Пожалуйста, не умирай

Чеслав любил резать. Это было его маленькое удовольствие. Тёмное, запретное, но — честное. Не людей — людей он любил допрашивать, и это было искусством другого рода. Там он получал власть над волей, над разумом, над страхом. А здесь — власть над плотью. Над тем, что было когда-то живым, а теперь превратилось просто в мясо. Кусок биоматериала, который можно вскрыть, разобрать на части, залить формалином и забыть. Мутантов. Тварей, которых привозили с поверхности, из тоннелей, из заброшенных веток. Бывших людей, которые хапанули слишком много радиации и больше собою не являлись. Он их разделывал в своей личной лаборатории при Берилаге. Изучал. Потрошил. Выбрасывал в расход. Это был ритуал. Чистка. Разгрузка головы. Когда руки по локоть в чужой крови, мозги отключаются. Остаётся только рез, хруст, запах — и ни одной мысли о том, какого хера он здесь сидит и зачем всё это. ЧК делал это и сам. Конечно, ради научного интереса. В целях изучения мутаций. Ради пользы для Красной линии. На самом деле — ему просто нужно было иногда выпускать пар. Кровь, скальпель, тишина, ощущение власти — полной, абсолютной власти над тем, что лежит на столе. Иногда, когда какой-то из заключённых мутантов позволял себе слишком много, можно было и его вскрыть. Живого, пока он ещё дёргается. Пока видит, чувствует, понимает. Когда сознание угасает в последнем вздохе вместе с последним разрезом — это был пик. Эйфория. Никакой наркотик не давал такого кайфа. Сегодня привезли новую тварь. Жаль только, что мёртвую. Крупную, с перепончатыми лапами и длинным хвостом. Дохлую, но свежую — только что прибили на поверхности, пока она жрала труп неудачливого сталкера. ЧК смотрел на неё, и в груди разливалось знакомое тепло: руки чесались. Хотелось начать. Сейчас. Немедленно. Волынов подготовил инструменты. Корбут надел перчатки и старый кожаный фартук, покрытый бурыми пятнами, которые не отстирывались. От пятен пахло засохшей кровью — запах, который он любил. Надел их с наслаждением, потянул резинку на запястье, чтобы сели плотнее. Из лаборатории выгнали всех, кто не был нужен. Остался только Волынов. И она. — Ты чего здесь? — спросил ЧК, увидев Катю. Голос его был холодным, но внутри ворохнулось раздражение. Лишние глаза. Лишние уши. Ему мешали. Она стояла у стены, прижимая к груди стопку книг. Тонких, старых, с выцветшими обложками — медицинская литература, которую Волынов нашёл на складе и отдал ей «почитать». Голубые глаза, которые смотрели прямо на Корбута и без страха. — Волынов сказал — посмотрю, — ответила Катя. — Учусь. Комендант прищурился в поисках доли сомнения или страха во взгляде заключённой, но она смотрела твердо, уверенно. Скула Чеслава слегка дернулась. — Учись, — разрешил он, отворачиваясь к столу. — Но не мешай. И стой там, как статуя. Будешь мешать — выгоню. Он не ждал ответа, он поставил точку. Тварь лежала на спине, разинув пасть, полную жёлтых клыков. Глаза — мутные, мёртвые, с бельмом на правом. Из живота торчал обломок арматуры — от неё, наверное, и сдохла. ЧК провёл пальцами по её брюху, по холодной, липкой коже, ощущая под пальцами бугры — там, где разрослась мышечная ткань. Он коснулся обломка арматуры, нажал — из раны выдавилась густая чёрная жижа. Хорошо. Значит, свежая. Комендант взял скальпель. Сначала просто подержал его в руке, чувствуя, как металл нагревается от тепла пальцев. Потом наклонился и начал. Резал он быстро. Экономно. Не для красоты — для дела. Сначала — вдоль грудины. Скальпель вошёл в кожу с лёгким хрустом, как в плотную бумагу. Потом — рёбра. Треск, хруст хрящей. Он работал руками, раздирая края раны в стороны, вскрывая грудную клетку, заглядывая внутрь. Там, в темноте, лежало сердце — большое, тёмное, с тромбами в сосудах. Он взял его двумя пальцами, вытянул наружу, осмотрел. Вес. Размер. Пощупал. Отрезал. Положил на тарелку. Потом — брюшную полость. Скальпель пошёл вниз, по старой памяти, оставляя за собой ровный, аккуратный разрез. Запах ударил в нос — тухлятина, сладковатый привкус разложения. ЧК вдохнул его с удовольствием. Для него это был запах работы. Запах порядка. Катя смотрела. Она не мешала. ЧК заметил это сразу. Стояла у стены, прижимая к груди книги, как студентка перед экзаменом. Не дышала ему в спину. Не задавала вопросов. Не отворачивалась. Только смотрела. Он чувствовал её взгляд — не липкий, не испуганный. Внимательный. Цепкий. Как у ассистента, который запоминает всё. Он думал — сейчас начнёт. Спросит, зачем он это делает. Или скажет, что это жестоко. Или просто охнет, когда он раздвинет рёбра и оттуда, изнутри, польётся чёрная слизь, которую нельзя остановить. Она не охнула. ЧК продолжил. Он раздвинул края раны шире, открывая внутренности полностью. Посмотрел на лёгкие — тёмные, спавшиеся, в пятнах. Что-то не так. Но это не важно. Он не лечить сюда пришёл. Он взял ножницы, начал разрез за разрезом — лёгкие, печень, почки. Каждый орган он вынимал, осматривал, взвешивал в руке. Кровь текла на стол, капала на пол. ЧК размазывал её по инструментам, по перчаткам, по старому фартуку. Ему было приятно. Чувственные ощущения: тепло, скользкость, влажность. Пальцы в чужой крови. Он ощущал себя богом. Создателем. Режиссёром этой плоти. Тварь была крупной — перепончатые лапы, длинный хвост, покрытый чешуёй. Кожа серая, толстая, с наростами, из-под которых, когда резал, сочилась жёлтая жидкость. ЧК бросил недовольный взгляд на Катю. Она стояла, не двигаясь. Только глаза перебегали — с его рук на стол, со стола на инструменты, с инструментов снова на его руки. Она не смотрела на тварь. Она смотрела на него. На его перчатки в крови, на его лицо, на сосредоточенную складку между бровями. «Всё равно, — подумал ЧК. — Или делает вид. Или она такая же, как я». Он вернулся к работе. Вскрыл брюшную полость глубже. Кишки вывалились наружу — сизые, скользкие, с какими-то тёмными сгустками внутри. ЧК взял их в руки, потянул, разматывая, как клубок. С каждым движением он чувствовал сопротивление — ткани были ещё упругими, свежими. Хорошо. Приятно. Он усмехнулся, вынимая кишечник целиком и бросая его в ведро. Волынов протянул зажим. ЧК взял, не глядя. Тварь была беременна. Он заметил это не сразу — сначала, когда вскрывал, подумал, что это обычные опухоли. Но когда добрался до матки, понял: там было что-то другое. Маленькие, с перепончатыми лапками, размером с крысу, лежали в матке, сжавшись в комки, слепые, ещё не родившиеся, но уже мёртвые внутри мёртвой. ЧК улыбнулся. Улыбка была короткой, кривой — почти звериной. — Это удача, — сказал он Волынову. — Будут для изучения. Хороший материал. Он вырезал одного, положил на тарелку. Потом второго. Третьего. Каждый раз — пальцами, осторожно, стараясь не повредить. Это были его трофеи. Его добыча. — Исследуем потом, зафиксировать, — сказал Волынову. — Есть, — ответил старик. ЧК поднял голову. Посмотрел на Катю. Она смотрела на него. Не на тварь, не на зародышей. На него. На его руки, на лицо, на шрамы, которые были видны из-под закатанных рукавов. На то, как мышцы напрягались под кожей, когда он сжимал зажим. ЧК нахмурился. «Что она там высмотрела?» — Ты всё ещё здесь, — сказал он. — Вы не выгнали, — ответила Катя. — Выгоню, если захочу. Она молчала. Не спорила. Но и не уходила. ЧК снова взялся за скальпель. Потрошил дальше. Сердце — уже на тарелке. Лёгкие — вынуты, взвешены, отложены. Печень — тёмная, с прожилками. Он резал её, любуясь, как нож входит в неё легко, почти без сопротивления. Он работал молча. Сосредоточенно. Волынов подавал инструменты. Катя стояла у стены. Он забыл о ней. Или почти забыл. Кровь на перчатках. Скальпель в руке. Тишина, нарушаемая только хрустом хрящей и редкими командами Волынову. ЧК чувствовал, как внутри разливается тепло. Знакомое. Приятное. Он занимался тем, что делал лучше всего. Тем, что приносило ему удовольствие. Тем, за что его ненавидели, боялись и — иногда — уважали. Он делал это с любовью. И с наслаждением. Когда операция закончилась, ЧК снял перчатки, бросил в ведро. Они упали с глухим шлепком, как мокрые тряпки. Он стянул фартук — кожаный, в бурых пятнах, которые не отстирывались. От него пахло кровью, смертью и чем-то ещё — сладким, гнилостным, что въелось в кожу навсегда. Он повесил фартук на крюк, у двери, и вытер руки о тряпку, лежащую на столе. Волынов начал убирать инструменты — складывал скальпели в лоток, зажимы в дезинфектор, ножницы в отдельную коробку. Работал молча, сосредоточенно, не глядя на ЧК. Знал: после вскрытия комендант взбудораженный. Лучше не лезть. Катя не уходила. Она всё ещё стояла у стены, прижимая к груди книги, но теперь её поза изменилась. Не застывшая статуя — человек, который ждёт. Что-то в ней было другое. ЧК не мог понять, что именно. Какая-то тишина в ней. Не пустая — наполненная. Как комната, в которой закрыли окна, но свет всё равно проникает через щели. — Ты чего? — спросил ЧК, не оборачиваясь. Голос его был ровным, но в нём звучала усталость, которая приходила всегда после вскрытия. Физическая усталость, переходящая в пустоту. — Жду, когда вы скажете, что можно уйти, — сказала Катя. ЧК усмехнулся. Коротко, сухо. «Послушная, — подумал он. — Или просто хитрая». Он повернулся к ней. Его стеклянный глаз смотрел в пустоту, живой — на неё. — Можешь идти. Она повернулась, сделала два шага. Потом остановилась. В проходе было темно, и её фигура на мгновение замерла в проёме, как тень между двумя реальностями. Уже взявшись за дверную ручку, она произнесла — негромко, почти шёпотом, но так, что он услышал: — У вас руки не дрожат. ЧК обернулся. — Что? Она стояла в дверях. Ее голубые глаза смотрели прямо, без страха. В них было что-то, что он не мог расшифровать. Не восхищение. Не страх. Скорее — профессиональный интерес. Как будто она смотрела на него не как на человека, а как на механизм, который работает идеально. — Когда режете. У хирургов-новичков дрожат. ЧК помолчал. Он смотрел на неё, изучая каждую деталь: тонкие пальцы, бледная кожа, острые скулы. Что-то в ней было не так. Слишком спокойная. Слишком уверенная. Как будто она уже знала исход всех событий, которые ещё не произошли. — Я не новичок, — сказал он. — Вы — мастер, — ответила Катя. — Мне хотелось бы поучиться. Она вышла. Дверь закрылась за ней с лёгким скрипом, оставив ЧК одного. Он стоял, глядя на дверь, и чувствовал, как на лицо натягивается улыбка. Не широкая — небольшая, одними уголками губ. Кривая, почти злая. Улыбка садиста, который увидел новую игрушку. «Может, научу при случае...» Он вымыл руки, умылся сам, смывая наваждение. Вода была холодной, ржавой, но смывала кровь хорошо. Он смотрел на свои руки, на струи воды, которые стекали с пальцев, розоватые от остатков крови. Пальцы — длинные, белые, с мозолями от пистолета, от скальпеля, от пера. С детства не дрожали. Ему было пять, когда он впервые взял в руки нож. Отец тогда сказал: «Если боишься, не режь. Если режешь — не бойся». Он не боялся. Никогда. ЧК вернулся за стол. Взял перо. Начал писать рапорт о расходе провизии. Цифры не лезли в голову. Он переписал строку трижды, прежде чем понял, что снова смотрит в одну точку. Перед глазами — её взгляд. Не испуганный, не брезгливый. Внимательный. Как у ассистента, который запоминает каждое движение. Как у хирурга, который изучает технику коллеги. Он вспомнил, как девушка смотрела на его руки. Ни разу не отвела взгляда. Даже когда он вынимал зародышей с перепончатыми лапками. Она смотрела. «Интересно, — подумал ЧК. — Что она видит? Что она чувствует?» Он отложил перо. Посмотрел на карту старой Москвы. Город, которого больше нет. Он никогда не видел его. Только на старых фотографиях, которые попадались в развалинах. Это был другой мир. Другой век. А эта девчонка — она оттуда. Из того мира. Она пришла к нему, в его мир, в его Берилаг, и сказала: «Поучите меня». Как будто он — учитель. Как будто он — мастер. А она — ученица. «Может, научу, — подумал он. — Но сначала — посмотрю, чего ты стоишь». *** Катя сидела на табурете в лазарете, сжимая в руках тонкие книги с выцветшими обложками. Не читала. Смотрела в стену. Перед глазами — его руки. Сильные, жилистые, с чёткими венами. Как он держал скальпель — уверенно, без дрожи. Как нажимал на лезвие — спокойно, почти нежно, как будто разделывать тварей было для него обычной рутиной. Как вынимал зародышей из мёртвой матки — аккуратно, как будто это были не слепые уродцы, а драгоценные образцы для исследования. «Красивый, — подумала она. — Злой. Опасный. Но красивый». Она обхватила колени руками, прижалась подбородком к книге. В лазарете было тихо. Только где-то далеко капала вода — мерно, как метроном, как сердце. «Что-то в нём есть, — подумала она. — Что-то, чего я не понимаю. Что-то, что я хочу понять». В дверях появился Волынов. Старый, сутулый, с грязным халатом. — Ты чего тут сидишь? — спросил он. — Поздно уже. Иди в камеру. Катя лишь кивнула и поднялась. Поправила книги. Пошла в камеру. По пути остановилась у решётки, где сидел старик с седой щетиной. Он спал. Катя постояла несколько секунд, глядя на него. «Завтра, — подумала она. — Завтра будет новый день. И, может быть, я узнаю, зачем я здесь». Она прошла дальше. В камере было холодно. Свет — тусклый, жёлтый. Она легла на железную койку, сжалась в комок. Закрыла глаза. Перед ними — его руки. Сильные.