Печенье для соседа

Лена открыла глаза и первым делом поняла, что хочет есть. Не так, чтобы «ой, неплохо бы позавтракать», а по-настоящему — сосущая пустота под ложечкой, слабость в коленях и чёткое понимание, что без еды она сейчас не встанет. На тумбочке лежала вчерашняя пачка овсяного печенья. Лена дотянулась, не поднимая головы, вытряхнула остатки в рот, прожевала, не открывая глаз, и только после этого села на кровати. Кровать жалобно скрипнула. Она и сама скрипнула — от напряжения. Перевалилась на край, поставила ступни на пол, посидела минуту, привыкая к вертикальному положению. Её живот — круглый, высокий, мягкий — лежал на коленях, придавливая бёдра. Груди тяжело свисали вниз, натягивая старую футболку. Лена потрогала свой второй подбородок — на месте. Утро начиналось обычно. Она встала, кряхтя, и побрела на кухню. Квартира была ещё пустой — она переехала три дня назад, и коробки стояли везде, куда ни плюнь. Но кухня была готова: плита, холодильник, стол, духовка. Лена открыла холодильник, пошевелила ноздрями и достала яйца, масло, молоко. Печенье — это хорошо, но печенье — это не завтрак. Она готовила быстро и с удовольствием, напевая себе под нос. Мука летела на фартук, масло шипело на сковороде, и через двадцать минут на столе уже стояла гора сырников со сметаной. Лена съела пять штук, запила сладким чаем, съела шестую и только тогда почувствовала, что может жить дальше. Она посмотрела на часы. Десять утра. Работа (она иллюстратор, фриланс) подождёт. Сначала — разобрать хотя бы одну коробку. Она взялась за кухонную утварь. Тарелки, кастрюли, формы для выпечки — всё это нужно было расставить по шкафам. Проблема была в том, что верхние полки находились выше её вытянутой руки. Лена вставала на цыпочки, её живот упирался в столешницу, груди тряслись под футболкой, и она всё равно не доставала. — Чёрт, — сказала она, глядя на коробку с формами для кексов, которую поставила на самый верх. — Чёрт, чёрт, чёрт. Она спрыгнула с табуретки, тяжело приземлившись на пятки. Пол под ней вздрогнул. Лена постояла, отдышалась и решила, что без посторонней помощи не обойтись. В коридоре она накинула халат — поверх футболки и домашних штанов, потому что выходить в таком виде к соседям было стрёмно. Халат был синий, махровый, великоватый, но на груди всё равно расходился. Лена затянула пояс потуже, пригладила волосы и вышла на лестничную клетку. Квартира напротив — 47-я. Там, кажется, живёт какой-то мужик. Она видела его один раз, когда выносила мусор: высокий, худой, в очках, с лицом человека, который не высыпается уже лет десять. Он тогда кивнул ей, она кивнула в ответ. Всё. Лена нажала на звонок. Дверь открылась не сразу. Сначала она услышала шаги — тяжёлые, неспешные. Потом щёлкнул замок, и на пороге появился тот самый мужик. В спортивных штанах, растянутой футболке и с кружкой в руке. — Здравствуйте, — сказала Лена бодро. — Я из 56-й. Соседка. У меня к вам просьба. Он молча смотрел на неё. Взгляд — спокойный, немного усталый, но не злой. — Меня Лена зовут. Вы не могли бы помочь мне с полками? Я верхние не достаю. — Она улыбнулась, показывая, что это шутка. — У вас руки длинные, а у меня... — она развела руками, показывая на себя, — другие достоинства. Он молчал ещё секунду, потом отхлебнул кофе и сказал: — Дима. Идёмте. Он зашёл к ней в квартиру без лишних вопросов, снял кроссовки у порога и сразу направился на кухню. — Что нужно достать? — Вон ту коробку, — Лена показала на шкаф. — Может, вы поможете мне расставить всё по уму? Я одна, а вещи тяжёлые. Дима посмотрел на коробку, потом на неё, потом снова на коробку. Кивнул. Подтянул штаны, встал на табуретку и через минуту уже сгружал формы для кексов, противни и силиконовые коврики на стол. — Ты печёшь? — спросил он, разглядывая набор. — Да. Люблю. А что? — Ничего. Редко кто умеет печь сейчас. — Я сама люблю. И другим нравится. Он расставил всё по полкам — Лена только показывала пальцем: «сюда», «туда», «это в нижний ящик». Потом достал из другой коробки набор кастрюль, разложил их по размеру. Лена стояла рядом, подавала ему то, до чего не дотягивалась, и чувствовала себя почти бесполезной. Но приятно было смотреть, как его длинные худые руки ловко управляются с её вещами. — Спасибо огромное, — сказала она, когда всё было закончено. — Я без вас бы до вечера мучилась. — Не за что, — Дима уже направился к выходу, но Лена остановила его. — Стойте. Вы завтракали? — Я пью кофе. — Кофе — это не завтрак. Садитесь. Она усадила его за стол, поставила перед ним тарелку с оставшимися сырниками, сметану, чайник. Дима смотрел на еду так, будто видел её впервые в жизни. — Ешьте, не стесняйтесь, — Лена села напротив, подперев щёку рукой. — Я не кусаюсь. Он взял сырник, откусил, прожевал и закрыл глаза. — Боже, — сказал он тихо. — Что? — Вкусно. Очень. Он съел три штуки подряд, запивая чаем, и Лена смотрела на него с удовольствием. Ей нравилось, когда еду, которую она приготовила, едят с таким выражением лица — будто человек нашёл что-то, что давно искал. — Ты повар? — спросил он вдруг. — Нет. Иллюстратор. А что? — Просто... у тебя талант. — Спасибо. — Лена улыбнулась. — Приходите ещё, я буду печь печенье на выходных. Дима посмотрел на неё поверх очков. Взгляд скользнул по её лицу, по второму подбородку, по халату, который разошёлся на груди, открывая край футболки и глубокую ложбинку между грудями. Он быстро отвёл глаза. — Приду, — сказал он. — Спасибо за завтрак. И ушёл. После того раза Дима стал появляться в её квартире всё чаще. Сначала Лена звала его «по делу»: «у меня кран капает», «полка отвалилась», «розетка искрит». Дима приходил, чинил, получал свою порцию еды и уходил. Потом она перестала придумывать поводы — он просто приходил сам. Стучал в дверь и говорил: «Я к тебе завтракать». Лена смеялась, впускала, усаживала за стол и кормила. Она готовила каждый день что-то новое: оладьи, блинчики, запеканки, сырники, драники. Дима ел молча, с видом человека, который выполняет священный ритуал. А потом помогал мыть посуду и уходил на работу. Лена быстро поняла, что он работает поваром в ресторане. Не говорил, в каком, но пахло от него луком и специями даже после душа. — Ты почему сам себе не готовишь? — спросила она однажды, когда он доедал уже вторую порцию её картофельного супа с грибами. — Лень, — честно ответил Дима. — Я готовлю в ресторане восемь часов. А то и больше. Дома хочется, чтобы кто-то готовил мне. — А я тебе, получается, готовлю. — Ты готовишь лучше, чем я. — Льстишь. — Нет. Проверено. Она не верила, но было приятно. Приятно было смотреть, как он толстеет на глазах — его плоский живот начал округляться, щёки налились, подбородок потерял остроту. Лена однажды погладила его по новому пузику и сказала: — Смотри, я тебя откармливаю. Ещё немного, и ты сам не сможешь достать верхние полки. — Не сможешь — не вопрос, — ответил Дима, не убирая её руку. — Тогда ты будешь доставать, а я сидеть. — Я не достаю, я низкая. — Ты не низкая. Ты — удобная. Она засмеялась, но руку убрала. Что-то в его голосе изменилось — стало тише, глубже. Лена не была готова это обсуждать. Но через неделю случилось то, что всё изменило. Лена решила испечь шоколадное печенье с орехами. Она возилась с тестом, пачкая мукой фартук и лицо, когда поняла, что забыла купить разрыхлитель. Можно было, конечно, обойтись содой, но она хотела идеальную текстуру. Она вытерла руки, пошла к Диме, постучала. — Дим, у тебя есть разрыхлитель? — спросила она, когда он открыл дверь. Он был в одних трениках, без футболки. Худой, но не тощий — жирок уже начал откладываться на боках. Лена заметила это краем глаза, но быстро отвела взгляд. — Разрыхлитель? — переспросил он. — Нет. У меня есть сода, мука, яйца, молоко... но я не пеку. — А я пеку. И я без разрыхлителя как без рук. — Тогда иди сюда, — он отступил в сторону. — У меня есть кофе и печенье магазинное. Не такое вкусное, как твоё, но на один раз сойдёт. Она зашла. Его квартира была полной противоположностью её: чисто, пусто, безлико. Минимум мебели, максимум порядка. Дима усадил её на диван, поставил перед ней чашку кофе и пачку «Юбилейного». — Это убожество, — сказала Лена, разглядывая печенье. — Сплошной сахар и пальмовое масло. — Зато калорийно, — усмехнулся Дима, садясь рядом. Они пили кофе, болтали о пустяках. Дима рассказывал про свою работу — про шеф-повара-тирана, который заставляет переделывать соус по три раза, про посудомойку Витю, который вечно ворует продукты, про то, как вчера принесли тухлую рыбу, и пришлось скандалить с поставщиком. Лена слушала, смеялась, откусывала печенье и морщилась. — Я тебе испеку нормальное, — пообещала она. — Вот завтра же. — Завтра у меня выходной, — сказал Дима. — Могу помочь. Тесто месить. — Ты умеешь месить тесто? — Я повар, Лена. Я умею месить что угодно. Повисла пауза. Лена допила кофе, поставила чашку на стол и вдруг поняла, что сидит к нему очень близко. Их бёдра почти касались. Её бедро — огромное, мягкое, обтянутое домашними шортиками. Его — худое, костлявое. — Ладно, — сказала она вставая. — Завтра в десять. Приходи. Будем печь. Она уже повернулась к выходу, когда Дима схватил её за запястье. Не сильно, но твёрдо. — Лена. — Что? — Можно я тебя поцелую? Она замерла. Сердце забилось где-то в горле. Она смотрела на его лицо — усталое, доброе, с родинкой над губой — и не могла вымолвить ни слова. — Зачем? — спросила она наконец. — Затем, что ты красивая. И пахнешь шоколадом. И я думал об этом последние две недели. Лена не была дурой. Она видела, как он на неё смотрит — когда думает, что она не замечает. Как его взгляд задерживается на её груди, на её бёдрах, на её животе, когда она поворачивается боком. Но она думала, что это просто любопытство. Просто «ничего себе, какая большая». Оказалось — нет. — Целуй, — сказала она, закрывая глаза. Он поцеловал её. Нежно, медленно, неуверенно. Его губы были сухими и тёплыми, и пахли кофе. Лена ответила — открыла рот, впустила его язык, и он вздохнул, прижимая её к себе. Его руки легли ей на талию — точнее, туда, где талия должна была быть. Вместо талии его пальцы утонули в мягком жире на боках. Он не отдёрнул их. Он погладил её там, большими пальцами, и Лена застонала в поцелуй. — Ты как тесто, — шепнул он ей в губы. — Мягкая, тёплая, хочется месить. — Ты странный, — ответила она, но не отстранилась. После того поцелуя они не стали сразу заниматься сексом. Лена отстранилась первой: — Завтра в десять, не опаздывай — и ушла к себе. Спала она плохо, ворочалась, её груди мешали, живот давил, а между ног было влажно и горячо. Она думала о нём — о его длинных пальцах, о том, как они будут трогать её там, где никто не трогал уже два года. Утром она приготовила тесто для печенья — двойную порцию, с шоколадом, орехами и корицей. Дима пришёл ровно в десять, с пакетом молока и бутылкой хорошего рома. — Это для аромата, — сказал он, ставя бутылку на стол. — В печенье ром? — удивилась Лена. — В тесто. Каплю. Будет вкуснее. Они месили тесто вместе. Дима встал за её спиной, накрыл её руки своими, и они вместе вымешивали липкую, тёплую массу. Лена чувствовала его дыхание на своей шее, его грудь прижималась к её спине, и она понимала, что он возбуждён — чувствовала это через его штаны, когда он случайно прижимался к её огромному заду. — Дим, — сказала она, не оборачиваясь. — Ммм? — Ты специально это делаешь? — Что именно? — Трёшься об меня. Он замер. Потом тихо засмеялся. — А если да? — Тогда иди сюда. Она развернулась, обхватила его лицо своими мягкими ладонями и поцеловала. Глубоко, со вкусом, с языком. Дима застонал, прижал её к себе, и его руки скользнули по её спине вниз, на её огромные ягодицы. Он сжал их, и Лена выгнулась, прижимаясь животом к его паху. — Ты слишком одета, — прошептал он. — А ты слишком разговорчивый. Они переместились в спальню. Лена легла на кровать — широкую, новую, которую она купила специально для себя. Дима навис над ней, разглядывая её тело. — Ты правда хочешь этого? — спросила Лена. — Ты видел, какая я? — Я видел. И хочу. Он раздевал её медленно, почти церемониально. Сначала халат, потом футболку — она застряла на груди, и Лене пришлось помочь, приподнявшись. Груди выпали, тяжёлые, с большими бледными сосками. Дима посмотрел на них и провёл пальцем по ареоле. — Какие красивые, — сказал он. — Тяжёлые. Как будто налитые. — Ты говоришь как повар, — усмехнулась Лена. — Я и есть повар. А ты — моё блюдо. Он стянул с неё штаны вместе с трусиками. Лена лежала перед ним голая — огромная, мягкая, с круглым животом, который вздымался и опускался от волнения. Она хотела прикрыться руками, но Дима убрал их. — Не прячься, — сказал он. — Ты — лучшая, что я видел. Он поцеловал её живот. Долго, со вкусом, обводя языком пупок, спускаясь к лобку, поднимаясь к груди. Лена извивалась под ним, её тело было тяжёлым, она не могла двигаться быстро — каждое движение давалось с трудом. Но Диме нравилось. Он брал её медленно, входил пальцами глубоко, и она чувствовала, как её живот колышется в такт его толчкам. — Скажи, что я должна делать, — прошептала она. — Ничего, — ответил он. — Лежи. Я сам. И это был контраст. Днём Лена была хозяйкой — громкой, командной, она решала, что есть, когда есть, как готовить. Но сейчас, в постели, она стала мягкой, податливой, почти беспомощной. Она не управляла — она принимала. Ей нравилось, когда он брал инициативу. Ей нравилось, когда он командовал. — Повернись на бок, — сказал он. Она повернулась — тяжело, живот перекатился, груди плюхнулись на кровать. Дима вошёл сзади, обхватил её живот руками и прижался к ней всем телом. — Ты такая тёплая, — прошептал он. — Как печка. — Я вся горю, — ответила Лена. Она кончила первой — долго, со всхлипами, чувствуя, как все внутри сжимается вокруг него. Дима кончил следом, уткнувшись лицом в её шею. Они лежали потом мокрые, липкие, переплетённые. Лена гладила его по голове и думала: «Как же хорошо. Почему я боялась?» После того дня они стали жить вместе. Не сразу, не официально — но Дима просто перестал уходить к себе. Его вещи постепенно перекочевали в квартиру Лены: сначала зубная щётка, потом сменная футболка, потом ноутбук, потом целый чемодан вещей. Лена не возражала. Ей нравилось, когда он рядом. Нравилось готовить ему, нравилось кормить его, нравилось смотреть, как он толстеет. К концу года Дима набрал почти 10 килограммов — его живот стал мягким и круглым, щёки округлились, он перестал быть «худым соседом» и стал просто «её мужчиной». Однажды она разбирала его вещи, чтобы освободить место в шкафу. Дима был на работе, и Лена осталась одна в квартире. Она аккуратно складывала его футболки, когда из-под стопки книг выпал толстый потрёпанный том. Лена подняла его. Это была старая кулинарная книга — судя по виду, ещё советская, с жёлтыми страницами и пятнами на обложке. Лена открыла её и замерла. Книга была полна пометок. На полях — рецепты, написанные от руки. «Добавить ваниль», «убавить сахар на 50 г», «вместо сметаны — йогурт». А в самом конце — отдельный раздел, озаглавленный «Моё». Лена пролистала. «Печенье шоколадное — идеальное», «Пирог с вишней — как у бабушки», «Сырники — секрет в твороге 9%». Она узнала эти рецепты. Это были её рецепты. Она перечитывала, и слёзы наворачивались на глаза. Дима не просто любил её еду. Он записывал её рецепты. Он хранил их в своей книге, как сокровище. Когда Дима вернулся с работы, Лена сидела на кухне с этой книгой в руках. — Что это? — спросила она, поднимая книгу. Дима побледнел. Потом покраснел. Потом сел напротив неё и уставился в стол. — Ты не должна была это видеть, — сказал он тихо. — Почему? — Потому что это... это странно. — Ты записывал мои рецепты. Ты хранишь их как святыню. Это не странно, это... — Лена не могла подобрать слова. — Это самое милое, что я видела в жизни. Дима поднял на неё глаза. В них был страх — настоящий, детский страх, что его сейчас высмеют. — Я повар, — сказал он. — Я готовлю каждый день. Но я никогда не ел ничего вкуснее, чем твоё печенье. И я хотел запомнить, как ты это делаешь. Чтобы... — он запнулся. — Чтобы если ты когда-нибудь уйдёшь, я мог приготовить это сам. И вспомнить тебя. Лена заплакала. Не тихо, не красиво — громко, всхлипывая, размазывая слёзы по щекам. Её огромное тело сотрясалось от рыданий. — Дурак, — сказала она, вставая и обнимая его. — Какой же ты дурак. Я никуда не уйду. — Откуда ты знаешь? — А ты посмотри на себя, — она отстранилась, показала на его живот. — Ты уже почти такой же толстый, как я. Кому ты нужен, кроме меня? Он засмеялся — облегчённо, счастливо. Прижал её к себе, уткнулся лицом в её огромную грудь и сказал: — Тогда выходи за меня. — Ты с ума сошёл... — Я серьёзно. Лена посмотрела на него — на его добрые глаза, на его округлившиеся щёки, на его живот, который упирался в её живот. И поняла, что хочет этого. Хочет просыпаться рядом с ним каждый день, готовить ему завтрак, кормить его, смотреть, как он толстеет, и толстеть вместе с ним. — Хорошо, — сказала она. — Но сначала — печенье. Тесто уже подошло.

***

По субботам они пекли вместе. Дима замешивал тесто, Лена добавляла специи, они спорили о пропорциях и целовались в перерывах между партиями. Духовка грела кухню, запах ванили и корицы забивался во все щели, и соседи сверху стучали по батарее — то ли жаловались, то ли просили поделиться. Лена сидела на табурете, её огромный живот покоился на коленях, груди лежали на столешнице. Она была в одной футболке Димы — огромной, но на ней всё равно натянутой. Дима стоял у плиты, помешивал глазурь и поглядывал на неё с улыбкой. — Ты знаешь, — сказал он, — я купил новую книгу для рецептов. — И что ты туда запишешь? — Всё, что ты готовишь. Чтобы нашим внукам было что печь. Лена засмеялась — громко, басовито, и её живот заколыхался. — Какие внуки? Мы ещё не поженились даже. — Так давай завтра. — Завтра воскресенье, ЗАГС закрыт. — Тогда в понедельник. — Хорошо, — сказала она. — А сегодня — печенье. Давай сюда глазурь, я хочу попробовать. Дима подошёл к ней, обмакнул палец в глазурь и протянул. Лена облизала его палец медленно, со вкусом, глядя ему в глаза. — Сладко, — сказала она. — Как ты, — ответил он. Он поцеловал её в губы, пахнущие шоколадом, и они так и стояли — обнявшись, большая и уже не такой худой, посреди кухни, где тесто подходило в миске, глазурь застывала на плите, и печенье ждало своего часа. За окном падал снег. В квартире было тепло, сытно и очень, очень вкусно.