Продажная девка капитализма

Дочурка американского дипломата стояла на лестничной клетке с таким видом, будто явилась на торжественный приём в собственную честь, не меньше. Увы, в московских коммуналках приёмов не давали, поэтому шерстяное пальто не поражало дороговизной, а впитывало грязь со стен подъезда и вонь паршивого курева. Желтушный свет единственной лампочки портил неизменно броский макияж, превращал лицо в восковую маску, но Эмили улыбалась с привычным нахальством, не сомневаясь в своём праве тут находиться. Какого-то чёрта эта нелепая картина оказалась для Ани меньшей неожиданностью, чем ей бы хотелось. За спиной послышался шум: любопытным соседям не терпелось взглянуть на главный предмет сегодняшних сплетен, и она быстро выскользнула наружу, закрывая дверь. — Ты с ума сошла? Незаметно я тебя не проведу. — Да лан-н, вчера, — с хитрой улыбочкой развязала пояс пальто Эмили, — тебя это как-то не волновало, — и непринужденно распахнула длинные полы, открывая ноги. Хорошие такие ноги. До ушей, с деланной скромностью затянутые в чёрные колготки. Кожаная мини-юбочка оставляла на виду примерно всё, и полные блестящие бёдра так и манили их шлёпнуть. Отличный наряд, чтобы повторить вчерашнее. Аня сглотнула, вспомнив, как извивалась под ней Эмили, вжатая грудью и лицом в диван, как насаживалась пиздой на её пальцы, а потом вылизала их дочиста, смазав остатки помады. И не забыла несколько раз с ухмылкой цапнуть Аню за руку, мстя за то, что второй та вдавила её щекой в диван, не давая вывернуться. А ведь сегодня всего делов-то: схватить сзади, поставить на колени, придавить весом и скользнуть рукой под колготки. Или разорвать их. Джинсы — прекрасная вещь, как же в них неудобно трахаться! Этажом выше что-то загремело, кто-то заржал, возвращая Аню на землю. — Ты совсем?.. — она покрутила пальцем у виска. — Напрашиваешься, чтобы к тебе шпана прицепилась. — Ведь не прицепилась же. Так что, — она подалась вперёд, оказавшись лицом к лицу, понизила голос, — повторим, daaaaa? — и одной рукой расстегнула верхнюю пуговицу Аниной кофты. Та прикрыла глаза. Вот подумала ведь вчера, что тащить принцесску к себе домой плохая идея. А теперь эта дура решила, что может спокойно светить люксовой фирмой в их-то районе… И соседи тоже заинтересовались интуристочкой… Но ёб твою мать, кто бы не повелся на обтянутую мокрой от снега джинсой задницу и розовые щёчки? …Пальчики настойчиво спускались ниже, продолжая расстегивать кофту; как бы нечаянно зацепили вырез платья; скользнули по натянутой на груди ткани, задев лифчик. На шее чувствовалось дыхание Эмили. Блядь, соседи! Аня выдохнула сквозь зубы и резко оттолкнула проворную девчонку. Получив в ответ обиженную мордашку, метнула выразительный взгляд на дверной глазок. Эмили, не мешкая, вскочила на цыпочки, заглядывая в отверстие. — Темно, — отрапортовала она с плохо скрытым облегчением и обернулась к Ане, закрыв глазок ладонью. У той ослабли ноги: да быть не может, чтобы их пронесло! Времени закрыть заслонку не было, но ведь и за менее приметными личностями на лестничной клетке всегда шпионят; чтобы за целой американкой — и не следили? — Продолжим у тебя? — Не после того, что ты тут устроила. Если соседи узнают, что я сплю с бабами, мне житья не будет. Эмили задумалась, надув губы, и вдруг засмеялась, толкнув Аню кулаком в плечо: — Скажешь, что ох-ах, коварная капиталистка задурила тебе голову. А так ты верна Партии и собиралась читать мне Маркса. Хватит трусить, никто нас не видел. Несколько секунд девушки буравили друг друга взглядами. По-хорошему, Эмили следовало выгнать. Может, поиграть в благородство и проводить до метро. Или вызвать такси (за её же счёт, конечно). По-плохому… выглядеть трусихой в её глазах не хотелось. Хотелось секса. В конце концов, вдруг им и правда повезло? Наконец Аня жёстко сказала, взявшись за ручку: — Натяни юбку пониже и прекрати улыбаться. И не веди себя так, будто хочешь с ними общаться. Сто баксов, что Эмили нагло ухмыльнулась ей в спину. — Заняться больше нечем? — холодно бросила Аня, входя в квартиру. — Дайте пройти, она по делу. Люди плотнее прижались к стенами, невзирая на скопившиеся тазики, шкафчики и прочее барахло. По лицам было не понять, спалили их или нет. — Prive-et! — пропела сзади Эмили, наверняка помахав рукой. Аня втянула её внутрь под нестройный гул приветствий и на корню пресекла поползновения: — Вы что, в зоопарк пришли? На обезьянку посмотреть? Всё, разошлись! На счастье, пальто и сапоги Эмили скинула шустро, и ну да, конечно мужчины оценили затянутые в капрон ножки. Они бы и сиськи взглядом съели, но ей хватило мозгов надеть закрытый свитер. Подмывало сцапать любовницу за шкирку и быстро-быстро скрыться от любопытных глаз в своей комнате, но пришлось спокойным шагом провести её по мучительно длинному коридору мимо хлама и внимательных лиц. Аня выдохнула, только захлопнув и мигом заперев дверь в свою комнату. И для верности задвинув щеколду, оставшуюся от прошлых жильцов. Сзади фыркнули, а потом откровенно засмеялись: — Боже, незаметно ты меня точно не провела! — Конечно, потому что ты выглядишь как шлюха, — закатила глаза Аня. Затем шагнула к Эмили, стремясь прижать к стене. — И ведёшь себя так же. На последнем слове она попыталась рывком вцепиться в копну завитых волос, но Эмили проворно увернулась, умудрившись шлёпнуть Аню по протянутой руке. — А секса не будет, — чирикнула она, подтягивая юбку повыше. Аня обомлела. Перед глазами уже стояла шикарная картина: Эмили на коленях, с оттянутой назад головой; на зубах чувствовалась тонкая кожа на шее, опьянение от того, что лишь внутренный запрет мешает ей выдрать кусок мяса… И всё вдребезги! — Skhuyali? — А я не шучу, — Паршивка небрежным движением уселась на диван, раздвинув ноги так, что ещё чуть-чуть — и не будь на ней колготок, Аня б рассмотрела лайкровые трусики. — Вот это, — она подняла руку, красноречиво пошевелив пальцами с ядрёно-розовыми ноготками, — ты в меня совать не будешь. — Не буду? — Угу. К лицу прилила кровь. — Тогда какого хуя ты устроила это шоу? Девчонка, чувственно изогнувшись, сползла ниже, сделав задумчивое лицо. Свитер смялся, обнажив кусочек кожи на боку. В два шага Аня пересекла комнату, а затем вклинилась коленом между ног Эмили; ухватив её за плечи, завалила набок по спинке дивана; нависла, глядя в насмешливо прищуренные глазищи — и поняла, что та без труда стиснула её ногу бёдрами, не давая смять коленом промежность. — Вчера ты требовала моих пальцев ещё. — Толчок. — И ещё. Эмили неспешно, не отводя взгляда, лизнула свою ладонь снизу вверх, оттянула пальцами нижнюю губу. — А это ты забыла? — Пальцы скользнули в рот, но Эмили тут же достала их, чмокнув шлюшьими полными губами. Блеснула слюна, живо напомнив кончу. Воспользовавшись заминкой, она обрисовала ладонями Анин подбородок и… С грохотом сбросила их обеих на ковёр, одним махом оседлав любовницу и крепко перехватив её запястья. — А ну тихо там! — грохнули кулаком в стену. — Да просто стул упал! — после заминки крикнула Аня. — У самих телек орёт! В ответ ругнулись, но она уже была занята. Попытка вывернуться из-под Эмили провалилась: задницей та непреклонно давила на живот, коленями стиснула бока, а дёргать руками было бесполезно — железность её хватки Аня уже проверяла. Удалось только неубедительно толкнуть нахалку коленом в спину, нелепо задрав ногу и едва не потеряв тапок. Сволочь. Не она же лежит спиной на холодном полу, и не ей сейчас отдавят все органы! С другой стороны, не об неё сейчас трутся пиздой, и не перед её лицом трясут сиськами. — Смотри! — Эмили поднесла к Аниному лицу её же руки. — Это не маникюр, это — как ты там говоришь? — pizdets. Я же сказала, не дам в себя совать такую хрень. Ах, ну вроде сказала… пока слизывала саму себя с этого «пиздеца», ради которого Аня вчера ебалась с купленным из-под полы польским лаком. — Хочешь сегодня делать всю работу собственными пальчиками? — Я хочу переделать вот это всё, — тряхнула чужими руками Эмили. — Нормальным лаком. Я принесла свой. Аня невольно пригляделась к ногтям дипломатской дочки: сочно-малиновые, даже с перламутровым отливом. Собственный бледно-розовый лак, кое-как оживлённый красными чернилами, откровенно проигрывал. Ещё и скалываться начал… — Похожего на твой нет, но есть красный, фиолетовый с блёстками, синего мало, чёрный… Хотя не, тебе чёрный не пойдёт. — Синий, говоришь? Охренеть, даже Оля такой из Турции не привозила! Стоило переоценить приоритеты. — Ладно, показывай.

***

Остановись на фиолетовом. — Шик, тебе под цвет глаз будет! Немного округлый флакончик с широким белым колпачком удобно лежал в ладони. OPI. Незнакомое название. — Хорошо блестит, — заметила Аня, крутя его в пальцах. Густая жидкость нехотя переливалась туда-сюда, мерцая как дождик на ёлке. — Ты ещё на солнце не видела. Вообще космос! Эмили жестом потребовала руки на стол и придвинула лампу ближе. Затем извлекла из косметички бело-розовую бутылочку и ватные диски, щедро смочила их резко, но немного сладко пахнущим средством и выжидательно уставилась на Аню. Та вдруг почувствовала себя униженной. — Я сама могу лак снять. — Даже знать не хочу чем. Руки. На стол, — отчеканила Эмили. Пришлось подчиниться. Эмили отточенным движением взяла её за запястье, а большим пальцем другой руки прижала холодный диск к ногтю. Ме-едленно протёрла вниз; вверх; сделала пару кругов по часовой стрелке, пару против. Снова прошлась вверх-вниз, холодя кожу рядом. Приступила к следующему пальцу… Хотелось сбежать за тридевять земель. Ситуация была до обидного обычной. Сёстры красили ей ногти точно так же, она им тоже — ничего особенного. Ладно бы хоть грудь гостьи было видно, но нет, свитер прятал всё, и даже сочные ляжки оказались скрыты углом стола. И всё-таки отвлечься от держащей её горячей руки не получалось. Эмили командовала то расслабить пальцы, то повернуть кисть, то невольно щекотала ладонь, перехватывая Аню поудобнее. Приходилось сосредотачиваться на своих ощущениях, чувствуя себя школьницей, которую мальчик впервые взял за ручку. Девчонка же с тем же успехом могла бы красить модель самолёта: она болтала ни о чём, скрипела табуреткой, иногда прикусывала кончик языка и ни о чём не думала. К счастью, американская жидкость для снятия лака сломила сопротивление польского лака и советских чернил в два счёта. Аня почти вздохнула свободно, но Эмили невинно улыбнулась, что надо счистить всё, и, вооружившись свежим диском, начала тщательно тереть ногти с боков. Наконец она отбросила со лба кудри и, даже не взглянув на фиолетовый флакончик, выудила из косметички ещё один, с прозрачным содержимым. — Основа, — ответила она на немой вопрос Ани. — Чтоб всё зашибись держалось. Потом подхватила с пола свой рюкзак и начала рыться там. Опыт подсказывал, что Эмили с равной вероятностью может извлечь оттуда банку колы, «мишек косолапых», игровую console, комикс, «массажер» непристойной формы, клубничную смазку и значок энного съезда КПСС с профилем Ленина. Однако на этот раз улов ограничился тканевой резинкой, которую она одним махом завязала. Хвостик получился кривой, и пряди покороче сразу же выпали, завитками спускаясь на лоб и шею. Эмили снова склонилась над руками Ани, и она с гордостью заметила следы своих пальцев на коже. За стеной бормотал телевизор. На кухне звякнула кастрюля, кто-то прошёл по коридору. Мальчишки из комнаты напротив снова с криками делили игрушку. Пахло тушёной капустой, тянуло сухим жаром от батареи. А посредине всего этого дипломатская дочка старательно играла в маникюрщицу. У Ани возникло смутное подозрение, что «коварная капиталистка» действительно дурит ей голову. Ничего двусмысленного та не делала, но внимание к деталям было не в её характере. Кто вообще стирает лак не на раз-два, а так, будто ласкает то место между складками промежности? Кто мажет незаметную никому основу настолько медленно? В конце концов, какая нормальная девка — тем более дипломатская дочка с золотой ложкой во рту — потащится в декабре в мини через пол-Москвы ради возможности скромно накрасить ногти случайной любовнице? — Узор хочешь? Аня оторвала взгляд от золотой серёжки в завитке уха: — Нет. — Даже горошек? — Тем более. — А звёздочки? — А что на мелочи размениваться, давай сразу орла. Я хочу просто и красиво, а не сидеть рисовать три часа. — Леди и джентльмены, в нашей студии сегодня уникальный случай! — голосом телеведущего объявила Эмили, изобразив кулаком микрофон. — Перед нами девушка, которую невозможно прельстить яркими безделицами. Она утверждает, что даже простой горошек на ногтях — это уже слишком. И это в наше время, когда школьницы клеят себе ногти самых диких расцветок и с любыми мыслимыми рисунками! Скажите, как вам удаётся сохранять такую стойкость духа вопреки всем веяниям моды? Ваша помада… я видела у вас отнюдь не скромную малиновую помаду — скажите, вам её подбросили? И правда ли, что вы даже румяна не используете?.. — Господи, заткнись уже, — беззлобно прервала её Аня. — Не бывать тебе Донахью. Эмили цокнула языком. Прищурилась, оценивая результат своих непомерных усилий, — и поднесла Анину руку к губам. Замерла на долю секунды, с полуулыбкой глядя ей прямо в глаза. В её собственных плясали почти видимые бесенята. Поцелует? Но она лишь невесомо подула на пальцы. Тёплый воздух скользнул по коже, обжёг натянутые нервы… И всё. Блядь. Воображение тут же услужливо дорисовало, как Эмили касается губами костяшек, запястья, плавно (нет, лучше страстно!) оставляет дорожку поцелуев по всей руке, чтобы жадно укусить плечо или оставить засос на шее. Какая-то киношно-театральная чушь, но от этой чуши сводило ноги и горела кожа. — Это что было? — наконец выдавила Аня, и бесенята сгинули. — Сохнет медленно, — буднично пояснила Эмили, открывая флакончик с лаком. Аня чуть не прижала ладони к лицу. В голове всплывали иллюстрации исторических романов: грациозно изогнутые женские руки в пышных рукавах, принцы-герцоги в полупоклоне, сдержанные, но такие многозначительные поцелуи самых кончиков пальцев… Это было красиво. Совсем не похоже на реальную жизнь, зато очень, очень сказочно. Наверное, именно поэтому подобные фантазии приходилось держать при себе. А ведь как их исполнение было близко! Она почти чувствовала, как прижимаются к коже мягкие, немного липкие от помады губы… — И не жарко тебе в кардигане? Аня с трудом осознала, что пока она плавала в фантазиях и старалась дышать ровно и глубоко, Эмили успела накрасить ей половину ногтей на руке. — Что? — Алё, Земля вызывает! Ты меня вообще слушаешь? У тебя батареи шпарят просто адски. Я сейчас сварюсь. Не дожидаясь ответа, она подошла к окну и легко забралась на подоконник между горшков с цветами. Форточка поддалась не сразу, и Аня успела снова полюбоваться на ножки, которыми Эмили пробила себе дорогу в дом. Если обнять за колени сзади и стащить вниз, то она даже сопротивляться не сможет… Но тут рама хрустнула, и в лицо ударил холодный, пахнущий снегом и бензином воздух. Эмили довольно выдохнула и уселась на подоконник, свесив ноги. Чуть подумав, стянула свитер и бросила его куда-то в сторону дивана. Это был удар ниже пояса. Под свитером оказалась куцая облегающая маечка с каким-то логотипом; под маечкой же не оказалось ничего. Соски непристойно натягивали ткань, бретельки чудом держали полную грудь. Аня машинально поднялась, но её тут же остановил решительно направленный на неё палец: — Стоять! — Эмили размашисто подошла к ней и ткнула в грудь, заставляя сесть обратно. — Смажешь лак — ничего переделывать не буду! Будешь как дура с тремя накрашенными ногтями ходить. Аргумент был весомый. Сиськи перед самым лицом тоже. Но сиськи никуда не денутся, а вот крутой лак… Первый слой был докрашен как в тумане, Аня почти не любовалась ярким цветом. Поверх собственной руки было невероятно удобно разглядывать глубокий вырез и ложбинку грудей, в которой игриво лежал золотой кулончик. Нет, бретельки определённо были чудесные, потому что далеко не всякий лифчик заставлял грудь стоять так, как делала эта майка! А ещё она очень удачно была белой и почти не скрывала тёмные круги сосков. Аня легко воскресила их в памяти: розовые, гладкие, с небольшими ареолами правильной формы — подобное встречалось редко. Слабая надежда на галантный поцелуй разбилась, когда Эмили, закончив с последним пальцем, достала тонкую кисточку и начала прокрашивать ногти с боков. Никогда ещё Аня не была так рада открытой посреди зимы форточке как сейчас, когда рассматривала загорелую шею и крепкие плечи. И пару длинных — собственных — царапин на левом бицепсе. Она незаметно стиснула ноги. — Эй, расслабься, — одернула её Эмили, не поднимая головы. — Брось зажимать пальцы, а то хрень выйдет. — Я спокойна. — Ага, щас. Окей, давай так: я двигаю тебе кисть вправо — ты наклоняешь её вправо. Я влево — ты влево. Типа совместный танец. Усилием воли Аня расслабила руки, продолжая чувствовать, как остальное тело словно заковано в клетку. — Во-о, molodets! — Эмили потрепала её за щеку и взялась за второй слой. Впрочем, и на сей раз она прервалась на середине и со словами «Блядь, неудобно» перетащила табуретку так, что теперь она сидела напротив Ани. Чтобы оказаться достаточно близко для «танца», она непринужденно развела ноги, и Анины колени ткнулись в сиденье табуретки аккурат промеж её бедер. Опять. И опять шансом нельзя было воспользоваться: до подола юбки оставалась жалкая пара сантиметров, но доска не давала продвинуться и на волосок. Эмили сидела как подросток, скрестив лодыжки за ножкой табуретки, и всем своим видом показывала, что плевать она хотела на приличия — главное, что ей удобно заниматься своей невероятно важной задачей. Что вы, она даже не думает, что будь Аня пониже, она бы без труда заглянула в тёмный треугольник зазора между ляжками и подолом! И уж конечно она совершенно случайно забыла про лифчик и совсем-совсем без задней мысли сняла свитер! И… Аня не заметила, как Эмили одним движением вскочила на неё. Только мелькнули кулончик, победный оскал, горящие глаза — и на лицо легла широкая повязка. Не осталось ничего, только узкая полоска света около носа, и та — только если до боли скосить глаза. Ну наконец-то! Что ж, подыграем. Аня коснулась затянутых в колготки бёдер: прохладная ткань, а под ней — напряжённые от стояния на стуле на коленях мышцы. И жирок, жирок, который надо ущипнуть! Она было скользнула к юбке, но Эмили перехватила её кисти, развела руки в стороны. — Анечка, дорогая, — тоном разочарованного родителя укорила её она, — лак ещё мокрый. — Мокрая тут только ты, — отшутилась Аня. — М-м, — задумчиво протянула Эмили. Кажется, она пожала плечами. Наверняка ещё прикусила губу, обнажив верхние зубы. Затем она плотнее сжала коленями Анин зад и с силой потёрлась промежностью о её ляжку. Аня чуть не охнула: каждая складка прекрасно ощущалась даже через одежду. — Не-а, — заключила девчонка. Она обвила Аню руками за шею и принялась возиться с узлом повязки, то и дело дёргая волосы. — Лжёшь, — пробурчала Аня, поворачивая голову, чтобы не задохнуться носом в грудь. Пахло цитрусовым шампунем. — Ни разу. Это ты при виде меня из штанов выскакиваешь. А я… Аня, не слушая, впилась губами в солоноватую гладкую кожу над вырезом майки и начала спускаться ниже, намереваясь укусить сосок через ткань. Эмили зашипела на полуслове — успех! — но тут же резко отстранилась, не дав Ане достичь цели. — Выскакиваешь-выскакиваешь-выскакиваешь! Она схватила Аню за подбородок, запрокинула ей голову. Та сжала губы, отказываясь покорно открывать рот. Руки замерли в воздухе, скованные страхом испортить лак. — Кстати, ещё топ нужен. Так что будь хорошей девочкой и сиди смирно. — Эмили чмокнула её в губы и спрыгнула. Аня выдохнула сквозь зубы, прислушиваясь к возне. Эмили звякнула флакончиками, подвинула косметичку, чем-то тихо зашуршала (салфеткой?)… Теперь, когда девчонка окончательно сбросила маску, Аня расслабилась. В груди пузырился азарт пополам с нетерпением. Она была вольна делать что угодно: сдернуть повязку, вскочить, схватить Эмили, едва та окажется рядом… Она была вольна показать, что Эмили ей не господин — но решила продолжать игру. «Терпение, терпение, мой друг». Взять верх сейчас значило лишиться халявного западного маникюра, подождать — получить и его, и секс. Она знала — лучше, она знала, что Эмили тоже это знает, — что всё зависит лишь от силы её тщеславия, и это знание горячило кровь похлеще любых постельных игр. Послышался ещё шелест со знакомым присвистом. «Колготки», — догадалась Аня. Через мгновение её открытую голень обожгла такая же голая лодыжка Эмили, вновь усевшейся на табуретку. Она плавно, не разрывая контакта кожа-к-коже, перетащила правую ногу поверх Аниных коленей, и вот они оказались в той же позе, из которой Эмили напала на неё. Она со смешками затеяла игру ногами, то покачивая голени Ани туда-сюда, то плотнее зажимая её колени между своих, то щекотно проводя ногтем большого пальца снизу вверх по всей длине икры. Едва не скуля, Аня держала лицо. — Opa! — наконец воскликнула Эмили и, скрестив лодыжки, прижала Анины голени к ножке табуретки. Ни шевельнуться. — Тебе что, пять? — не своим голосом возмутилась Аня. Ей на губы лёг тёплый палец: — Цыц, кляп засуну. Казалось, Эмили тянет время, нанося последний слой. А иногда казалось, что она наоборот работает быстрее, чем прежде. Время тянулось, время сжималось, и существовали лишь темнота, скользящие по кистям пальцы, горячие напряженные икры и дыхание. Своё — предательски рваное, и Эмили, в котором никак не получалось расслышать волнение. Паршивка даже начала мурлыкать до боли знакомый мотив, какой-то западный рок, который Аня никак не могла вспомнить. Руки покрылись мурашками. То лицо холодил зимний воздух, то наваливалась незаметная раньше духота батарей, то празднично пахло цитрусами, а девчонка всё возилась, возилась… Скрипнула отодвигаемая табуретка, и Эмили привстала, уперевшись руками в колени Ани. Щекотно и влажно поцеловала в ямочку, где шея переходит в челюсть, поелозила губами туда-сюда, больно давя на трахею. В ушах и носу зашумела кровь, а Эмили, продолжая прикусывать там, ставить засосы здесь, неспешно развела ноги Ани. Сопротивляться было поздно, да и сил бы сейчас не хватило даже поднять ложку, но она попыталась пнуть опустившуюся на колени Эмили. Мимо. Та приобняла её за голень, целуя колено, потёрлась твёрдым соском, и низ живота свело судорогой. Пользуясь моментом, второй рукой Эмили закатала ей подол платья, и в ушах снова зашумело — уже от стыда. Девчонка не должна была знать, что способна заставить Аню течь против её воли! Но было поздно. Она увидела и мокрые трусы, и липкие изнутри бёдра. Аня откинула голову, стиснув зубы и чувствуя, как горит лицо. Напрягшаяся складка того места болезненно тёрлась о ткань. — Только я, da? — Pizda, blyad! — не выдержала Аня. — Давай уже! Щека Эмили, прислонённая к бедру, затряслась от смеха. Чертовка, да прекрати тянуть резину, тебе ведь самой не терпится начать! Она погладила внутреннюю сторону бедра и самого паха круговыми движениями втёрла в кожу скользкие соки. А затем — да неужели! — поддела резинку трусов. Аня сползла на стуле ниже, приподнялась, давая себя раздеть. Избавившись от белья («О, а по понедельникам у тебя розочки.»), Эмили надавила пальцами прямо в складку между пиздой и бедром и вдруг защекотала. Щекотки Аня не боялась, но после затянувшихся ласк и прямо там, то и дело цепляя волоски… Всё сошлось в одну точку, в один комок нервов внизу живота — и внезапно совсем рядом тело взорвалось болью. Она вскрикнула, невольно попыталась вывернуться, но Эмили держала крепко, не переставая ласкать губами оставленный близ паха укус. Аня словно своими глазами видела, как та слизывает смазку, как блестят от слюны её губы. Наверняка она сейчас смотрит ей в лицо испытующим взглядом, ловит каждый жест… …ждёт момента, чтобы прильнуть губами к пизде. Полубессознательно Аня подалась ей навстречу. Совместный танец, да. Но лишь только лак высохнет, она намотает на кулак тугие кудри и уж покажет, чёрт возьми, уж покажет этой принцесске, кто контролирует ситуацию!