая история. Нил не стал допрашивать. Кевин вообще был ходячей долгой историей — сын легендарной Кейли Дэй, сломавший руку в автокатастрофе (или не в автокатастрофе? слухи ходили разные), чудом вернувшийся в хоккей после года реабилитации. Если он знал Миньярда — значит, знал. Нила это не касалось. По крайней мере, так он говорил себе.

***

Лёд «Фокс Тауэр» был идеальным. Когда Нил выехал на раскатку, трибуны уже гудели. Девятнадцать тысяч человек — цифра, от которой у новичков кружилась голова. Нил не был новичком в обычном смысле. Страх перед толпой у него отбили ещё в детстве — отец заставлял его тренироваться на открытых катках, где собирались зеваки, и орал на него через весь лёд, не стесняясь никого. Но сегодня было другое. Сегодня на дальнем конце площадки, у ворот гостей, стоял Эндрю Миньярд. Нил узнал его сразу — не по номеру, не по фамилии на спине, а по тому, как он стоял. Та же неподвижность. Та же скульптурная статика, от которой веяло холодом даже через расстояние в полплощадки. Он не катался по своей зоне, как другие вратари. Не разминался. Просто стоял, опершись на клюшку, и смотрел перед собой. Нил заставил себя отвернуться. Сделал круг, размял кисти. Всё как обычно. Всё по плану. Всё как на любой другой игре. Но когда они снова пересеклись взглядами — случайно, во время смены звеньев, через стекло и решётки шлемов, — Нилу показалось, что пять лет не прошли. Что он всё ещё семнадцатилетний парень в пустой раздевалке, и кто-то знает его тайну.

***

Первый период начался жёстко. «Хищники» играли агрессивно — давили, били по ногам, провоцировали. Их защитники работали как бульдозеры, расчищая пятачок перед воротами «Лисов» так, что Логан, вратарь, орал на своих же, требуя убрать трафик. Нил дважды выходил на лёд в первом звене, дважды получал шайбу, дважды пытался пробиться к воротам — и дважды его встречали жёсткими силовыми приёмами, от которых звенело в ушах. Но Миньярда в воротах не было. «Хищники» выставили второго вратаря — молодого парня по фамилии Картер, который нервно стучал клюшкой по штангам и постоянно поправлял маску. Ваймак сказал перед игрой, что Миньярд восстанавливается после травмы и сегодня не в старте. «Будет на замене, если Картера пробьют», — бросил он, и Нил кивнул, не подав виду. Но теперь, глядя на пустую скамейку запасных «Хищников», где сидел Миньярд — неподвижно, как статуя, — Нил чувствовал странную смесь облегчения и разочарования. «Лисы» давили. Кевин забил первый гол на восьмой минуте — щелчок от синей линии, рикошет от щитка Картера, и шайба заползла в сетку. Счёт 1:0. Мэтт добавил второй в середине периода — добивание после броска Сета. Счёт 2:0. Нил ассистировал в обоих голах. Но каждый раз, проезжая мимо ворот, он ловил себя на том, что смотрит не на Картера. Он смотрит на скамейку «Хищников». На фигуру в чёрном шлеме, которая не двигалась. Миньярд ни разу не посмотрел в ответ. К концу первого периода тренер «Хищников» что-то коротко бросил в рацию. Картер стянул шлем и покачал головой. И тогда Миньярд встал. Нил наблюдал, как он выезжает на лёд — медленно, без суеты, как будто у него было всё время мира. Он занял место в воротах и замер. Та же стойка. Тот же холод. Второй период начался, и всё изменилось.

***

Нил вышел на лёд в первом звене и сразу понял: этот вратарь — другой. Не просто хороший. Не просто опытный. Он читал игру на два шага вперёд. Каждый бросок, который летел в створ, он встречал раньше, чем шайба срывалась с крюка. Его ловушка работала как капкан — раз, и шайба уже в перчатке. Его щитки были везде. Его клюшка перехватывала передачи, которые казались неберущимися. За первые пять минут второго периода «Лисы» бросили по воротам четыре раза. Четыре сейва. Нил бросил дважды — оба раза Миньярд взял намертво, без отскока. После второго сейва Нил поймал его взгляд. Короткий, через всё поле, но достаточный, чтобы внутри всё сжалось. Миньярд смотрел на него. Не на Кевина, не на Мэтта — на него. И в этом взгляде было что-то, чего Нил не мог расшифровать. Не насмешка. Не злость. Просто узнавание. Как тогда, в лагере. Нил отвёл глаза первым. К середине второго периода «Хищники» сравняли счёт. Один гол — рикошет от борта, второй — добивание на пятачке. Логан не выручил. 2:2, и трибуны гудели так, что закладывало уши. В раздевалке Ваймак орал. Громко, смачно, не стесняясь в выражениях. Нил сидел на своей полке и молча пил воду, глядя в пол. Он был зол. Не на тренера, не на соперников — на себя. Потому что он снова и снова бросал по воротам, и снова и снова Миньярд брал. Как будто между ними была стена из толстого, арктического льда, которую невозможно пробить. Ему хотелось, чтобы Миньярд его увидел. Узнал. Вспомнил. Сделал что угодно — но не смотрел сквозь него так, будто он пустое место. Но пока что единственное, что делал Миньярд, — это ловил каждую его шайбу.

***

Третий период. Нил вышел на лёд с холодной головой. Кевин что-то кричал ему, перекрикивая шум трибун, но Нил не слышал. Он видел только ворота и фигуру в чёрных щитках перед ними. Смена. Передача от Мэтта. Нил вошёл в зону, ускорился, обыграл защитника ложным замахом, ушёл вправо — и оказался один на один. Перед ним был Миньярд. Время замедлилось. Нил не думал о финтах — он думал о том, что говорил Кевин. Ближний угол, если смещаться вправо. Он бросил резко, хлёстко, без подготовки. Идеальный бросок. Шайба летела в сетку. Ловушка Миньярда метнулась навстречу. Шайба исчезла в кожаном капкане с мерзким чмокающим звуком. Сейв. Нил затормозил, подняв веер ледяной крошки. Сердце колотилось где-то в горле. Миньярд выпрямился, швырнул шайбу в угол и, не глядя на Нила, вернулся в стойку. Как будто ничего не было. Но Нилу показалось — на долю секунды, — что уголок его рта дрогнул под маской. Конец третьего периода. Счёт 2:2. Овертайм. Четыре на четыре. Лёд стал больше, пространство для манёвра шире. Нил выходил дважды. Дважды бросал. Дважды Миньярд брал. За тридцать секунд до конца овертайма шайба оказалась у Кевина. Тот сместился в центр, сделал пас на Нила, и Нил уже видел свободный угол — дальняя девятка, куда Миньярд не успевал сместиться. Но Миньярд успел. Он выбросил щиток, перекрыв угол, и шайба ушла в аут. Сигнал. Овертайм окончен. Буллиты. ─── Нил знал, что это произойдёт. Знал с того момента, как Ваймак ткнул в него пальцем и сказал: «Будешь бить». Он выехал к центру площадки. Лёд был исчерчен коньками, изрыт, припорошён крошкой. Трибуны ревели так, что не было слышно собственных мыслей. Но Нил не слышал их. Он слышал только стук своего сердца, размеренный и ровный, как метроном. В воротах стоял Миньярд. Между ними было двадцать метров льда и пять лет тишины. Нил начал разгон. Медленно, потом быстрее. Он думал о каждом сейве, который Миньярд сделал за эту игру. О каждом его движении. О том, что он всегда ждёт броска после второго финта. О том, что он читает глаза. Поэтому Нил сделал то, чего Миньярд не ждал. Он не стал финтить. Он просто бросил. С кистей, без подготовки, в дальний верхний угол — тот самый, который Миньярд закрыл в овертайме. Но на этот раз шайба прошла. Ударилась о перекладину с металлическим звоном и рикошетом ушла в сетку. Гол. Трибуны взорвались. Но Нил не слышал их. Он смотрел на Миньярда. Тот стоял неподвижно. Потом медленно выпрямился, стянул шлем и посмотрел на Нила. Долго, не отрываясь, через весь этот хаос. И кивнул. Один раз. Едва заметно. Буллиты закончились со счётом 3:2 в пользу «Лисов». Победа. Но Нил, зажатый в кольце рук и криков, думал только об одном: он забил Миньярду. Один раз. И хватило ли этого, чтобы Миньярд его наконец увидел? Миньярд ушёл в тоннель. Нил смотрел ему вслед, чувствуя, как внутри что-то оборвалось и одновременно завязалось в тугой узел.

***

Позже. Отель «Марриотт». Нил сидел на кровати в своём номере и разбирал сумку. Форма, краги, шлем — всё пахло льдом и победой. Он доставал вещи одну за другой, раскладывал на просушку, как учила Эбби ещё в фарм-клубе, и старался не думать о Миньярде. Получалось плохо. Записка выпала из складки формы, когда он встряхнул джерси. Маленький клочок бумаги, сложенный пополам, спланировал на ковёр. Нил поднял его и развернул. «214. Э.М.» Почерк чужой — быстрый, угловатый, с наклоном влево. Нил смотрел на две буквы, и в ушах шумело громче, чем на трибунах после победного буллита. Э.М. Эндрю Миньярд. Значит, он был здесь. В этой раздевалке. Пока Нил праздновал победу с командой, Миньярд зашёл, нашёл его сумку и оставил записку. Нил перевернул бумажку. С обратной стороны ничего. Только «214» и инициалы. Ни объяснений, ни приглашений, ни угроз. Он смял записку в кулаке. Потом передумал, расправил и аккуратно сложил по уже намеченному сгибу и сунул в карман джинсов. Посидел ещё минуту, глядя в стену. Он знал, что это плохая идея. Что он должен остаться в номере, заблокировать номер и забыть об этой записке . Что Миньярд — опасность. Что любая связь — это риск. Но всё же встал, натянул джинсы и толстовку. Посмотрел на себя в зеркало — бледный, с горящими глазами и следами усталости после игры. Вышел в коридор и нажал кнопку лифта, надеясь, что не пожалеет о своём решении.

***

Номер 214 находился в самом конце коридора. Тусклый свет ламп ложился на ковёр неровными пятнами, и шаги Нила звучали слишком громко в этой ночной тишине. Он остановился у двери и постучал быстро, пару раз. Замок щёлкнул почти сразу. Миньярд стоял на пороге босиком, в чёрной футболке и тёмных спортивных штанах. Волосы после душа были ещё влажными и слегка растрёпанными. Без формы он выглядел меньше, чем на льду, но от этого не казался менее опасным. На левом запястье всё так же была чёрная повязка. Нил заметил её ещё в лагере пять лет назад, но так и не узнал, зачем Эндрю её носит. Несколько секунд они просто смотрели друг на друга. Взгляд Эндрю задержался на шрамах — на скуле, на щеке. Нил давно понял, что они выглядят не как хоккейные травмы. Эндрю, похоже, тоже это понимал. — Заходи, — сказал он и отошёл в сторону.