Правда

***

Павильон номер три пах гарью, дешёвым лаком для волос и застоявшейся пылью, которую софиты прогревали до состояния удушливого смога. По графику шла тринадцатая серия — финал сезона, эмоциональный пик, где герои Юнги и Чимина должны были окончательно выяснить отношения на крыше строящегося здания. По сюжету герой Юнги — Джей — поднимается на недостроенный небоскрёб после того, как получил от возлюбленного жестокий отказ. Чимин, герой которого бросил Джея несколькими сериями ранее, неожиданно оказывается там же — то ли чтобы спасти его от самого себя, то ли чтобы добить последними словами. Сцена построена на противоречии: персонаж Юнги должен быть раздавлен, зол и отчаян, но в том же взгляде режиссёр требует читать неутолимую любовь. Актёрам предстояло сыграть две правды одновременно — и сделать это так, чтобы зритель поверил. Никто из съёмочной группы не знал, насколько эта задача близка им самим. Декорации воссоздали с пугающей точностью: металлические строительные леса, фанерный настил, имитирующий бетонную плиту на высоте двадцатого этажа, и огромный хромакей во всю стену, на который потом наложат ночной Сеул. Настоящим здесь был только холод. И натянутые до предела нервы. — Чимин, левее, — скомандовал Ли Минхо в рупор, не отрывая взгляда от монитора. — Юнги, твоя задача — перехватить его у самого края. Ты не должен дать ему уйти. Помни, твой персонаж в этой сцене теряет всё. Он пришёл сюда, потому что не может без него дышать, но в кадре ты должен показать, что ненавидишь его за это. Это любовь через ненависть, понял? Если он сделает шаг назад — для тебя это конец. Юнги стоял на деревянном помосте, засунув руки в карманы широкой чёрной куртки, и сквозь упавшие на глаза волосы наблюдал за Чимином… Тот выглядел бледным. На нём была та самая тонкая светлая рубашка, открывающая шею — костюмеры настояли, что для драматизма финала его герой должен казаться максимально уязвимым. Чимин тихо переговаривался с ассистентом по реквизиту, проверявшим надёжность перил. Эти перила из лёгкого сплава выглядели массивно, но крепились к фанерной основе всего на несколько болтов. Они не разговаривали с самого утра. Не потому, что поссорились. А потому, что не могли позволить себе лишнего взгляда на людях. После той ночи, когда Чимин впервые остался у него в квартире — под предлогом «репетиции сложной сцены», — между ними выросло нечто большее, чем актёрская химия. Но это «нечто» приходилось прятать за стеклянной стеной молчания каждый раз, когда гасла камера. Юнги берёг в запароленной папке их случайные переписки: «Ты уснул, а я смотрел на тебя час», «Завтра опять делать вид, что мы едва знакомы?», «Я не вывезу ещё один съёмочный день, если не смогу к тебе прикоснуться». А Чимин просто избегал смотреть Юнги в глаза вне кадра — боялся, что съёмочная группа из восьмидесяти человек прочитает в его взгляде то, о чём трубили все фанатские паблики. В том, что между ними есть нечто большее, никто не должен был догадаться. Контракты, имиджевые рейтинги, спонсорские контракты — всё это рассыпалось бы в прах при первой же утечке. — Все готовы? — раздался голос помрежа. — Мотор! Начали! Камера на операторском кране плавно поплыла вверх, срезая угол. Чимин мгновенно включился в роль. Его плечи дрожали от фальшивого или слишком настоящего — рыдания, когда он отступал назад, к бутафорскому краю крыши. Юнги знал, что эта дрожь не целиком актёрская. Чимин уставал. Уставал врать в интервью, улыбаться на пресс-конференциях, отвечать «мы просто друзья» на вопросы, которые им задавали уже полгода. — Не подходи к нему, Джей, — выдохнул Чимин, и его голос сорвался на той идеальной хрипотце, от которой у режиссёра капали слёзы гордости в режиссёрскую будку. — Между нами ничего не осталось. Ты сам сказал… это просто была ошибка. «Ошибка». Юнги внутренне поморщился. Они повторяли это слово так часто, что оно почти потеряло смысл. Ошибка — их первая ночь. Ошибка — когда Чимин забыл выключить микрофон и прошептал в пустоту «я люблю его». Ошибка — каждое утро, когда они просыпались в одной постели и на час опоздания придумывали очередную ложь для менеджеров. Юнги сделал шаг вперёд. По сценарию его герой должен был разозлиться. Но Юнги не играл. Внутри него кипела глухая, тяжёлая ярость на самого себя, на их дурацкие правила «на площадке творим магию, вне площадки живём свою жизнь». Эта жизнь душила его. — Я соврал, — сипло произнёс Юнги, сокращая расстояние. Он протянул руку, пытаясь поймать Чимина за край рубашки. — Слышишь? Я врал тебе каждый чёртов день. Он действительно врал. Не персонаж — он сам. На очередном интервью, когда журналист спросил: «Юнги вы одиноки?» — он кивнул, глядя прямо в глаза Чимину, стоявшему за плечом репортёра. Чимин тогда улыбнулся той своей вежливой, ничего не значащей улыбкой и опустил взгляд. В машине по дороге домой они не разговаривали три часа. А потом Чимин разрыдался у него на плече, вцепившись в куртку так, что оторвал пуговицу. — Стоп! Не верю Юнги! — оборвал Минхо из темноты зала. — Слишком много агрессии. Ты должен бояться его потерять, а не пытаться убить взглядом. Чимин, сделай ещё полшага назад, добавь пространства. Пересъёмка. Второй дубль! Чимин послушно отступил. Юнги заметил, как его каблук проскользнул по гладкой поверхности фанеры. Гримёр подбежала, чтобы поправить Чимину растрёпанные волосы, но тот лишь нетерпеливо махнул рукой, показывая, что готов работать дальше. — Дубль два! Мотор! Сцена пошла по новой траектории. Чимин отступал, его спина почти коснулась злосчастных перил. Юнги двигался навстречу, заставляя себя смягчить тон, обнажить ту самую слабость, которую так долго прятал за маской безразличия. — Чимин… пожалуйста, — выдохнул он имя персонажа, которое так пугающе совпадало с настоящим. В этом имени — не персонажа, а живого человека — было всё. Их утро на кухне, когда Чимин в одной его футболке варил кофе и напевал под нос песню, которую Юнги написал для него, но так и не решился показать. Их ссоры из-за ничего, когда оба уставали настолько, что готовы были всё бросить. Их примирения — тихие, без слов, просто ладонь в ладонь под одеялом. Чимин качнул головой, его глаза блестели от подступивших слёз. Он сделал то самое роковое движение назад, опираясь ладонями на металлический поручень, чтобы перевеситься через него, имитируя отчаяние. Юнги услышал этот звук первым. Короткий, сухой треск срываемой резьбы. Бутафорские перила не выдержали веса. Они резко, с металлическим скрежетом ушли в сторону, увлекая за собой Чимина. Всё произошло в какую-то долю секунды, которая в памяти Юнги растянулась до бесконечности. Звук ушёл. Он видел только распахнувшиеся глаза Чимина — без роли, без защиты — и чёрный зев люминесцентной лампы над головой. Чимин не успел даже вскрикнуть. Его левая нога соскользнула с края помоста, тело потеряло равновесие, и он рухнул вниз, с двухметровой высоты декорации прямо на бетонный пол павильона, где между осветительными стойками лежали тяжёлые кабели и не распакованные железные кофры. Звук удара был глухим и страшным. Сразу за ним последовал звон разбившегося софита, который Чимин задел при падении. В павильоне воцарилась мёртвая тишина — ровно на один удар сердца. А потом кто-то сорванно, по-детски всхлипнул. Где-то слева с грохотом упала хлопушка. На лице режиссёра Минхо, забывшего выключить монитор, застыла маска непонимания и ужаса. — Чимин! — этот крик сорвал Юнги горло. Он не помнил, как прыгнул следом. Он не думал о высоте, не думал о камерах, которые продолжали крутиться, фиксируя коллективный выдох ужаса всей площадки. Юнги приземлился на ноги, едва не вывернув щиколотку, и бросился к неподвижному телу среди груды металла и разбитого стекла. В павильоне поднялся хаос. Режиссёр что-то орал в рацию, ассистенты срывались с мест, кто-то кричал: «Вызывайте скорую! Быстрее! Не трогайте его!» Но Юнги было плевать на инструкции. Он уже сидел на коленях в пыли, судорожно отбрасывая в стороны обломки пластика и кабели. Чимин лежал на боку, неестественно подогнув правую руку. Его глаза были закрыты, а на бледном лбу, прямо у линии светлых волос, медленно проступала тёмная, густая кровь. Светлая рубашка на плече была порвана. — Чимин… Чимин, посмотри на меня, — руки Юнги дрожали так сильно, что он едва смог нащупать пульс на чужой шее. Артерия билась быстро, прерывисто, как пойманная птица. — Пожалуйста, очнись. Не смей, слышишь меня? Не смей… Он не договорил. Не смей умирать. Не смей оставлять меня одного в этом мире, где я буду играть любовь с кем-то другим. Не смей делать так, чтобы все эти ночи, все эти «ошибки» стали просто памятью. Чимин тихо, со свистом выдохнул и приоткрыл глаза. Взгляд был мутным, несфокусированным. Он попытался пошевелиться, но тут же хрипло вскрикнул от боли, смыкая челюсти. — Рука… — прошептал он, и из уголка его глаза покатилась слеза, смывая слой тонального крема. — Юнги… мне больно. — Знаю, маленький, знаю, — Юнги прижал его голову к своим коленям, совершенно забыв, что вокруг них стоят люди. Ему было плевать, если прямо сейчас оператор снимал это крупным планом. Ему было плевать на продюсеров, на их контракты, на весь этот чёртов сериал. — Не двигайся. Скорая уже едет. Только не закрывай глаза, смотри на меня. Чимин слабо уткнулся носом в чёрные джинсы Юнги, судорожно пытаясь вдохнуть. Его левая, уцелевшая ладонь слепо поползла по полу и наткнулась на пальцы Юнги. Тот переплёл их — плотно, намертво, так, как никогда не делал перед камерами. — Ты со мной? — едва слышно спросил Чимин. — Я здесь. Я никуда не уйду, — Юнги наклонился ниже, закрывая его своим телом от подбегающих сотрудников персонала. Он взял край своей куртки и осторожно прижал к кровоточащей ране на лбу Чимина. — Больше никакого притворства. К чёрту всё это. Когда через десять минут в павильон ворвались медики с носилками, Юнги так и не выпустил его руку. Директор агентства пытался оттащить его в сторону, шепча на ухо: «Юнги, вокруг люди, тут журналисты у входа, ты с ума сошёл?» — но Юнги лишь зыркнул на него таким взглядом, что мужчина отступил. Он поехал с ним в больницу. Прямо в окровавленном съёмочном костюме, игнорируя обрывающийся от звонков телефон. По дороге, в машине скорой, Чимин потерял сознание. Юнги сидел, вцепившись в его холодную ладонь, и повторял про себя: «Только не забирай его. Только не сейчас. Мы так и не сказали миру правду. Мы так и не перестали прятаться». *** Больничные коридоры пахли хлоркой и дешёвым растворимым кофе — совсем не так, как студии «Вижн Энтертейнмент». Здесь не было софитов, только тусклые люминесцентные лампы, от которых тени под глазами казались мертвенно-серыми. Юнги сидел на пластиковом стуле у закрытой двери палаты уже три часа. На его правой ладони запеклась чужая кровь. Он отказался смывать её, пока врач не выйдет и не скажет, что жизни Чимина ничего не угрожает. За это время ему позвонили семнадцать раз. Менеджер, директор агентства, режиссёр, два продюсера, его личный пиарщик, мать Чимина — он ответил только матери. Сказал, что её сын в порядке, что он рядом, что она может не приезжать, он присмотрит. Мать Чимина помолчала и тихо спросила: «Ты тот самый Юнги? Тот, о ком он мне никогда не рассказывает, но всё время улыбается, когда я спрашиваю?» Юнги не нашёлся, что ответить. Тогда она добавила: «Береги его». И повесила трубку. Дверь наконец скрипнула. Пожилой хирург в зелёном халате устало потер переносицу. — Вы родственник? — Я… — Юнги запнулся. Слово «партнёр» застряло в горле, обросшее колючей проволокой агентских запретов. Они были вместе уже четыре месяца. Четыре месяца тайных встреч, украденных поцелуев в гримёрках и ночей, которые никто не должен был видеть. Но перед врачом, перед этим усталым человеком, которому не было дела до их контрактов, он вдруг понял, что не хочет врать. — Я его парень. Мы… мы вместе. С апреля. Хирург даже бровью не повёл. — Сотрясение средней тяжести. Рана на лбу — зашили, шрам будет небольшой. А вот плечо хуже: сложный вывих и трещина в ключице. Вправили под наркозом, наложили фиксатор. Абсолютный покой минимум на три недели. Никаких съёмок. Он молодой, восстановится. Юнги закрыл лицо руками. С плеч как будто свалилась бетонная плита, но внутри всё равно продолжало гореть. — К нему можно? — Он отходит от наркоза. На пару минут. Только не тревожьте. Палата встретила Юнги тихим писком приборов. Чимин казался совсем крошечным на огромной больничной койке. Его правое плечо и грудь были плотно перемотаны белыми бинтами, на лбу белел квадратный пластырь. Белые волосы разметались по подушке, делая его похожим на хрупкую фарфоровую куклу, которую кто-то небрежно уронил. Юнги подошёл бесшумно. Опустился на край постели и осторожно, едва касаясь, провёл пальцами по левой щеке Чимина. Ресницы дрогнули. Чимин медленно открыл глаза, взгляд постепенно обретал чёткость. — Юнги… — голос был совсем слабым, пересохшим. — Ты здесь. Ты… не ушёл. — Куда я уйду? — Юнги наклонился, поцеловал его в лоб, выше пластыря. — Я теперь везде с тобой. Забыл? Ты сам сказал: «Если ты меня бросишь, я расскажу всем, что это ты съел мой пудинг из холодильника на прошлой неделе». Чимин слабо улыбнулся, но тут же поморщился от боли. — Пудинг был мой. Ты вор. — А ты идиот, — голос Юнги дрогнул. — Зачем ты так близко к краю? Зачем вообще согласился на этот дубль? Я же видел, что перила шатаются. Чимин смотрел на него мутными глазами. — Потому что режиссёр сказал «мотор». Потому что мы профессионалы. Потому что… — он запнулся. — Потому что я хотел поскорее закончить эту сцену и уехать к тебе. А не в свои пустые хоромы, где меня ждёт только холодный ужин и съёмочный график на завтра. Юнги сжал его пальцы. — Теперь тебя ждёт только моя квартира. Твоя зубная щётка всё ещё в моей ванной, между прочим. Я её не выбросил, когда ты в прошлый раз уезжал на съёмки в Тэджон. — Ты обещал, что перестанешь её трогать. Это моя любимая щётка. — А ты обещал, что не будешь работать до изнеможения. И что? — Юнги провёл большим пальцем по его скуле. — Мы оба вруны, Чимин. Они помолчали. В палате тихо пикал кардиомонитор. Где-то за стеной катилась тележка медсестры. — Юнги, — Чимин вдруг посерьёзнел. — Ты… ты сказал врачу, кто я тебе? Юнги молчал несколько секунд. А потом кивнул. — Сказал. Сказал, что ты мой парень. Что мы вместе с апреля. Чимин закрыл глаза. Его губы дрогнули. — И что он? — Ему плевать. Он врач, а не журналист. — А если это выплывет наружу? — Не выплывет. — Юнги наклонился ниже, почти касаясь губами его уха. — А если выплывет — плевать. Я устал прятаться, Чимин. Устал улыбаться в камеру и говорить, что мы просто коллеги. Устал просыпаться рядом с тобой и делать вид, что я иду к себе домой, а не мы вместе завтракаем в моей кухне. Чимин открыл глаза. В них стояли слёзы — не боли, а чего-то другого, давно сдерживаемого. — Ты серьёзно? — Я никогда не был серьёзнее. — Юнги поцеловал его в губы — коротко, осторожно, боясь задеть больное плечо. — Как только ты встанешь с этой койки, мы поговорим с агентствами. Пусть рвут контракты. Пусть штрафуют. Я найму адвоката. Я продам квартиру, если понадобится. Но я больше не хочу, чтобы в двенадцать ночи ты уходил, потому что «у менеджера ключи от моего отеля». Чимин заплакал. Тихо, без звука — только слёзы текли по щекам, смывая остатки грима, который не досмылили в скорой. — Ты правда готов всё разрушить? Ради меня? — Не разрушить. Построить заново. — Юнги вытер его слёзы пальцами. — Только уже без вранья. Чимин долго молчал. А потом выдохнул: — Хорошо. Давай. Но сначала… пообещай мне кое-что. — Всё что угодно. — Когда меня выпишут… мы в первый раз выйдем в люди вместе. Не прячась. Держась за руки. И пусть весь мир смотрит. Юнги улыбнулся — той самой своей редкой улыбкой, которую Чимин видел только в их ночах. — Договорились. А теперь спи. Завтра будет долгий день. Твоё агентство уже звонило — они в бешенстве. Говорят, что съёмки под угрозой, что режиссёр рвёт и мечет, что придётся менять сценарий. — Плевать, — прошептал Чимин, проваливаясь в сон. — Плевать на сценарий. Юнги сидел рядом, держа его за руку, и смотрел, как тихо поднимается и опускается забинтованная грудь. За окном больницы светало. Где-то в городе просыпались люди, которые завтра увидят новости о несчастном случае на съёмках. Кто-то будет строить догадки, кто-то писать комментарии. Но здесь, в этой палате, было тихо. И впервые за долгое время эта тишина не была ложью. *** Шесть месяцев спустя. Seoul Drama Awards собирали всю индустрию. Огромный зал, сотни софитов, красная дорожка, за которой охотились папарацци, и гул тысячи голосов — такое не транслировали вживую, но запись должна была выйти через три часа. Юнги поправлял манжету рубашки в гримёрке и смотрел в монитор, где шёл прямой эфир с красной дорожки. Чимин выходил из лимузина — в чёрном костюме с открытой шеей, без галстука, с лёгкой небрежностью, которая сводила с ума. Он улыбался фотографам, но Юнги знал: эта улыбка не для них. Чимин искал его глазами даже сквозь объективы. — Ты готов? — спросил менеджер, заглядывая в дверь. — Твой выход через пять минут. И помни: никаких лишних взглядов в сторону Пак Чимина. Интернет и так кипит после того инцидента на съёмках. Юнги не ответил. Он просто вышел в коридор и направился к выходу. Красная дорожка была пыткой. Вспышки, вопросы, выкрики: «Юнги, как вам работалось с Чимином?», «Правда ли, что между вами что-то было?», «Как чувствует себя Чимин после травмы?» Он отвечал заученными фразами, ни разу не обернувшись. Но когда они оказались в зале, Юнги понял, что не сможет сидеть на месте. Их места оказались в одном ряду — через два кресла друг от друга. Этого расстояния было достаточно, чтобы сойти с ума. Чимин украдкой бросал на него взгляды. Юнги сжимал подлокотник так, что костяшки белели. Церемония тянулась бесконечно. Вручали сценарии, операторскую работу, лучшую мужскую роль второго плана. Потом ведущий объявил: — И наконец — главная награда вечера. Лучший драматический сериал года. Победитель — «Крыша над бездной». Зал взорвался аплодисментами. Юнги не помнил, как оказался на сцене. Рядом стоял Чимин — так близко, что Юнги чувствовал запах его духов. Режиссёр Минхо что-то говорил в микрофон, продюсеры плакали. Потом микрофон передали Чимину. — Я хочу поблагодарить… — голос Чимина дрогнул, и он на секунду замолчал. — Я хочу поблагодарить человека, который каждый день на съёмках заставлял меня быть лучше. Который… — он посмотрел прямо на Юнги. — Который спас мне жизнь в прямом смысле слова. Юнги… спасибо, что не дал мне упасть. В переносном и буквальном смысле. Зал ахнул. Кто-то захлопал. Юнги чувствовал, как тысяча взглядов впивается в него, но не мог отвести глаз от Чимина. Микрофон перешёл к нему. — Чимин… — он выдохнул. — Вы сказали, что я спас вас. Но вы не знаете главного: вы спасли меня задолго до того, как мы встретились на этой крыше. Помреж за кулисами побелел. Менеджеры хватались за головы. А Юнги всё смотрел на Чимина и улыбался. Церемония закончилась через час. Фуршет, интервью, селфи с фанатами, всё это было фальшивым фоном. Юнги ждал. Он знал, что Чимин тоже ждёт. Они встретились в коридоре за кулисами. Там, где не было камер. — Ты с ума сошёл? — прошептал Чимин, хватая его за лацкан пиджака. — Твои слова на сцене… нас расшифруют. Липсинки выложат в сеть через час. Ты понимаешь, что ты сделал? — Понимаю. — Юнги взял его за запястье. — Я сказал правду. Впервые за всю карьеру. — Юнги… — Не здесь. — Юнги оглянулся. — Идём. Он потянул Чимина за собой мимо охраны, мимо официантов с шампанским, мимо удивлённых взглядов. Они влетели в мужской туалет в дальней части здания. Юнги щёлкнул замком. — Ты запер дверь? — Чимин оглянулся. — Здесь же никого нет, зачем… Юнги не дал ему договорить. Он прижал Чимина к стене резко и жадно, вкладывая в этот жест все полгода молчания, все украденные минуты, все «мы просто друзья» в интервью. Чимин ахнул, но тут же ответил — вцепился в его плечи, притянул ближе, запустил пальцы в волосы. Поцелуй был не нежным. Не осторожным. Это был поцелуй людей, которые устали ждать. — Чёрт… — выдохнул Чимин в губы Юнги. — Ты меня убьёшь. Нас увидят. — Не увидят. — Юнги провёл языком по его нижней губе, заставляя Чимина запрокинуть голову. — Я проверил. Ни камер, ни людей. — А запах? Ты думаешь, никто не почувствует на мне твой одеколон? — Чимин говорил, но не отстранялся. Его пальцы уже расстёгивали верхнюю пуговицу рубашки Юнги. — Скажешь, что пролил шампанское. — Идиот. — Чимин рассмеялся прямо в поцелуй. — Ты идиот, Мин Юнги. Мы только что получили главную награду в стране, а ты тискаешь меня в туалете. — А где ещё? — Юнги отстранился на миллиметр, глядя в его глаза. — На сцене? При всех? Я готов, если ты не против. — Ты с ума сошёл. — Давно… Чимин опустил голову ему на плечо. — Я тоже пропал. Юнги обнял его — крепко, почти до боли. — Выходи за меня. Чимин замер. — Что? — Ты слышал. — Юнги говорил тихо, но твёрдо. — Я не хочу больше прятаться. Не хочу украдкой целовать тебя в туалетах. Я хочу просыпаться с тобой, завтракать и ходить по магазинам. Я хочу, чтобы весь мир знал: этот человек — мой. Чимин поднял голову. В его глазах блестели слёзы — не от боли, от счастья. — Ты серьёзно? Прямо сейчас? В туалете после церемонии? — А что, не романтично? — Юнги усмехнулся. — Могу повторить на крыше. Но там холодно. Чимин рассмеялся — громко, по-настоящему, так, что эхо разнеслось по кафельным стенам. — Я подумаю. А сейчас… — он потянул Юнги за галстук. — Сейчас поцелуй меня так, чтобы я забыл, как меня зовут. Через пять минут у нас интервью, и я хочу выглядеть счастливым. Не «актёрски счастливым». Настоящим. Юнги повиновался. Когда они вышли из туалета через двадцать минут, у Чимина была сбита прическа, а у Юнги — расстёгнута вторая пуговица рубашки. Менеджеры встретили их паникой, но Чимин лишь улыбнулся: — Всё в порядке. Мы просто праздновали награду. — В туалете? — не поверил менеджер. — Сами сказали — никаких лишних взглядов на публике. — Юнги пожал плечами. — Мы послушные актёры. Они сели в машину. Чимин взял Юнги за руку — там, где никто не видел. — Ты правда сделаешь это? — тихо спросил он. — Скажешь всем? — Я уже сказал. На сцене. Ты просто не расслышал. — Юнги переплёл их пальцы. — «Вы спасли меня задолго до того, как мы встретились на этой крыше». Это не было речью про персонажа, Чимин. Это было про нас. Чимин молчал. А потом наклонился и поцеловал Юнги — прямо в машине, не боясь, что кто-то увидит через тонированные стёкла. — Тогда… — прошептал он. — Тогда пусть завтра все газеты пишут, что хотят. Мы больше не будем прятаться. Юнги улыбнулся. — Никогда больше не будем. Машина выехала со стоянки, оставляя позади огни церемонии. Впереди их ждал скандал. Иски от агентств. Штрафы. Миллионы комментариев. Но сейчас, в этой машине, держась за руки, они оба знали: это стоило того.