Порыв

Сколько нужно сделать бесполезных порывов? Сколько нужно пепла, чтоб замерзла земля? Я задаю себе этот вопрос, стоя в отделе замороженных полуфабрикатов супермаркета. Яркие, кричащие упаковки. Улыбающиеся куриные грудки в термоусадочной пленке. Пироги с идеальным, как из учебника по геометрии, румянцем. Холодильные витрины гудят низким, ровным гулом, который я ощущаю не ушами, а костями. Это звук цивилизации. Звук комфортной, предсказуемой смерти. Меня зовут Логан. Или не зовут. Имя – это первая одежда, которую с тебя снимают, когда решают добраться до сути. На острове у меня был номер. С-17. Как у спортивной майки или у образца в лаборатории. Второе было ближе к истине. Остров не имел названия. На картах его, наверное, не было. Его называли "Садом". Иронично, да? Место, где люди должны были переродиться, очиститься от скверны современного мира через возвращение к первобытным условиям и… добровольно-принудительному участию в экспериментах доктора Морриса. Доктор Моррис был тем, кто верил, что человечество можно улучшить, отсекая слабость. Его метод был прост: поместить группу "добровольцев" – банкиров, учителей, домохозяек, пару уголовников для остроты ощущений – в условия, где еды и ресурсов меньше, чем людей, и наблюдать. Наблюдать, как рассыпается их мораль, их социальные договоренности, их личность. Я пробыл там три года. Хотя, кто считал? Время там измерялось не днями и ночами, а промежутками между пайками, всплесками адреналина и количеством испражнений. Цивилизация – это всего лишь тонкий слой лака поверх зоопарка. Доктор Моррис просто убрал вольеры Я вернулся. Меня "спасли". Какая-то инспекция, чье-то предательство. Неважно. Мне дали новую личность, небольшую сумму денег и отправили в этот мир. Моя квартира – это стерильная коробка с мебелью из прессованного дерева и ткани, которая не впитывает запахи. Я купил ее всю сразу, по каталогу. "Набор для одинокого человека, начинающего жизнь с чистого листа". В нем было все: диван, который принимает три позы, стол на одну персону, микроволновка и набор столовых приборов из нержавеющей стали, которые не тупятся. Ничего лишнего. Никаких острых углов. Проблема в том, что я разучился жить среди людей, которые не видели, как их сосед по палатке, мистер Хендерсон, бывший бухгалтер, режет другого соседа, миссис Гарсию, за банку тушенки с истекшим сроком годности. А потом плачет над ее телом, вытирая слезы окровавленными руками. Я пытаюсь. Делаю эти бесполезные порывы. Порыв первый: Социальное взаимодействие. Мой "куратор", женщина по имени Синтия с лицом, которое слишком часто улыбалось на тренингах по личностному росту, настояла, чтобы я посетил группу поддержки. "Для реинтеграции". Группа собиралась в большой комнате офисного здания. Пахло старыми коврами и отчаянием. Люди по кругу делились своими травмами. Развод. Потеря работы. Фобии. Подошла моя очередь. - Меня зовут Логан,– сказал я. – И я… испытываю трудности с доверием. Все кивали с понимающими лицами. - Например,вчера я видел, как мой почтальон несет тяжелую сумку. Моим первым импульсом было не предложить помощь, а оценить, сколько калорий содержится в его мышечной массе, и насколько он будет устойчив к дизентерии в случае длительного голодания. Тишина.Только гул холодильника из соседней комнаты. - Это шутка? – спросила Синтия, ее улыбка стала напряженной. - Нет,– ответил я. – Это объективная оценка ресурса. На острове мы бы его съели в первую же голодную неделю. У него мало жира, но хорошая мышечная масса. Солидный белок. Группа поддержки больше не хотела меня поддерживать Порыв второй: Романтика. Синтия, не теряя оптимизма, зарегистрировала меня на сайте знакомств. - Просто попробуй пообщаться, Логан! Люди не так страшны. Мой профиль был лаконичен: "Ценю тишину и порядок. Ищу адекватного партнера для симбиоза". Мне написала женщина по имени Сара.Ее профиль пестрел смайликами и словами "приключения", "путешествия", "спонтанность". Мы встретились в кофейне. Она говорила о своей работе в маркетинге, о том, как сложно было найти платье для свадьбы подруги, о своей собаке, породы корги. Я слушал и анализировал. Ее речь – это набор социальных ритуалов, маскирующих базовые инстинкты: поиск статуса, партнера, безопасности. Ее улыбка – оскал, демонстрирующий неагрессивные намерения. Ее платье – брачная раскраска. - А ты много путешествовал? – спросила она, допивая латте с кокосовым сиропом. - Да,– сказал я. – Был в одном месте. Климат был влажный, ресурсы ограничены. Постоянная угроза со стороны местных… жителей. - О,как экзотично! Где же это? - Я подписал договор о неразглашении. – ответил я. Она засмеялась. - Загадочный! А что ты любишь больше всего на свете? Я посмотрел на нее. На ее чистую, ухоженную кожу. На глаза, которые не видели, как голод делает человеческое мясо вкуснее, чем любая еда в этом проклятом кофешопе. - Предсказуемость,– сказал я. – И консервы. Консервы никогда тебя не предадут. У них длительный срок хранения, и ты всегда знаешь, что внутри. Сара посмотрела на меня так,как смотрят на насекомое, которое заползло не в тот муравейник. Она ушла, сославшись на внезапную головную боль. Вероятность головной боли после контакта со мной – 87%. Порыв третий: Бытовой комфорт. Я пытаюсь наслаждаться мелочами. Как говорят в моих новых папках с реабилитационными материалами – находить радость в простом. Сегодня я решил принять ванну. Не душ, где все функционально и быстро, а именно ванну. Ритуал расслабления. Я напустил горячей воды, добавил соль с запахом "хвойного леса", который пахнет как химическая атака на обонятельные рецепторы. Я лег. Горячая вода обожгла кожу. Хорошая боль. Напоминание, что ты еще жив. Я закрыл глаза. И сразу же увидел его. Доктора Морриса. Он не был злодеем из комиксов. Он был худым, лысеющим мужчиной в очках, который смотрел на нас не с ненавистью, а с научным любопытством. Как на муравьев под стеклом. - С-17, – говорил он мне во время одного из сеансов, – вы интересный экземпляр. Вы не боретесь за лидерство. Вы не проявляете излишней агрессии. Вы наблюдаете. Вы – катализатор. Вы позволяете другим проявлять их истинную сущность, просто находясь рядом. В ванной я попытался расслабиться, но мое тело помнило другое. Оно помнило холодную грязь, по которой ползали насекомые. Оно помнило, как сжимался желудок, высасывая энергию из самого себя. Оно помнило вкус коры, которую жевал, чтобы обмануть голод. Я открыл глаза и увидел на кафеле рядом с ванной отпечаток своего пальца. Идеальный, жирный след. Признак жизни. Уязвимости. На острове такой след мог стоить тебе жизни. По нему можно было вычислить твой маршрут, твое укрытие. Я вскочил, выплеснув воду на пол. Схватил чистящее средство "Белый Лебедь" и начал яростно тереть плитку, стирая след, стирая доказательство своего существования. Дыша парами хлора, которые выжигали все внутри, включая память. Потом я сел на мокрый пол, прислонившись к стене, и засмеялся. Тихим, беззвучным смехом, от которого тряслось все тело. Я смеялся над абсурдом. Я, человек, переживший ад, был побежден собственным отпечатком пальца. Доктор Моррис был бы в восторге от этой данных. Мир снаружи пытается навязать мне свою реальность. Реальность, где важно, какой у тебя телефон, насколько белы твои зубы и какую машину ты водишь. Это их способ строить иерархию. Их "Остров". Их эксперимент с другими правилами. Но их правила – это детские сказки. Их борьба – это борьба за место под солнцем в парке развлечений. Моя борьба была за право сделать следующий вдох. Иногда, по ночам, я выхожу на балкон. Моя квартира на четырнадцатом этаже. Внизу течет река огней – машины, люди, жизнь. Они суетятся, целуются, ссорятся, строят планы. Они верят, что их действия имеют значение. Я смотрю на них и чувствую то, что, наверное, чувствовал доктор Моррис, глядя на нас с вышки через бинокль. Отстраненное любопытство. Легкое презрение. И странную, извращенную тоску. Там, на острове, все было просто. Четко. Голод. Холод. Страх. Боль. Выживание. Не было места для сомнений, для этой разъедающей ржавчины души. Ты был животным, и в этом была ужасная, но чистая правда. Здесь же все притворяются. Притворяются счастливыми, притворяются добрыми, притворяются, что смерть – это что-то, что случается с другими, по телевизору. Я возвращаюсь внутрь, в свою стерильную коробку. Открываю холодильник. Свет внутри слепит. Я достаю пачку ветчины, нарезанной идеально тонкими ломтиками. Кладу один ломтик на язык. Он безвкусный. Протеин. Топливо. Я думаю о Сарe, о группе поддержки, о Синтии. Они пытаются вернуть меня в стадо. Но они не понимают: однажды научившись быть волком, ты уже не сможешь снова стать овцой. Ты можешь только носить ее шкуру, и от этого вонять будешь еще сильнее. Сколько нужно сделать бесполезных порывов? Сколько нужно пепла, чтоб замерзла земля? Эти строчки постоянно напевал Доктор Моррис, когда возвращался на остров. И почему-то они засели в мою голову, чтобы я нашел на них ответ Достаточно. Достаточно, чтобы понять, что земля уже замерзла. И этот пепел – я. Я и есть тот самый пепел, холодный, бесполезный и неспособный дать жизнь чему-либо новому. Я – результат эксперимента. Успешного, черт возьми, успешного. И единственный порыв, который у меня остался, – это порыв перестать делать какие-либо порывы вообще. Просто стоять здесь, в свете холодильника, жевать безвкусную ветчину и ждать. Ждать, когда лед внутри окончательно остановит все процессы. Или ждать, когда какой-нибудь новый доктор Моррис снова придет и предложит по-настоящему интересный эксперимент. А до тех пор я буду ходить в супермаркет неподалеку, дышать гулом морозильных ларей и собирать данные для своего личного, негласного отчета о природе человека. Отчета, который никто, кроме меня, никогда не прочтет. И в этом есть своя, извращенная, ироничная правда.