Пожалуйста, не умирай

Незаметная дверь посреди станции вела в коридор, который никто не охранял. Охрана здесь документы не проверяла — всех знала в лицо, утро могло пройти. ЧК мог. Он нырнул внутрь, привычно пригнув голову под низкой притолокой. Коридор был узким, с облупившейся штукатуркой, пахло сыростью и старым табаком. Лампы мигали — то ярче, то тусклее, как будто и они устали работать. В зале совещаний было накурено. Дым висел в воздухе плотным слоем, как предвестник беды. Москвин восседал в центре — маленький, лысый, с цепкими глазами, которые смотрели на всех с подозрением. Он всегда выглядел так, как будто знал что-то, чего не знали другие. ЧК занял своё место — не в первом ряду, ближе к выходу. Он не любил быть в центре внимания. Он любил наблюдать. Раскрыл папку. Стандарт. Отчёты о состоянии станции, о расходе патронов, о количестве заключённых, о выданных пайках. ЧК докладывал сухо, без эмоций. Цифры. Скука. Москвин кивал, не слушая. Он смотрел на ЧК, но видел не его, а другого человека. ЧК знал это — он привык к тому, что люди смотрят сквозь него. Потом слово взял другой — из политотдела, с красными нашивками на рукавах. Он был высоким, худым, с лицом, изрезанным морщинами. Говорил он медленно, как будто взвешивал каждое слово. — Товарищи, — сказал он. — Есть новость. ЧК поднял голову. Он почувствовал, как в зале что-то изменилось — воздух стал тяжелее. — На Ганзе замечен вирус. Неизвестный штамм гриппа. В зале зашумели. ЧК не двинулся с места. Только пальцы сжались на краю папки. «Грипп, — подумал он. — Сейчас всех закроют». Ганза была большим торговым центром. Если там началось — значит, это уже не локальная вспышка. Это эпидемия. — Тишина! — Москвин поднял руку. — Станциям Комсомольская и Парк Культуры установить карантин. На остальных станциях — комендантский час. Связь по телефону, следующие собрания отменяются. ЧК молчал. Он смотрел на карту, которая висела на стене. На красные линии, расходящиеся в разные стороны. На станцию «Комсомольская», обведённую жирным кругом. «Комсомольская, — он вдруг осознал. — Она туда шла». Он не знал — зачем. Но знал, что это не совпадение. В метро не бывает совпадений. — Заболевших пока мало, — продолжал политотдел. — Надо их вылечить. Ситуация серьёзная. Москвин обвёл взглядом зал. Его глаза остановились на ЧК на секунду дольше, чем на других. — Вопросы? Вопросов не было. ЧК смотрел на карту. Он думал о ней. О том, что она сейчас на Комсомольской. О том, что там — вирус. И о том, что он не знает, что с ней будет. Катя Она вышла на станцию — и замерла. Гул. Толпы. Свет. Комсомольская была не похожа на другие станции Красной линии. Потолок в мозаиках — счастливых, довоенных, с пионерами и знамёнами. Катя подняла голову, посмотрела на эти мозаики. На улыбающихся детей. На красные флаги. На слова «Слава труду». Тогда это было просто. Теперь выглядело как насмешка. Люстры под потолком давали незаслуженный свет — ласковый, божественный, от которого у Кати заболели глаза. Она прищурилась, но не отвела взгляда. Слишком долго она жила в темноте. Слишком долго не видела настоящего света. Мраморные полы блестели, будто их только что помыли. Вдоль платформы тянулись торговые ряды — не навалом, как на Преображенке, а аккуратно, с вывесками, с ценами в патронах. Здесь было чисто. Здесь было спокойно. Здесь было богато. Люди сновали туда-сюда. Кто-то нёс мешки с припасами, кто-то тащил за собой детей, кто-то просто шёл. Редкий мужчина в чистой рубашке читал газету — настоящую, довоенную, которую, наверное, притащили с поверхности. Женщина в чёрном платке торговала пирожками — пахло так, что у Кати заурчало в животе, хотя шашлык она съела недавно. Она почувствовала голод — глухой, тянущий, как старая рана. «Витрина богатства, — подумала Катя. — Стабильность. Порядок». Она знала, что это только витрина. За ней — то же самое, что и везде. Смерть, голод, страх. Просто здесь это упаковано красивее. Она пошла вглубь станции. Нырнула в боковой проход, где торговые ряды сменялись лавками ремесленников. Оружейники, жестянщики, сапожники. Гомон, звон инструментов, запах кожи и мазута. Катя смотрела по сторонам, ища глазами то, что ей было нужно. Она остановилась у торговки с овощами — сушёные грибы, мороженая картошка, непонятные коренья. — Где здесь доктор? — спросила она. — Иди туда, — торговка махнула рукой в сторону тупика. — За красными флагами. Там лазарет. Катя кивнула. Пошла. За красными флагами было тесно. Узкий коридор, тусклая лампа, очередь из трёх человек. В конце — дверь с табличкой, написанной от руки: «Приём по записи». Катя вздохнула. Прислонилась к стене. «Запись, — подумала она. — В метро». Видимо, это действительно была важная станция. Она не знала, что будет дальше. Но знала, что она здесь нужна. Просто — чувствовала. Очередь была длинной. Катя стояла у стены, прислонившись плечом к холодному бетону, и наблюдала. Люди кашляли — глухо, надрывно, с хрипом. Кто-то держался за грудь, кто-то — за голову. У одного мужика глаза пожелтели, а кожа на лице обвисла, как у покойника. Катя не отводила взгляда. Она смотрела на них, как на учебный материал. Как на пациентов. Доктор за дверью возился долго — слышно было, как он вздыхает, гремит инструментами, переспрашивает. Наконец дверь открылась. Вышел парень — закутанный в платок, с бинтами на руках. Увидел Катю, кивнул. Катя зашла. Доктор оказался старым, с густой седой щетиной, в очках с треснувшей дужкой, замотанной синей изолентой. Фамилии его никто не знал — все звали «док» или «Андреич». Он сидел на табурете, положив руки на колени, и отдыхал. На столе — ампулы, шприцы, грязные бинты. Пахло спиртом и гноем. — Ты кто? — спросил он, не поднимая головы. Голос его был скрипучим, уставшим. — Помощница, — сказала Катя. — Нанялась? — Сама пришла. Доктор поднял голову. Посмотрел на неё — долго, устало. Его глаза, выцветшие, с красными прожилками, встретились с её голубыми. — Много вас тут, — сказал он. — Приходят, смотрят, уходят. — Я не уйду, — сказала Катя. — Посмотрим. Следующая неделя стала для Кати адом. Больные прибывали каждый день. Грипп был странным — не похожим на обычный. Температура подскакивала до сорока, держалась сутками. Люди бредили, метались в жару, а потом впадали в забытьё. Кашель раздирал лёгкие, иногда с кровью. Катя видела, как умирают. Она видела, как они открывают глаза, смотрят в потолок, перестают дышать. Это было обычным делом в метро. Но здесь, на Комсомольской, это ощущалось иначе. Здесь всё было чище, светлее. И смерть здесь была грязнее. Катя работала с утра до ночи. Ставила уколы, промывала раны — у некоторых болезнь проявилась на коже, язвами. Меняла бинты, стерилизовала инструменты, успокаивала пациентов. В Берилаге она делала всё с лёгкостью — руки помнили институт, движения были отточены. Здесь что-то изменилось. Каждый укол давался тяжелее, каждая перевязка высасывала силы, будто не игла входила в тело, а сама жизнь вытекала из неё через кончики пальцев. К концу второго дня она еле стояла на ногах. Андреич заметил, нахмурился, пододвинул стул. — Сядь, — сказал он. — Отдохни. — Надо работать, — ответила Катя. — Сдохнешь — кто работать будет? Катя села. Смотрела на свои руки — пальцы дрожали. Она не могла их остановить. «Почему я так устаю? — думала она. — Раньше было легче». Она не знала ответа. Но чувствовала — это связано с тем местом, где она была, с тем, что она уже не та, что раньше. На пятый день больных стало меньше. На шестой — очередь иссякла. Андреич выдохнул, снял очки, протёр их тряпкой. — Порядок, — сказал он. — Спасибо тебе. — Не за что, — ответила Катя. Она сидела на табурете, обхватив колени руками. Лицо бледное, под глазами — тени. Взгляд — отсутствующий. — Ты молодец, — сказал Андреич. — Такие не задерживаются. — Я не задержусь, — сказала Катя. — Знаю. — Андреич поднялся, пошатываясь. — Пошли, поешь. Еда в лазарете была простой — каша, хлеб, кружка компота. Катя ела медленно, чувствуя, как силы возвращаются. Рядом сидели выздоравливающие — кто-то кивал ей, кто-то просто смотрел. — Спасибо, — сказал один мужик. — Не за что, — ответила Катя. Андреич вышел за дверь. Сказал — сейчас вернусь, у меня для тебя кое-что есть. Катя кивнула. Она не спросила, что именно. Ей было всё равно. Она ждала, пока его шаги затихнут в коридоре. Подождала минуту. Потом встала. Она не колебалась. Не потому, что не доверяла старику, — просто знала: если она сейчас не уйдёт, то не уйдёт никогда. Её руки сами собрали со стола два сухаря и бутылку воды. Сухари были твёрдыми, с хрустящей корочкой — она положила их в карман, рядом с фильтрами, которые Андреич дал ей, но которые она так и не взяла. Бутылку — тоже в карман, торчала горлышком наружу. Она вышла в коридор. Оглянулась — никого. Пахло спиртом и гноем, но она привыкла. Не остановили. Её не остановили. Никто её не видел. Или видели — но не остановили. В метро каждый знал: если человек уходит, значит, у него есть причина. Катя нырнула в тоннель, даже не обернувшись. Темнота обняла её, как родная. Знакомая. Почти уютная. Она слышала только свои шаги и капли воды — кап-кап-кап, как метроном. Как сердцебиение. Сначала ей казалось, что она слышит звук — чье-то дыхание за спиной. Или шаги. Она остановилась, прислушалась. Тишина. Только вода. И сердце. Она пошла дальше, включила фонарь — тусклый, с севшим аккумулятором. Луч выхватил из темноты бетонные стены, рельсы, шпалы. Впереди — развилка. Два тоннеля. Один — на север, к «Комсомольской», другой — на юг, в никуда. Катя остановилась. Посмотрела в оба конца. Потом пошла на юг. Она сама не знала, почему. Может, потому, что ей нужно было идти не туда, где люди, а туда, где пусто. Где можно просто быть. Без вопросов. Без ответов. Впереди была темнота. Андреич вернулся через пять минут. В руках — старый, пожелтевший бинт. Подошёл к столу. Кати не было. Оглянулся по сторонам. Никого. Он положил бинт на стол, вздохнул. — Ушла, — сказал он сам себе.