Седьмая печать

Почти целый год ему не дают покоя странные сны, в которых он пригвождён к кресту, а под ногами у него бушуют кипучие реки слёз и вселенской скорби. Хоумлендер из раза в раз видит перед собою ослепительный свет, и не знает ещё, что в тех снах волею высших сил и с их молчаливого благословения с покров срывается первая печать, за которой сокрыто величайшее из когда-либо познанным им благ — быть безразличным ко всему, отбросив, спустя долгие годы притворства, изржавевшую, ставшую давно уже ему не в пору личину Агнца и окончательно обратившись истинным Зверем. Поутру, открывая глаза, Хоумлендер видит всё тот же сон наяву, и не может выбросить преследующие его образы из головы, как бы упорно не пытался. Сны не отступали, напротив, обретали всё более и более осязаемые контуры, постепенно перетекая в предвестия наяву. Человек куда более глупый, лишённый усиленного обоняния и слуха, и не видящий закономерностей прямо под носом, счёл бы их обыкновенной чередой совпадений — но он, Хоумлендер, отчётливо видит между ними связь. Обычный смертный поостерегся бы, но он, Хоумлендер, намерен заглянуть в самую суть преобразований, которые уже сейчас меняют будничное до неузнаваемости. Оказавшись на перепутье, Хоумлендер чувствует, что его взору открывается новый, неведомый доселе изгиб движущейся с самого начала времён спирали. Закаты горят ярко-красной киноварью, и, поднимаясь в небо над Башней Vought, Хоумлендер замечает, как птицы без всяких на то причин теряют ориентиры и врезаются в стёкла, будто бы разучившись держаться в воздухе. Различает неуловимые для людского уха вибрации — как сквозь шум автострад протяжно гудит сама земля. Слышит, как посреди бела дня в коридорах пропадает эхо от его шагов — будто что-то неумолимое, как само время, по крупицам крадет частичку от него самого сквозь образовавшуюсь в пространстве прореху. Голоса окружающих превращаются в дребезжащие, прерывающиеся радиопомехи — предсмертные хрипы. Почти физически, как иголки под ногтями, он ощущает, как на приборах и аппаратуре всё чаще сбоят навигаторы, а часы, стоит ему лишь перевести на них взгляд, всегда замирают на ровных числах. …Пацаны схвачены, и рано или поздно Бутчер явится за ними из своего логова — стоит лишь выждать момент, чтобы расправиться с заклятым врагом раз и навсегда. Хоумлендер становится тише обычного, и всё глубже уходит в свои мысли, пытаясь найти ответ. Все эти знаки кажутся ему смутно знакомыми, как если бы он слышал о них прежде, или, во всяком случае, о чём-то подобном читал. Словно ведомый высшей волей, он берёт в руки Библию, чего не делал с тех пор, как там, в лаборатории, Фогельбаум пытался вложить в его голову описанные на страницах откровений истины. Теперь он вновь читает эти строки — впитывает в себя все ужасы гонений и кар, которые кажутся ему многократно красноречивее добродетели, расплатой за которую служат лишь страдания. Мученические смерти, раны на теле Христа, знамения, развернувшаяся земля, грядущий День Гнева… пустота, леденящий душу ужас такой силы, что даже у него перехватывает дыхание, и даже он боится неизбежной смерти. Людская природа неизменна, кто бы что ни говорил. На протяжении тысячелетий люди с трепетом ожидали Апокалипсиса, и, несмотря на это, века пускали дарованную им искру разума на то, чтобы уничтожить отведённый им в этой холодной, бесконечно одинокой Вселенной мир и приблизить предсказанный конец своими собственными руками. Кто был более благостен, чем Иисус, и кто страдал больше, расплачиваясь за грехи людей? Но даже он был предан, и потому Хоумлендер задаётся закономерным вопросом — нет ли предателей вокруг него самого? Его мучает паранойя, и кажется, он точно знает, от кого ждать ножа в спину: первые подозрения застали врасплох Сестру Сейдж. Он запер её под надёжной охраной в тюремном блоке внизу Башни — ей делают лоботомию каждый день, заставляя вертеться, словно старую пластинку, на одном неизменном кругу Ада. Хоумлендер знает — ещё рано убивать её. Пока она под пытками не выведет для него идеальную формулу V1, он позволит её мозгу восстанавливаться, а когда она станет не нужна, то просто избавиться от неё. В конце-концов, должен же умнейший человек на Земле выполнить свой последний долг — послужить его возвышению в полной мере. Хоумлендер подолгу стоит у расположенной вертикально, на манер египетского саркофага, капсулы криосна, что сдерживает внутри Солдатика, этого бога из машины почти столетней давности. Он глядит на своего неподвижного отца, которого он никогда не разбудит, потому что никогда не простит ему его слов, и потому что втайне боится его карающей длани. Во взгляде Хоумлендера мешаются и горечь, и злость, и мрачный, безжалостный триумф. Он смотрит на Солдатика, как на вещь. Как на трофей. Так, как учёные некогда бесстрасно, не вмешиваясь, наблюдали за ним самим, и никакого отца и в помине не было рядом, чтобы защитить своё дитя и вытащить из этого кошмара, прервать тянушиеся с самых первых дней череду бесконечных тестов на выносливость… Хоумлендер оставляет отца в своей спальне — предельно, извращённо близко к самому краю постели, будто бы говоря — смотри, вот он я, твоя плоть и кровь, которая не знала твоей заботы. Смотри на меня сейчас, сквозь закрытые веки, и знай, что тебе от меня теперь никуда не деться. …Кэлхун, эта жалкая марионетка, очевидно, не может удержать в своих руках власть, не может справится с данными ему полномочиями — государственный аппарат превращается в его руках в гигансткий, неповоротливый корабль, который он на полном ходу ведёт прямо на скрытые в тумане скалы. Один за другим развязываются новые мировые конфликты, как непрочно закреплённые узлы, как чьи-то живые жилы, до сих пор держащие хрупкую планету в космосе. Неравные силы схлестнулись, словно волны в океане, но Хоумлендер остаётся кататонически безразличным, подчас, впрочем, прикладывая к разростающемуся хаосу руку — мягко, снисходительно, как если бы гладил преданное животное. Всё идёт так, как и должно, и он лишь помогает осуществить неизбежное. Ни в чём из этого нет его истинной вины, ибо для Хоумлендера очевидно, что сдерживающие новый этап печати всё равно неизбежно падут, с его участием или без — так пусть же это случится поскорее. Стремительно ломаются вторая, третья и четвёртая печати — великие войны, голод и эпидемии. Его не тронет ни горе, ни болезни — он один останется незыблем. Ось, на которой держалось мироздание, переламывается пополам: система глобального управления, закон, геополитическая конфигурация — весь строившийся не одним поколением порядок разбивается вдребезги, а тех, кто бросает ему вызов, выбирая идти по осколкам, Хоумлендер находит по пахнущему железом, тянущемуся витиеватой рдяной лентой следу. Он появляется в Овальном кабинете бесшумной, смертоносной тенью — на этот раз от скуки. Президент заискивающе что-то лепечет, но Хоумлендер даже не обращает на это внимания. Вместо этого ему бросается в глаза то, как у Кэлхуна дёргается на шее жилка и как он, в попытках объясниться, обливается потом. Досадливое раздражение мгновенно трансформируется в два алых луча — и вот бывший президент сползает с кресла с разможжённой головой, пачкая дорогую обивку остатками серого вещества; очередной труп, хоть и высокопоставленный. Белый дом нем. ООН и НАТО — глухи. Хоумлендер не беспокоится, если люди вдруг будут перешёптываться, вполголоса задавая вопросы: плевать. В мире, где всё горит, никто не станет подвергать себя ещё большему риску. …он встречается вдали от безумствующего города с Райаном — последнему оплоту его же растерзанной человечности, последнему, кого ему ещё хоть немного жаль. Райан вытянулся, окреп, черты лица заострились, и ничто не выдавало в нём больше маленького, испуганного мальчика, которого Хоумлендер впервые увидел на пороге дома Бекки. Но… Райан всё же ещё ребёнок. Озлобленный, напуганный ребёнок. Его ребёнок. Его же юное отражение, уверенное, что силы его кулаков и лазеров из его глаз хватит, чтоб сокрушить свинцовую стену, пробить бронированную кожу Хоумлендера, пустить кровь родному отцу… но ловкость не убережёт Райана от его рук, способных разорвать напополам, не спасёт от его ярости — и Райану приходится слушать. Они долго глядят друг другу в глаза, и Хоумлендер говорит о том, что его сын волен идти куда угодно, но ему б хотелось, чтобы он остался с ним рядом. Он обещает ему V1 и бессмертие у его золотого престола — или, по крайней мере, безопасный бункер, способный оградить мальчишку от радиации, или криокамеру, в которой Райан тоже будет в безопасности, но, что ещё более важно, в блаженном неведении. Хоумлендер даёт ему время на раздумие — последний шанс — и в глубине души надеется, что с сыном у него больше общего, чем можно было бы ожидать. Если ответ будет отрицательным, предупреждает Хоумлендер, то так тому и быть. Единственная альтернатива — смерть, от случайного взрыва, природного катаклизма или его же удара. Хоумлендер сам стать готов Сатурном, пожирающим собственных детей — свою неверную паству, глядящую на него с телеэкранов с благоговением и страхом — и начать может прямо сейчас, с этого упрямого мальчишки, так похожего на него напряжённой, сжатой челюстью и ледяным взглядом. Он собирает последователей из числа неиболее сильных, лояльных ему менталиков, отделив зёрна от плевел. Пятая печать срывается тогда, когда он публично объявляет о казни Хьюи Кэмпбелла и остальных Пацанов. Он встречается с Уильямом Бутчером и его шайкой в лагере свободы. Убивает всех, не тратя времени на длинные речи и обмен колкостями — а Бутчеру лично перегрызает горло в ожесточённой битве. Он устраивает бойню: его же лицо смотрит на Хоумлендера с форменных футболок на трупах, и, как ему на секунду мерещится, кривит губы в зловещей, победной ухмылке. Зажигалка единственная, кто приходит к нему без принуждения. Она не боится, и готова скрасить его одиночество. Хоумлендер уже не нуждается в этом так отчаянно, но позволяет ей быть рядом, принимая принадлежащую ему по праву заботу — просто дожидается своего часа, как змей, затаившийся на время, необходимое ему, чтобы сбросить старую кожу. Он изучает её взглядом, будто только сейчас впервые по-настоящему разглядев — угасающую, без неизменно сопровождающей её ранее мишуры, без кричащего костюма и привычного макияжа. Препараты, которыми она так и не перестала травиться, выполнили ожидаемую задачу — щёки Зажигалки ввалились, она осунулась, а круги под глазами добавили ей возраста; высокий голос стал тихим, едва различимым шёпотом. Она не проживёт долго. Она уже не может ни сожалеть, ни сопротивляться, построив напоследок в своём разуме полную пронзительной нежности иллюзию как последнюю возможность не задохнуться от пропахшего гарью безумия. …шум Нью-Йорка смолкает, погрузившись в оцепеневшее молчание, несомненное предчувствие скорой трагедии. Он пытается найти тепло и успокоение у её груди, хотя кожа Зажигалки и кажется постоянно холодной из-за плохой циркуляции крови. Она не покинет его, не уйдет. Она знает, что должна умереть, и выбирает сделать это, причастной к чему-то великим и грандиозным, лишь бы не чувствовать себя ненужной; увидеть своими глазами чёрную дыру прежде, чем оказаться навсегда ею же поглощённой. Если бы потребовалось, Зажигалка наверняка бы вскрыла себе вены, позволяя ему напится крови из её запястий ровно с той же материнской невозмутимостью, с которой отдавала ему своё молоко. Стены здания, мерно сжимаясь, нестерпимо давят на него, словно узкая, тёплая утроба. Прямо сейчас, устроив голову на коленях Зажигалки, и засыпая, наслаждаясь долгожданным безмолвием и тем, как она гладит его по волосам, Хоумлендеру думается, что, открыв глаза, он проснётся не здесь. Он придёт в себя в объятиях у Мэдлин после очередного загруженного понедельника, наполненного долгими интервью, съёмкой рекламных роликов и очередной порцией фотосессий — и ничего, ничего из произошедшего после никогда не происходило ни в одной из ветвящихся раскидистой древесной кроной реальностей. — Я чувствую себя Девой Марией, когда кормлю тебя, — негромко произносит Зажигалка. Улыбается бледными губами — ласково, но бесконечно печально, и смотрит не просто ему в глаза, а будто бы куда-то сквозь. — Я всегда знал, что я особенный, — говорит он, прижимая её стылые пальцы к своим губам. — Я это знал. Я страдал, я перенёс столько тягот, и не мог понять, почему… — Я всегда это видела. Он прижимается к ней сильнее, почти с благодарностью, будто бы прощаясь. Она дошла до той точки, в которой, пожалуй, не пережила бы его смерти — и то, что он стал, вопреки всему, настолько всесильным и грозным, что смог попрать саму Смерть, приносит ей странное, обречённое удовлетворение. Ему не страшны ни старость, ни вирусы, ни грохот далёких выстрелов — вместо молока его питает теперь сыворотка V1. В один из дней Зажигалка, зайдясь кашлем, падает навзничь посреди холла и больше не встаёт. Хоумлендер никогда не чувствовал физического недомогания обычного человека, но мог предположить, что эффект от введённой вовнутрь сыворотки V1 схож с тем, какой оказывает переливание в страдающего анемией больного свежей крови. Он ощущает себя сорвавшимся с цепи и идущий на запах свежей раны псом, которого безуспешно пытались сделать послушным, огревая палкой по хребту — но только до того, как он показал зубы. V1 дал ему подчерпнуть лишь часть новообретённых сил — остальные же открылись ему лишь после отречения от всего, что он когда-либо имел. Копотью и кровью скрепляется порождённый им Завет. Хоумлендер сам свершит Страшный Суд и сам покарает тех, кто осмелится оспорить его могущество или предпримет попытку низвергнуть его. «Теперь я стал Смертью, разрушителем миров» — так, кажется, говорил на чёрно-белой плёнке тот хмурый физик, чьим изобретением стала атомная бомба? Почва содрогается землетрясаниями, словно конвульсивными рыданиями, что знаменует собою слом шестой печати — изуродованный ландшафт больше не в силах сростись снова. Наступает затмение, и солнца не видно долго-долго — а потом, стоит ему появится, как в раскалённом добела, наэлектрисованном воздухе в нос бьёт резкий запах озона. Похоже, будто даже пришитые к небосводу звёзды в скором времени должны будут обрушиться на Землю уничтожающим градом. В тотальной тьме отключенных электрических сетей светятся багровым лишь его глаза, когда он возвышается над городом — и весь город умещается на его ладони. Закрываются оставшиеся границы и аэропорты, и все замедлившиеся до этого момента процессы приближаются к критической отметке. Солдаты бросают оружие, разбегаясь. Под его тепловым зрением плавится мост «Золотые ворота», подкашивается кажущаяся стойкой Статуя Свободы, не остается и следа от белоснежного некогда Капитолия… Он поднимется выше. Гаснут неоновые огни мегаполисов — Токио, Лондона, Шанхая, Дели — будто по неосторожности задутые в храме свечи. Сыпятся, как карточные домики, небоскрёбы, растрескиваются континенты и материки, и теперь, с высоты, практически невозможно понять, где была раньше Европа, а где Азия. Там, из стратосферы, куда не долетает человеческий плач, он неторопливо наблюдает за тем, как дрожат горы и пылают, кажется, даже синие моря — и это отзывается в его теле сладостным, будоражащим покалыванием. Всё исчезает, падая, как вереница домино, стирается не сложнее, чем ненужные карандашные пометки с почти завершённого чертежа; и, глядя на это, из его тела тоже уходит всякая тяжесть. Со скрипом вращаются шестерёнки, делая последние обороты, и сама материя мира с оглушительным звуком рвётся в какой-то момент напополам. Ядерная волна — необузданная, страшная сила, наконец находит выход, стирая всё на своём пути, летят боеголовки, и Уроборос, облачённый в стальную чешую, сам кусает себя за хвост. Он — единственный человек в небе, Антихрист и Господь в одном лице. Вся история человечества была лишь затяжной агонией от начала и до конца, и он, Хоумлендер, милосердно смоет эту кровь с лица Земли всё той же кровью, оставив после себя серое от пепла, но совершенное в своей отрешённой апатичности ничто. Ни хорошего, ни плохого — всё закончится тем же, чем и началось — не будет ничего, кроме тишины и темноты. Его удел — не земля молока и мёда, и не цветущий Эдемский сад, но просторный, непроницаемый сад камней, где больше ничего не сможет причинить ему боли. И он взлетает так высоко, как никогда до этого — он абсолютно свободен. Хоумлендер поднимается всё выше и выше, без страха, что жар небесного светила опалит его, заставив рухнуть в бездну — это теперь не имеет значения, ибо весь мир — эта планета, Солнечная система, эта Вселенная — весь этот мир стал в одночасье слишком мал и тесен для него — именно там, за его пределами, продолжится его вечное бессмертие. Сорванная седьмая печать не падает вниз, замирая где-то в невесомости космического пространства, и тишина нарушается оглушительным воплем — то был крик семи ангельских труб.