Скандал

***

После церемонии Seoul Drama Awards прошло восемь месяцев. Восемь месяцев, в течение которых Юнги и Чимин делали вид, что ничего не изменилось. На людях они были «коллегами», «друзьями», «партнёрами по проекту, который закончился». В интервью они избегали вопросов друг о друге — вежливо, профессионально, с той самой улыбкой, которая стоила им обоим бессонных ночей. Но за закрытыми дверями их жизнь была другой. Чимин перевёз свои вещи в квартиру Юнги через три недели после больницы. Сначала — только зубная щётка и смена белья на случай «если засижусь допоздна». Потом — любимая кофта, которая почему-то осталась на спинке стула и не была возвращена. Потом — ноутбук, потому что «у тебя интернет быстрее». А потом Чимин просто перестал уходить. Юнги не спрашивал. Он проснулся однажды утром и понял: в его шкафу висит двадцать рубашек Чимина, на тумбочке — его зарядка, а в холодильнике — йогурт, который Юнги не покупал, потому что не переносит клубничный вкус. Но Чимин любит. И теперь в этом доме всё было поделено. Кошку, которую они подобрали котенком, крошечный комок чёрной шерсти с зелёными глазами, — назвали «План Б» или Тани. Это была шутка, которая перестала быть шуткой. План А — сохранить всё в тайне до бесконечности. План Б — если провалится План А. Кошка оказалась единственной, кто знал их настоящие имена. Проблемы начались, когда закончились старые проекты и пришло время новых. Юнги подписал контракт на детективный сериал «Тень закона». Там его персонаж — замкнутый, циничный детектив, у которого не было любовной линии. Вернее, была, но короткая и трагичная: его герой терял жену в первой серии и до финала оплакивал её фотографию. Никаких поцелуев. Никаких постельных сцен. Юнги подписался мгновенно — он знал, что не выдержит смотреть, как Чимин целует другого, но сам он целовать никого, кроме Чимина, больше не мог. — Ты трус, — сказал ему Чимин, когда узнал. Они сидели на кухне, кошка спала у Юнги на коленях. — Ты специально выбрал проект без романтики, чтобы не ревновать. А мне что делать? — А что тебе предлагают? — спросил Юнги, хотя уже знал ответ. Знал и боялся его. — Ремейк «Поцелуя после полуночи». Та самая классическая мелодрама, где герои целуются в лифте двенадцать секунд. — Чимин смотрел в кружку с кофе. — Режиссёр сказал, что хочет «ту самую химию, как в «Осколках тишины». Юнги промолчал. Потому что если бы он открыл рот, то сказал бы то, что нельзя забирать обратно: «Ту самую химию ты можешь дать только со мной». — Я не хочу этот проект, — добавил Чимин тихо. — Но у меня нет выбора. Моё агентство уже подписало предварительный контракт. Если я откажусь — штраф, который я не потяну. Им плевать на мои чувства. Им нужны рейтинги. Юнги тогда не ответил. Он просто взял Чимина за руку и сжал так сильно, что у того побелели костяшки. А ночью, когда Чимин уже спал, Юнги долго смотрел в потолок и думал о том, как двенадцать секунд чужого поцелуя могут разбить то, что они строили полтора года.

***

Съёмки «Поцелуя после полуночи» начались в феврале. Чимин уезжал на площадку в шесть утра и возвращался после полуночи — выжатый, молчаливый, пахнущий чужими духами и гримом, который не могли смыть до конца. Юнги не спал. Он ждал. Сначала Чимин пытался шутить: «Сегодня она снова меня гладила по щеке. Я чуть не сказал: извините, у меня аллергия на ваш лосьон». Юнги улыбался, но улыбка не доходила до глаз. Потом Чимин перестал шутить. Он просто приходил, падал на диван и смотрел в одну точку. Юнги садился рядом, молчал, гладил его по голове. Кошка «План Б» терлась о ноги Чимина, будто чувствуя, что ему нужно тепло. — Сегодня мы репетировали сцену в лифте, — сказал Чимин однажды. Голос был пустым. — Режиссёр сказал: «Целуй её так, будто она — твой последний шанс на счастье». Я не мог. Я стоял и смотрел на неё и думал о тебе. О том, как целовал тебя в подсобке. О том, что ты — мой последний шанс на счастье. А не она. Юнги притянул его к себе. Чимин уткнулся носом ему в шею и всхлипнул — коротко, сухо, как будто даже плакать ему было запрещено. — Брось всё, — прошептал Юнги. — Плевать на штрафы. Я заплачу. — Ты не сможешь. Это миллионы. — Продам квартиру. — А где мы будем жить? — Снимем. Уедем отсюда. Начнём новую жизнь. Подальше от этого цирка. Чимин поднял голову. В его глазах была тоска. — Мы не можем убежать, Юнги. Наши лица знает вся страна. Наши имена — в каждом контракте. Нас найдут. И заставят снова играть. Они не ссорились. Ссоры требуют энергии, а у них не было ни грамма лишнего. Они просто существовали — на грани, на пределе, на последнем дыхании. А потом пришёл тизер. Тот самый. Двенадцать секунд, вырезанные как лучший момент. Чимин и актриса Сом в лифте — её пальцы в его волосах, его рука на её талии, их губы в полутора сантиметрах друг от друга. Монтажеры наложили замедление. Добавили музыку. Сделали так, что это выглядело как любовь. Юнги смотрел это в телефоне в своей гримерке на съёмках «Тени закона». Он сидел в одиночестве, в костюме детектива, с бутафорским пистолетом в кобуре, и не мог оторвать взгляд от чужой ладони на затылке Чимина. Чимин рассказывал ему про эти дубли. Рассказывал, что они дублировали сцену семнадцать раз, потому что режиссёр требовал «больше страсти». Что губы Сом пахли клубничным бальзамом, от которого у Чимина кружилась голова — не от привлекательности, а от отвращения. Что после семнадцатого дубля Чимин ушёл в туалет и просидел там полчаса, глядя в одну точку на кафельной плитке. Юнги знал всё это. Но видеть это, было по-другому. Он смотрел на губы Чимина, свои губы, только свои, которые Чимин целовал прошлой ночью, когда они оба не могли уснуть от навалившейся тоски, — и видел, как они почти касаются чужих. В полутора сантиметрах от предательства. Он разбил кружку с кофе. Не специально, просто пальцы перестали слушаться. Осколки впились в ладонь, и Юнги смотрел на кровь, смешанную с кофе, и думал: «Это всё, что я чувствую. Кровь и кофе. Горькое и больное». Ассистентка забежала на шум, ахнула, побежала за аптечкой. Юнги позволил ей замотать ладонь бинтом и сказал: — Передайте режиссёру, что я готов к следующей сцене. Никто не заметил, что у него дрожали руки.

***

Чимин пришёл домой в три ночи. Юнги не спал — сидел на кухне, перед ним стояла холодная кружка чая, кошка спала у него на коленях. В квартире было темно, только свет из окна от уличных фонарей. — Ты смотрел тизер, — сказал Чимин. Это не было вопросом. — Да. — Я могу объяснить. — Не нужно. Я знаю, что это работа. — Юнги не поднял головы. — Я знаю, что ты не хотел. Я знаю, что ты плакал в туалете. Я знаю всё. И всё равно не могу смотреть. Чимин опустился на колени перед ним. Взял его забинтованную ладонь, осторожно, боясь сделать больно. — Что с рукой? — Разбил кружку. Не специально. — Из-за меня? — Из-за себя. Из-за того, что я слабый. Из-за того, что не могу смотреть на твои поцелуи с другими, даже если это понарошку. — Юнги поднял глаза. В них была усталость такой глубины, что Чимин вздрогнул. — Я не справляюсь, Чимин. Я думал, что смогу. Думал, что я сильный, что я актёр, что я понимаю разницу между игрой и реальностью. Но я не понимаю. Или понимаю слишком хорошо. Потому что когда я вижу, как ты целуешь её, я не вижу разницы. Я вижу только то, что твои губы — не мои. Чимин заплакал. Тихо, без звука, как всегда, когда боль была слишком большой для крика. — Я больше не могу, — прошептал он. — Я не могу каждый день уходить на съёмки, где меня заставляют притворяться, что я люблю кого-то другого. Я не могу смотреть на тебя, когда возвращаюсь, и видеть, как ты умираешь внутри, но молчишь, чтобы меня не ранить. Я не могу, Юнги. — Тогда давай уедем. — Куда? — Неважно. — Юнги взял его лицо в ладони, стёр слёзы большими пальцами. — В следующем месяце у нас промотур в Лас-Вегасе. Оба проекта едут на международный рынок. Мы будем там три дня. Три дня без съёмок, без режиссёров, без камер. — С журналистами, — поправила Чимин. — Там будет пресс-конференция. Интервью. Фотосессии. — А ночью? — Юнги смотрел ему прямо в глаза. — Ночью мы будем вдвоём. В городе, где никто нас не знает. Где можно пойти в ресторан, не пряча лица. Где можно держаться за руки на улице и никто не снимет на телефон. Чимин замер. — Ты предлагаешь сбежать? На три дня? — Я предлагаю три дня пожить как нормальные люди. Не как актёры. Не как «звёзды». Как мы. Просто мы. Чимин долго молчал. Потом кивнул.

***

Лас-Вегас встретил их сухим, раскалённым воздухом и бесконечным гулом игровых автоматов. Они прилетели разными рейсами — в целях пиара, чтобы никто не заподозрил. Но в отеле их номера оказались рядом. Смежная дверь. Юнги открыл её в первую же ночь, когда услышал, что Чимин не спит. — Иди ко мне, — сказал он тихо. Чимин перешагнул через порог босиком, в одной футболке. В коридоре отеля горел тусклый свет, но там, за дверью, никто не ходил. Юнги закрыл дверь на щеколду, притянул Чимина к себе и прошептал в макушку: — Здесь нас никто не найдёт. Ни журналисты, ни агенты, никто. — Ты наивный, — сказал Чимин, но обнял в ответ. Первый день промотура был адом. Бесконечные интервью, где их спрашивали про новые проекты, про бывших коллег, про «Осколки тишины» и про то, поддерживают ли они друг друга. Чимин улыбался. Юнги кивал. К вечеру Чимин был выжат. Он сидел в номере Юнги на кровати, сжимая в руках телефон, на котором пришло сообщение от его агента: «Завтра в 10 утра фотосессия с Сом. Готовься». — Я не хочу, — сказал Чимин. — Не ходи. — Не могу. Контракт. Юнги взял у него телефон. Прочитал сообщение. Нажал «удалить». Чимин округлил глаза. — Ты с ума сошёл. — Давно. — Юнги отбросил телефон в сторону. — Идём. Нам нужно выйти. — Куда? Сейчас одиннадцать ночи. — В Лас-Вегасе не бывает «одиннадцати ночи». Это город, который никогда не спит. Так написано в каждом путеводителе. Они вышли из отеля через чёрный ход, где Юнги предварительно договорился с охраной (договорился — громко сказано, он просто сунул двадцатку охраннику и сказал «нам нужно подышать воздухом»). На улице было жарко даже ночью. Огни казино отражались от тротуаров, делая асфальт похожим на зеркало. Чимин шёл рядом, не касаясь. Потому что привык. Потому что страх быть узнанными сидел в подкорке. — Здесь нас никто не знает, — напомнил Юнги. — А если кто-то из туристов из Сеула? — Тогда он увидит двух уставших парней, которые гуляют по Вегасу. И ничего не заподозрит, потому что все звёзды в это время спят в отелях. А мы — не звёзды. Мы просто… мы. Чимин не ответил. Но через минуту его рука скользнула в ладонь Юнги. Пальцы переплелись. И никто не обернулся, не достал телефон, не крикнул «О боже, это же Пак Чимин и Мин Юнги!». Они были просто парнями, которые шли по Лас-Вегас-Стрип, держась за руки. Это было так невероятно, что у Чимина кружилась голова. Или это от жары. Они прошли мимо фонтанов, мимо уличных музыкантов, мимо пьяных компаний, которые пели «What happens in Vegas stays in Vegas». А потом Юнги остановился. — Смотри, — сказал он. Чимин поднял голову и увидел вывеску. Неоновая, кричащая, с пластиковым Элвисом у входа: «Круглосуточная свадьба Элвиса. 24/7. Венчаем с любовью». — Нет, — сказал Чимин. — Нет, Юнги. Ты не серьёзно. — Серьёзней некуда. — Юнги повернулся к нему. Неон освещал его лицо странным розовым светом, делая его похожим на пришельца из другого мира. — Мы здесь. Никто нас не знает. Никто не снимет. Контракты остались в Сеуле. Агенты — в отелях. Мы можем сделать это сейчас. Прямо сейчас. — Ты сошёл с ума. У нас завтра пресс-конференция. У нас фотосессии. У нас… — Заткнись, — мягко сказал Юнги. — Пожалуйста, заткнись и подумай. Ты хочешь этого? Не «хочешь ли ты выйти замуж в часовне с Элвисом». Ты хочешь быть со мной? Настоящим? Без притворства? Без «мы просто коллеги»? Чимин смотрел на него. На его глаза — уставшие, красные от недосыпа, но горящие сейчас так, как они горели только тогда, когда они были вдвоём. На его губы — те самые, которые целовали его в подсобке, когда камера была выключена. — Я хочу, — сказал Чимин. Голос сорвался. — Я так хочу, что у меня внутри всё болит. Но мы не можем. — Можем. — Юнги поцеловал его кончики пальцев. — В Лас-Вегасе можно всё. Даже двум парням из Сеула, которые полтора года прятались от всего мира. Чимин зажмурился. Он чувствовал, как внутри него борются страх и желание. Страх был громче. Но желание — сильнее. — План Б? — спросил он, открывая глаза. — План Б, — кивнул Юнги. — На случай, если План А провалится. Они вошли в часовню. Элвис — толстый, потный, с накладными бакенбардами — встретил их улыбкой. — Пожениться хотите, красавчики? — Хотим, — сказал Юнги. — Без свидетелей. — Без свидетелей нельзя. Это же брак. — Тогда с ними, — Чимин кивнул на двух девушек, которые сидели в углу и пили что-то из пластиковых стаканчиков. Те подняли головы, увидели двух парней в дорогих футболках и заулыбались. — Мы согласны! — крикнула одна. — Мы будем вашими свидетелями! — добавила вторая. Церемония длилась семь минут. Элвис пел «Love Me Tender» под фанеру. Кольца были алюминиевыми — из автомата, с надписью «Vegas Baby». Чимин плакал, когда говорил «да». Юнги — когда надевал кольцо на его палец, то самое, левое кольцо на правой руке, потому что обручальные в Вегасе носят так, как захочется. Девушки снимали на айфоны. — Это для Тиктока, — объяснила одна. — У нас там три подписчика, не бойтесь. — Снимайте, — сказал Юнги. — Снимайте всё. Чимин посмотрел на него с ужасом. — Ты что делаешь? — Перестаю прятаться. Элвис объявил их мужьями. Поцелуй был коротким, Чимин стеснялся девушек, Юнги стеснялся Элвиса. Но когда их губы встретились, Чимин забыл про всё. Запах Юнги, табак, кожа, что-то цитрусовое — смешивался с запахом дешёвого освежителя воздуха из часовни. И это было идеально. Потому что это было их. Девушки сняли их Polaroid. Юнги сунул его в карман и сказал: — Мы выкупаем права на фото. — Да пожалуйста, — засмеялась девушка. — Мы его продадим вам за пять тысяч долларов. — Идёт. — Ты шутишь? — спросил Чимин. — Нет. — Юнги уже доставал бумажник. — Это лучшие пять тысяч, которые я потрачу в своей жизни. Они вышли из часовни за полночь. Неон мигал. Уличные музыканты играли что-то блюзовое. Чимин смотрел на кольцо на своём пальце — дешёвый алюминий, который через неделю оставит зелёный след. И улыбался. — Ты мой муж, — сказал он. — Как это странно звучит. — Как это правильно звучит, — поправил Юнги. — Идём в отель. Завтра у нас скандал. — Почему скандал? — Потому что девушки не продали мне Polaroid. Они взяли предоплату, но сказали, что отправят фото через три дня. А потом, наверное, передумают, или им дадут больше. Или они просто захотят хайпа. Чимин побледнел. — Ты думаешь, они нас сдали? — Я думаю, что у нас есть три дня. Может быть, неделя. Может быть, месяц. Но рано или поздно это выплывет. И когда это произойдёт… — Когда это произойдёт, мы скажем правду, — закончил Чимин. — Впервые за всю нашу карьеру.

***

Лас-Вегас — номер отеля. 3:47 ночи. Дверь закрылась за ними с глухим щелчком. Юнги повернул ключ два раза, накинул цепочку — на всякий случай, хотя весь этаж давно спал. Чимин стоял у кровати, спиной к ночнику, и смотрел на него. В полумраке блестело алюминиевое кольцо на его пальце. — Иди сюда, — сказал Чимин. Не попросил. Сказал. Юнги подошёл. Остановился вплотную. Чимин смотрел снизу вверх — он был на пару сантиметров ниже, но сейчас это не имело значения. Важно было только то, как его зрачки расширились, когда Юнги провёл пальцами по его щеке. — Ты дрожишь, — заметил Юнги. — Я всегда дрожу перед тобой. Ты просто раньше не замечал. — Замечал. Думал, это от холода. — Идиот. Чимин потянул Юнги за край футболки. Ткань поползла вверх. Юнги поднял руки, и футболка упала на пол. Чимин провёл ладонями по его груди — от ключиц до живота, медленно, с нажимом, как будто запоминал каждую линию мышц под пальцами. — Теперь ты, — сказал Юнги. Чимин не стал ждать. Расстегнул пуговицы на своей рубашке — одну, вторую, третью, пока ткань не разошлась до конца. Рубашка соскользнула с плеч и упала на пол поверх футболки Юнги. Чимин остался в одних джинсах — бёдра, талия, шрам на правом плече, тонкая шея. Юнги наклонился и поцеловал этот шрам. Чимин выдохнул — резко, как от удара. Пальцы Юнги скользнули по его животу вверх, нащупали сосок — тот уже был твёрдым. Чимин дёрнулся, когда Юнги провёл по нему большим пальцем. — Чувствительный, — заметил Юнги. — Заткнись. Юнги не заткнулся. Он наклонился ниже и провёл языком по тому же месту влажно и горячо. Чимин закусил губу, но всё равно издал звук — низкий, горловой, тот самый, который Юнги запомнил ещё с подсобки. Чимин откинул голову назад, открывая шею. Юнги воспользовался прошёлся губами по кадыку, по сонной артерии, почувствовал, как пульс бьётся под кожей. — Ложись, — скомандовал Юнги. Они упали на кровать вместе — Чимин на спину, Юнги сверху. Кровать скрипнула. Чимин дёрнул Юнги за ремень нетерпеливо, почти грубо. Пряжка звякнула. Юнги помог расстегнул ширинку, стянул джинсы вместе с бельём одним движением. Чимин сделал то же самое. Теперь они оба были голыми. В комнате было тепло. Кондиционер работал на минимуме, но от их дыхания воздух раскалился. Чимин смотрел на Юнги — на его плечи, на впадину между ключицами, на член, который уже стоял, прижатый к животу Чимина. Юнги смотрел в ответ, на разметавшиеся по подушке волосы Чимина, на его приоткрытые губы, на тёмные соски, на эрекцию, которая упиралась ему в бедро. — Долго смотреть будешь? — спросил Чимин. — Всю жизнь. Чимин рассмеялся коротко и хрипло, и потянул Юнги за шею вниз. Их губы встретились. Поцелуй был глубоким — языки сплелись, Чимин прикусил нижнюю губу Юнги, тот застонал. Чимин скользнул ладонью по спине Юнги ниже, сжал ягодицу, потянул на себя. Их члены соприкоснулись — сухо, горячо, и оба выдохнули одновременно. — Смазка есть? — спросил Юнги, отрываясь от губ Чимина. — В сумке. Карман сбоку. Юнги потянулся к сумке, стоявшей у кровати. Нашарил флакон почти полный, Чимин всегда брал с собой, потому что в отелях никогда не знаешь, что найдёшь в тумбочке. Юнги выдавил смазку на пальцы густую, скользкую. — Повернись, — сказал он. Чимин перевернулся на живот. Подложил подушку под бёдра сам, не спрашивая, потому что они делали это уже сотню раз. Юнги провёл пальцем между его ягодиц. Чимин вздрогнул, но не отстранился. — Начинай, — бросил он через плечо. Юнги вошёл пальцем — один, медленно, до второго сустава. Чимин выдохнул, расслабляясь. Юнги чувствовал, как мышцы сжимаются и отпускают привычно, родно. Второй палец. Чимин тихо застонал, уткнувшись лицом в подушку. — Ещё, — попросил он. Третий палец. Чимин уже тёрся членом, влажные следы оставались на светлой ткани. Юнги растягивал его методично, не торопясь, хотя сам уже был готов член пульсировал, на конце собралась капля смазки, смешанной с предэякулятом. — Хватит, — Чимин повернул голову. Его глаза блестели от возбуждения, от слёз, от того и другого. — Я готов. Давай. Юнги убрал пальцы. Надел презерватив, движение отработанное до автоматизма. Ещё смазки на себя, на Чимина. Потом приставил головку к входу и замер. — Смотри на меня, — попросил он. Чимин перевернулся на спину. Раздвинул ноги — шире, чем обычно. Взгляд был тяжёлым, тёмным, без намёка на игру. — Не останавливайся, — сказал Чимин. — Я хочу чувствовать тебя. Всего. Сегодня. Когда мы вернёмся в Сеул, будет опять больно. А сейчас пусть будет хорошо. Юнги вошёл. Медленно, на полдюйма. Чимин замер, прикусил губу — до крови. Юнги поцеловал его в уголок рта, слизывая капельку. — Всё? — спросил. — Ещё. Юнги вошёл глубже. Чимин выгнулся, вцепился пальцами в простыни. Его член дёрнулся, ударив по животу. Юнги вошёл до конца — и остановился, давая привыкнуть. — Двигайся, — выдохнул Чимин. Юнги начал двигаться. Медленно сначала вытаскивал почти полностью и снова погружался. Чимин стонал, негромко, с закрытым ртом, потому что за стеной могли быть соседи. Юнги ускорился. Кровать заскрипела громче. Ритм сбился, слишком долго ждали, слишком много напряжения скопилось за эти месяцы. Чимин обхватил ногами талию Юнги, притягивая ближе. Юнги вошёл под другим углом, и Чимин вскрикнул громко, забыв про соседей. — Вот здесь, — прошептал он. — Не останавливайся. Пожалуйста. Юнги не останавливался. Он входил резко, глубоко, каждой мышцей чувствуя, как Чимин сжимается вокруг него. Чимин схватил его за плечи — ногти впились в кожу, оставляя полумесяцы следов. Юнги было больно, но эта боль только подстёгивала. — Я сейчас, — выдохнул Чимин. Голос сел, превратился в хрип. — Я сейчас кончу, если ты… ещё… Юнги наклонился и поцеловал его в губы, грязно, не разбирая, попадая языком куда попало. Одной рукой он сжал член Чимина — мокрый, скользкий от смазки и возбуждения. Движения рукой, в такт толчкам. Чимин кончил первым. Без крика просто выдохнул, длинно, почти беззвучно, и его тело свело судорогой. Юнги чувствовал, как пульсирует член внутри Чимина — короткие, ритмичные спазмы. Это добило его. Он кончил через три толчка и глухо застонав, уткнувшись лицом в шею Чимина. Они лежали так несколько минут, потные и липкие, всё ещё соединённые. Юнги чувствовал, как сердце Чимина бьётся о его грудную клетку. Или это его собственное — не разобрать. Юнги вышел. Стянул презерватив, завязал, кинул в сторону — потом уберёт. Чимин не двигался — только смотрел в потолок и тяжело дышал. — Ты как? — спросил Юнги. — Ноги не чувствую, — честно ответил Чимин. — И спину. И всё остальное. — Плохо? — Лучше, чем когда-либо. Чимин повернул голову и улыбнулся, той самой улыбкой, одними глазами. Юнги лёг рядом, притянул его к себе. Чимин уткнулся носом в его ключицу, вдохнул глубоко и жадно. — Пахнет тобой, — сказал он. — Тобой тоже. — Надеюсь, завтра мы не пожалеем. — Не пожалеем, — Юнги поцеловал его в мокрые от пота волосы. — Мы никогда ни о чём не жалели. Кроме вранья. Чимин замолчал. Через минуту он уже спал — выдох ровный, ресницы неподвижны. Юнги смотрел на него, на алюминиевое кольцо на его пальце, на разводы смазки на простынях, на своё собственное отражение в тёмном окне. «Ты мой муж, — подумал он. — Ты мой муж, и я никому тебя не отдам». Он выключил ночник. В комнате стало совсем темно. Где-то за стеной всё ещё гудел Лас-Вегас — но здесь, в этой кровати, был только один город, одна страна, одна жизнь. Их жизнь.

***

Они ошиблись на два дня. Фото всплыло через пять суток. Девушки из Огайо, которые оказались не Тиктокершами с тремя подписчиками, а тревел-блогершами с тридцатью тысячами. Они выложили Polaroid в Instagram с подписью: «Мы стали свидетелями на свадьбе двух парней из Азии. Кажется, они знаменитости? #VegasWedding #LoveWins». За три часа пост набрал миллион просмотров. За шесть часов — узнали лица. За двенадцать — хэштеги #МинЧимин и #VegasWedding возглавили мировые тренды. Юнги и Чимин были в самолёте, когда это случилось. Они летели обратно в Сеул — бизнес-класс, места рядом, их пальцы переплетены под одеялом. Стюардесса принесла шампанское. Чимин пил и смотрел в иллюминатор на облака. — Через три часа наши телефоны взорвутся, — сказал он. — Уже взорвались, — Юнги кивнул на свой телефон, который вибрировал в режиме «не беспокоить» уже четвёртый час подряд. Там было сорок семь пропущенных от агента. Пятнадцать — от директора. Восемь — от режиссёра. И одно — от матери Чимина. — Мама звонила тебе, — сказал Юнги. — И что ты ответил? — Я ответил: «Да, мама, мы поженились». Она сказала: «Ну наконец-то». И повесила трубку. Чимин рассмеялся — громко, так, что пассажиры в соседних креслах обернулись. — Моя мама — лучший человек на земле. — А моя ещё не знает. — Юнги вздохнул. — Но узнает. Как и весь мир. Самолёт приземлился в Сеуле в шесть утра. В здании аэропорта их встречали не фанаты — они ещё не знали, хотя слухи уже ползли по соцсетям, — а агенты. Два перепуганных мужчины в одинаковых серых костюмах. — Что вы наделали? — зашипел агент Юнги. — Вы понимаете, что теперь будет? Расторжение контрактов? Штрафы? Судебные иски? — Понимаем, — сказал Чимин. Взял Юнги за руку. При всех. В зоне прилёта, где уже начали собираться первые пассажиры и где камеры видеонаблюдения снимали каждое их движение. — И нам плевать. Агенты побледнели. — Вы… вы с ума сошли. Прямо сейчас? Здесь? Нас увидят! — Пусть видят, — сказал Юнги. — Мы устали прятаться. Они вышли из зоны прилёта, держась за руки. Их пальцы были переплетены так же, как той ночью в Лас-Вегасе, когда Элвис пел «Love Me Tender». Кольца — дешёвые, алюминиевые — блестели при свете утреннего солнца. Камеры в аэропорту зафиксировали это. Журналисты, которые дежурили у выхода в надежде на сенсацию, получили её в двойном размере. — Пак Чимин! Мин Юнги! Правда ли, что вы поженились в Лас-Вегасе? — закричали они. Чимин остановился. Повернулся к камерам. Улыбнулся — той самой улыбкой, от которой у фанатов замирало сердце, только теперь она была не для фанатов. Она была для Юнги. — Правда, — сказал он. — Мы поженились. Юнги посмотрел на него. И улыбнулся в ответ. — И ни о чём не жалеем, — добавил он. Скандал перед релизом их новых проектов разразился через три часа, когда запись из аэропорта разошлась по всем новостным каналам. «Поцелуй после полуночи» и «Тень закона» должны были выйти через две недели. Продюсеры рвали на себе волосы. Рейтинги взлетели до небес — все хотели увидеть актёра, который бросил карьеру к чертям ради любви. А Юнги и Чимин сидели в своей квартире в Сеуле, пили кофе, гладили кошку «План Б» и смотрели, как их фотография облетает мир. — Нас уволят, — сказал Чимин. — Наймёмся на стройку, — ответил Юнги. — Я никогда не держал в руках молоток. — Я тоже. Но научимся. Главное, что теперь нам не нужно прятаться. Чимин поставил кружку, подошёл к Юнги, сел к нему на колени и поцеловал — долго, медленно, как в тот самый раз в подсобке, когда камера была выключена. Кошка спрыгнула с дивана и ушла на кухню — ей надоело быть третьей лишней. — Ты знаешь, — прошептал Чимин ему в губы, — мы ведь даже не сказали режиссёру. — Скажем завтра. — А если он будет в бешенстве? — Он будет в бешенстве. Но потом обнимет нас и скажет: «Я всегда знал, что ваша химия — не игра». Чимин рассмеялся. — Ты слишком в себе уверен. — Нет. — Юнги прижал его крепче. — Я просто знаю, что правда рано или поздно выходит наружу. Как и любовь. За окном всходило солнце. В Сеуле начинался новый день — скандалов, заголовков, интервью, которые им предстояло дать. Но сейчас, в этой квартире, не было ничего, кроме них двоих и кошки, которая жевала корм на кухне. — План Б сработал, — сказал Чимин. — План Б всегда срабатывает, — ответил Юнги. — Потому что План А — это притворство. А План Б — это мы.